Аквила    в работе

    – Мы с ним прямо как две колючки: друг об друга колемся, а отцепиться не можем. (с) (ПОВ Лили; 6 курс Мародёров; возможен АУ и ООС)
    Mир Гарри Поттера: Гарри Поттер
    Лили Эванс, Джеймс Поттер, Сириус Блэк, Алиса Лонгботтом, и другие
    Приключения /Любовный роман /Юмор || джен || PG-13
    Размер: макси || Глав: 3
    Прочитано: 5526 || Отзывов: 14 || Подписано: 29
    Начало: 14.11.16 || Последнее обновление: 12.01.18

Весь фанфик Версия для печати (все главы)

>>

Колючки

A A A A
Размер шрифта: 
Цвет текста: 
Цвет фона: 
Глава 1


У каждого из нас хотя бы раз в жизни случается история, о которой впоследствии захочется рассказать детям. Истории могут быть самые разные: о весёлых приключениях или тяжёлых испытаниях, о силе человеческого духа или слабостях человеческого тела, о грандиозном открытии или провале века, о безумцах или гениях, об удивительной встрече, повлёкшей за собой череду удивительных событий, о неординарной личности, изменившей судьбы целого поколения, истории о лучших друзьях, ставших заклятыми врагами, и холодной ненависти, переросшей в горячую любовь. Истории могут быть хорошими или плохими, смешными или страшными, счастливыми или грустными, но всех их объединяет одно – они бережно хранятся памятью и занимают в нашем сердце особенное место.

Именно одну из таких историй я и хочу вам рассказать.

О чём она?

О самом важном, пожалуй.

Нет, я вовсе не имею в виду, что мы шли по улице, я увидела его в толпе, мы встретились глазами, время остановилось, как в романтических фильмах, заиграла фоновая музыка, и тут я поняла, что он – моя судьба.

Ничего подобного.

Ни в какой толпе я не шла и никакая фоновая музыка там не играла, самый важный человек моей жизни был рядом со мной с одиннадцати лет, и при взгляде на него меня посещала одна единственная мысль – «Мерлин, что за идиот».

Как этот идиот умудрился стать моей судьбой, спросите вы?

Очень... сложно.


***
В тридевятом царстве в островном государстве, за бескрайним океаном и двумя проливами жила была я.

Назвали меня в честь бабушкиных любимых лилий, наградили папиной щербинкой между передними зубами и мамиными волосами цвета рябины. От кого мне достался ядовитый язык, скептический склад натуры и водянистые бледно-зелёные глаза с поволокой, как у русалок – загадка, скрытая за семью печатями.

Но я подозреваю, что от дедушки.

Нет, мой дедушка вовсе не был русалкой. Он был одним из партнёров банка «Тафт и Фланнаган», имел приличное состояние и привычку курить кубинские сигары, хотя о нём в нашей семье вообще говорить не принято. Через четыре года после рождения мамы он забрал их чёрного пальмового попугая Пуаро и укатил на континент – к мадемуазель Магали Клеман, французской танцовщице кабаре, с которой познакомился в одну из своих деловых командировок.

Я сужу о нём только по красноречивым бабулиным ругательствам и их старым фотографиям, мне шестнадцать, у меня практически отсутствует грудь, и я самая настоящая волшебница, умеющая взмахом палочки превращать людей в лягушек.

Так что, если подумать, отсутствие груди не такой уж и большой недостаток, верно?

Когда я стану великим зельеваром, то сварю зелье, которое и вовсе от него избавит. Женщины всего мира, не отчаивайтесь, спасение близко. Стоит только подождать пару лет, пока ваш спаситель закончит школу. Потом еще пару – пока накопит нужную сумму на лабораторию, подрабатывая у Флориана Фортескью, великого создателя волшебного мороженого. И еще несколько на: многочисленные эксперименты, рабочий стол с исписанными бумагами и со злости скомканными, бессонные ночи и выдранные клоки рыжих волос, депрессию от осознания, что все школьные подружки повыскакивали замуж и понарожали детей, когда я ещё девственница, обручена с наукой и рожаю продукты мозговой деятельности, а не репродуктивной, бюрократические проволочки с разрешением на тестирование, сжигание лаборатории от злости и отчаяния, психологическая реабилитация в больнице Святого Мунго, кредит в Гринготтсе под сумасшедшие проценты для попытки номер два, новые эксперименты, новые тестирования, празднование успеха, затянувшееся на неделю, защиту проекта перед Министерством Магии, получение патента, бюрократические проволочки с разрешением на продажу…

Что? Ведьма у котла с колдовским зельем – это вам не домохозяйка у плиты с супом: покрошила, бросила, посолила и довела до кипения. Зельеварение – это настоящее искусство. Тонкое, прекрасное и понятное только истинному ценителю. Оно учит, как околдовать разум и обмануть чувства, как разлить по бутылкам известность, как заварить славу и даже как закупорить смерть.

Как увеличить грудь, надеюсь, тоже научит.

Именно с такими мыслями солнечным сентябрьским утром тысяча девятьсот семьдесят шестого года я мчалась в новеньком Форд Эскорт по пути на железнодорожный вокзал «Кингс-Кросс» в Лондоне. Под «Короля дорог» /1/ из колонок и спор родителей о накопившихся квитанциях.

Недовольно урчащий Багз Банни, уныло повесив листочки, ехал рядом в клетке для сов. Недовольно – потому что в последний раз я поливала его две недели назад. Нет, я не из тех, кто вечно забывает поливать цветы, просто в качестве поливки паршивец с некоторых пор воспринимает исключительно шотландский виски. Дома поднялся настоящий скандал, когда мама заметила пропажу алкоголя из домашнего бара – она подумала, что папа снова взялся за старое и что семье грозит очередной кризис. Пришлось с тяжёлым сердцем признаваться, что это не папа, а я. Тогда у мамы случился второй нервный срыв, и пришлось признаваться, что не для себя, а для Багза. Когда мама узнала, что Багз – это мандрагора, которую я ранней весной стащила из садика у Спраут, то у неё случился третий нервный срыв. Она заявила, что мы хотим загнать её в гроб раньше времени, что это настоящий сумасшедший дом, если цветок надо поливать шотландским виски, иначе он завянет, что она не даст больше ни фунта на подобный беспредел, что у неё болит за нас сердце, что мы ни во что её не ставим и много чего ещё в том же духе.

Не признаваться же, что именно я приучила Багза к шотландскому виски и что до знакомства со мной он был одной из самых приличных в мире мандрагор.

Это довольно долгая, но по-настоящему забавная история длиною в месяц, когда я задалась маниакальной целью отучить Багза от ультразвука. Летающие в комнате мухи умерли после первого же крика. Воробей за окном упал в обморок после второго. Тунья не упала, но оглохла после четвёртого. Я продержалась дольше всех – аж целых восемь раз. Короче, идея казалась провальной. До тех пор, пока однажды ночью Багз не вылез из горшка и не убежал. У толстяка – большое пузо и короткие ножки, но бегает он, как оказалось, шустрее меня (правда, куда более неожиданным оказалось, что он вообще умеет бегать). Я тогда ловила его спросонья, в одной майке и трусах с ведьмочками, наставила себе синяков где только можно, близко познакомилась со всей мебелью в доме, но так и не поймала. Обнаружился он сам, на следующее утро – в том злосчастном домашнем баре, где выпил полбутылки дорогущего «Джонни Уокер» и умер от интоксикации. Но когда я, шмыгая носом, относила завернутого в пакет беднягу на помойку, тот внезапно зашевелился, ожил и оказался живее всех живых. Все пять кошек, крутившихся у помойки, попадали в обморок, я оглохла на пару часов, а наполовину глухая миссис Торнтон, выгуливавшая неподалёку своего бульдога, чудесным образом обрела слух.

Через неделю Багз убежал снова. Угадайте, куда.

Тогда-то в голову юного экспериментатора и пришёл коварный план, узнав о котором, все гринписовцы мира распяли бы меня на Биг-Бене – не отучить Багза от ультразвука, а научить использовать по моей команде.

Можно сказать, я споила цветок. Зато теперь моя детка, хоть и имеет некоторые вредные наклонности, не хуже собаки Павлова.


***
Спор родителей о квитанциях заглох только вместе с мотором автомобиля, резко напомнив им о цели путешествия и погружая салон в скорбную атмосферу прощания.

Обняв клетку с Багзом двумя руками, как самое ценное своё имущество, я вылезла на воздух. Подождала, пока пыхтящий папа вытащит большой старый чемодан из багажника, а мама, послюнявив палец, ототрёт его светлые брюки, запачканные колёсиком. С чувством расцеловала обоих, пожурила насчёт квитанций и чтобы не спорили по ерунде, точно два ворчливых гоблина. Пообещала писать раз в две недели, вести себя, как леди, не заставлять их за меня краснеть, и не объедаться сладким до сыпи на руках. Огляделась вокруг, мысленно прощаясь с воспоминаниями о лете, и медленно, с кряхтением, покатила-поволокла чемодан к платформам.

На вокзале пахло нагревшимся асфальтом, выхлопными газами, сигаретами и бургерами из Макдональдса. Редкие пассажиры, пристроив у ног дорожные сумки, читали «Дэйли Телеграф» и пили кофе из бумажных стаканчиков. В телефонной будке щёголь с закрученными в колечки усами громко и патетично признавался трубке в любви, а очередь из трёх человек неодобрительно ворчала ему в спину.

Вместо того чтобы смотреть под ноги, я засмотрелась на пожилого мужчину в широкополой шляпе, кормившего голубей чем-то из пакета, и едва не наступила на одного.

– Ой, прости, пернатик.

Мама шмыгала носом и вытирала глаза носовым платком, папа успокаивающе гладил её по плечу, Тунья, которая как всегда с нами не поехала, пекла дома моё любимое овсяное печенье с кусочками шоколада. Бледно-травяной расцветки автомобиль сверкал на солнце, как начищенный галлеон.

Представляю, какой сейчас на кухне аромат.

– Ну и злись, тупица!

Сестра, называется.

В иной раз чужой человек лучше родного, ей-богу.

Я помахала родителям в последний раз и, подмигнув дежурившему неподалёку полисмену, – мелкие пакости дороже неприятностей, – громыхая чемоданом, деловито прошла сквозь кирпичную арку между платформами девять и десять.

Ну, колдовать я не колдовала, поэтому официально закон не нарушила. А ему, надышавшемуся ядовитыми испарениями от поездов и близлежащей парковки, поди, докажи, померещилось или нет.

Знайте, магглы, мы существуем. Только вам всё равно никто не поверит.

Я зловеще расхохоталась, как того требовал ведьминский кодекс, а в следующую секунду витающая на платформе 9 и ¾ магия дохнула в лицо и сбила мне сердечный ритм. Наполнила каждую клеточку тела, разлилась по венам жидким током, зашевелила волосы на затылке.

Ладно, шучу. Нет у нас никакого кодекса.

– Эй, привет, Лили! – Ричард Турпин из Рейвенкло упал на мой чемодан откуда-то с воздуха, едва не вывернув мне руку, когда тот стал заваливаться на бок вместе с Багзом. – Как расцвела-то – не узнать!

– У-у-у, террорист! Аконит и первоцвет, стань лягушкой на сто лет! – взвыла я, потирая ушибленное запястье. – Ты откуда свалился?

Ричард только рассмеялся – из-за прыщей его вытянутое жизнерадостное лицо имело сходство с земляничной поляной, – добродушно хлопнул меня по плечу и отправился сшибать остальных, тараня толпу на манер бульдозера.

Я стояла посреди платформы – под лучами солнца и десятков взглядов, меня толкали, об мой чемодан спотыкались, меня окликали знакомые, хлопали по плечу, как Ричард, спрашивали о всякой ерунде, кто-то даже угостил карамелькой, – и ощущала себя главной героиней романа.

Какого – пока не понятно.

«Этот год будет особенным, Лили Эванс», – нашёптывало мне шестое чувство.

Вообще-то оно мне что-то такое каждый год нашёптывает.

Привет, толкотня. Привет, магия, я скучала. Привет, толстяк Питер. Привет, Мэри. Неудачная помада. Здорово, Дэйв. Хорошо отдохнула, спасибо. Здравствуйте, миссис Рейвен, а где Алиса?

Старшие курсы спешили отвязаться от родителей, в нетерпении крутили головами, махали друзьям, громко делились друг с другом прошедшими новостями, смеялись, обнимались, хвастались загарами. Питомцы в клетках ухали, квакали, шипели, мяукали. Или шевелились на последнем издыхании, как мой бедный Багз. Гремели тележки, в толпе мелькали школьные формы и разноцветные вспышки от заклинаний. Алый паровоз пыхтел точь-в-точь парень Туньи, толстяк Вернон Дурсль с её новой работы, когда тот помогает ей полоть розы в нашем палисаднике.

Для верности вцепившись в чемодан двумя руками, я стала пробираться к вагонам и попутно раздавать приветы вперемежку с извинениями, когда колёсики проезжали по чьим-то ногам. Алиса Рейвен, моя закадычная школьная подружка, стояла на подножке четвёртого, жевала друбблс и высматривала кого-то в толпе.

– Лили Эванс, ты полна сублимированного раздражения, – флегматично заявила она, выпуская пузырь размером с футбольный мяч, – и портишь себе карму… Эй, ты что, волосы отрезала?!

– Субли... чего? – переспросила я, подставляя щёку. – Мне нравится твоё платье. Ты похожа на солнце.

– Нерастраченная энергия, которую вместо того, чтобы направить на положительные эмоции, ты направляешь на негативные. Но волосы… Как ты могла?!

Я проткнула её синий пузырь ногтем. Тот лопнул со звуком выпущенной петарды и залепил ей лицо от бровей до подбородка.

– Я тоже по тебе скучала, синий гуманоид.

Пока я придумывала, как бы затащить чемодан в вагон, Алиса стирала с лица жвачку, кидая полные неодобрения взгляды на мои волосы, и, кажется, спросила, не против ли я, если она пока поищет свободное купе.

– Лили Эванс, ты просто… ты просто… У-у-у, не могу на это смотреть!

Я задумчиво угукнула, сунула ей Багза и тут же про неё забыла.


***
– Сдаётесь, мисс? – знакомо мурлыкнули с той стороны чемодана. – Вид вашей… крепости почти меня сразил.

О чёрт.

Только не это.

Чёрт-чёрт-чёрт. Ну почему сейча-а-ас?

Запыхавшаяся и красная, как помидор, я стояла на верхней подножке, высоко задрав задницу, обтянутую белым полупрозрачным сарафаном, точно флагом, и тянула чемодан на себя. Тот за что-то зацепился и выскальзывал из вспотевших ладоней, бретельки сарафана соскальзывали тоже, ныли руки, чесалась пятка, и вообще я находилась на последней стадии осознания собственного бессилия.

В общем, в более удачное для меня время мы, конечно, встретиться не могли.

Признавая капитуляцию, я опустила свой белый флаг и нехотя выглянула из-за чемодана.

Поттер в джинсах и старой растянутой футболке стоял на перроне, засунув руки в карманы и любопытно склонив голову набок. С груди вызывающе глядела наполовину выцветшая Мерлин Монро, сам он сильно загорел и похудел в скулах. В вырезе футболки, чуть ниже ключицы, когда Поттер наклонял шею, мелькало что-то чёрное и непонятное.

Татуировка? Кла-а-асс.

Процесс пошёл. Шестерёнки сдвинулись. Интеграция маггловской культуры в магическое сообщество началась. Долой устаревшие традиции! Долой ханжество и снобизм! Да здравствуют инновации!

С четверть минуты мы молча разглядывали друг друга, потом меня цапнул в коленку комар. Я ойкнула, потянулась к ней, чтобы почесать, и, поддавшись озорству, кинула Поттеру карамельку:

– Ключ от крепости, господин.

Тот не растерялся, поймал. Склонил голову, как перед королевой.

– О, ежевичная.

– Сдаюсь на волю захватчика и милостиво прошу о помощи. Налюбовался, ну?

– И не только я. Вурхис и Мальсибер чуть шеи себе не свернули, Эйвери – лодыжку, а впечатлённый Нотт только штаны успевал прикрывать. Никто ж не видел, что это ты. Одна задница торчала.

Я застенчиво пошаркала кедой. Все четверо – Вурхис, Мальсибер, Эйвери и Нотт – потомственные слизеринцы с кровью настолько чистой, что её можно выкачивать, разливать по склянкам и продавать в качестве дезинфектанта. Они гордятся этим, как павлины гордятся своими хвостами, считая окружающих чем-то вроде прислуги, достойной лишь выносить их ночные горшки.

Магглорождённые же вроде меня, по их мнению, недостойны и этой чести.

– Вот ты, Поттер, гордишься тем, что у тебя за спиной – тридцать три поколения чистейшей магической крови, а?

И тут в одном из купе что-то бабахнуло. Следом раздался оглушительный девчоночий визг, затем – мальчишеский смех, возмущённые крики, и едко запахло палёными волосами. Я вздрогнула, рука испуганно взметнулась к голове, отпустила чемодан, и тот рухнул прямо на Поттера, едва не сшибив того с ног.

Ну, или сшибив.

– Ой, прости, прости-и!

– Я горжусь тем, Эванс, – спустя пару секунд глухо послышалось снизу, – что у меня за спиной – тридцать три невидимых ангелочка, уверяющих, что женщины – слабы и глупы, и что пулять в них боевыми заклинаниями – недостойно.

Я с опаской выглянула на улицу.

Чемодан открылся от падения и теперь валялся на платформе, рядом лежал самый стрёмный из моих лифчиков и пара разных носков, Поттер стоял неподалёку и недовольно глядел на свои запачканные джинсы. Сажей или чем-то вроде того.

– Э-э… ты не ушибся?

Поттер так сердито на меня зыркнул, что я невольно попятилась и зажмурила глаза, но разразиться гневной тирадой не успел – его настойчиво окликнули из толпы. Смерив меня ещё одним сердитым взглядом, он подобрал выпавшие вещи, как попало побросал их обратно в чемодан, с чувством захлопнул крышку, рванул за ручку и тот, словно выпущенное из пушки ядро, влетел в проход с таким грохотом, что мне на секунду показалось – бомбанёт.

Вот истеричка! Я же извинилась!

– Ну извини ещё раз, что какой-то идиот что-то взорвал, а я испугалась, что мне подпалили волосы, не удержала махину, которая весит в три раза больше меня, и она чуть тебя не убила! Сахарный какой!

Этот невоспитанный хам исчез в толпе, даже не дослушав.

Ну и ладно! Не больно-то и хотелось!

И вообще никто не просил мне помогать! Я бы и сама прекрасно справилась!

– Спасибо! – крикнула я непонятно кому, пожала плечами, кое-как развернула злосчастный чемодан и покатила внутрь.

Не узнал он меня, понимаете ли! На задницу засмотрелся! Тьфу на вас, мужиков – только одно на уме, поганцы озабоченные!

Пять минут в его обществе, и волшебного настроения – как не бывало.

Я со злостью пнула воздух. Потом во второй раз, в третий, четвёртый. На двадцатом вспотела и почувствовала, что мне стало лучше.

Интересно, что у него за татуировка?

– Ты говоришь о Джеймсе Поттере с тех пор, как мы зашли, Лу. Раз он так тебе нравится, пожалей его уши. Дымятся уже, небось.

Я остановилась, как вкопанная.

Потрясающе. Не успел приехать, а уже стал центром всеобщего обсуждения.

И что они все в нём находят? Нет, в смысле, я не слепая и вижу, что он – красавчик и всё такое, но, по-моему, это тот самый яркий пример, когда достоинства напрочь перечёркиваются недостатками. Необоснованно раздутое самомнение из него можно выкачивать и надувать им шары – вместо гелия. В случае глобального потепления его высокомерием можно заново заморозить целую Антарктиду и спасти тысячи пингвинов. А отсутствием всяких тормозов воображаемый вечный двигатель превратить в не воображаемый.

Чемодан своими шестидесятью фунтами налетел на меня сзади и пребольно ударил по ногам. Я ахнула, но тут же запечатала рот ладонью и непроизвольно прислушалась.

– Если он пригласит меня на свидание, какое платье мне надеть – красное или золотистое?

– С чего ему звать тебя на свидание?

– С того, что он помог мне с чемоданом, пожелал хорошего дня и сказал, что в восторге от сердечек, которые я приклеила на крышку. Ну, помнишь те наклейки, которые мы купили в «Зонко». Они ещё светятся в темноте.

Поттер сегодня задался целью спасти всех беспомощных дам с чемоданами? Специально по перрону, что ли, ходит?

Я едва не рассмеялась.

Наш гриффиндорский супергерой.

– И ты решила, что он от тебя без ума?

Мне, определённо, нравится эта, вторая.

– Если бы ты видела, как он при этом улыбнулся, то не говорила бы сейчас таким тоном.

Дверь купе, из которого доносились девчачьи голоса, была слегка приоткрыта, и если подойти чуточку ближе (ни в коей мере не из любопытства – вот ещё, нужен мне этот павлин, а одного компромата ради – глядишь, чего интересного скажут, а козырь в рукаве никогда не помешает) и прислониться к стенке правым ухом…

Я воровато огляделась.

– Да он вроде всем девчонкам улыбается.

Ну не скажи. Меня вон как видит, сразу физиономией киснет.

Голоса, между прочим, знакомые. Один – высокий и звонкий, другой – меланхоличный, как у варёной лапши. Хаффлпафф, пятый курс?

– Нет, это была… особенная улыбка. Как будто он на меня запал, понимаешь?

Я фыркнула. Девушка с голосом варёной лапши поддержала.

– Воображай больше, ага. Ты что, влюблённая тетеря, ничего не знаешь?

– О чём не знаю?

Да, о чём не знаю?

– Что ему девчонки, как кентавру – сапоги.

Последовало молчание (я наклонилась и почесала зудящую коленку), затем:

– А-а.

– Дошло?

– Для чего им сапоги? У них же копыта.

– О чём я и говорю, тёмный ты лес! Голубок этот твой Поттер. Знаешь, что это такое?

Видимо, первая покачала головой (и я вместе с ней), потому что вторая со вздохом пояснила:

– Любовь у них с… как, бишь, дружка-то его зовут? Черноволосого?.. Так вот с ним и любовь. Это как если мальчик с девочкой, только мальчик с мальчиком. Поняла?

Э-э. Чего?

– Вся школа уже сплетничает. Мне Пени рассказала. А Пени – Эмма. А Эмме – Вики Оулридж. Ну, помнишь, с Рейвенкло, полненькая такая.

Вы серьёзно? Вся школа? Голубки? Поттер и Блэк? Ничего себе новости с утра пораньше.

Мне срочно нужно сесть!

Или выйти на воздух. Или глупо рассмеяться. Или пойти к Поттеру и спросить у него в лоб, как он посмел со мной вот так, гадко, исподтишка, словно котлом по голове, он – мой тайный идеал мужчины и самый крутой парень школы. Ну, это если судить объективно, без личных заморочек.

Поттер, если это правда, ты для меня больше не существуешь.

Нет, вы серьёзно?!

Ладонь на всякий случай продолжала прикрывать рот, мысли в голове метались, словно птички, пытаясь отыскать в памяти моменты, когда Поттер и Блэк вели себя... ну, скажем, больше чем… по-дружески.

Я, конечно, читала о том, что у мужчин порой что-то переклинивает в мозгах, но… Поттер? Да бро-о-осьте. Ну правда. Какой из Поттера голубок? Да из Поттера голубок, как из меня – мировая звезда по квиддичу. То есть, никак. Вообще. Не-а.

– Так что можешь одевать хоть красное, хоть золотистое. Ему по барабану.

Эй, лапша, хватит гнать на нашего Поттера, будто бы лично свечку держала!

В тамбуре послышались голоса. Встрепенувшись, я сжала ручку вспотевшими пальцами, рывком дёрнула, и чемодан, собирая за собой ковёр и хватая меня за пятки, покатился вперёд.

В узком дверном проёме сплетниц разглядеть не удалось. Но, по-моему, всё-таки Хаффлпафф, пятый курс.

– Чего так долго? – удивилась Алиса, едва я прикрыла дверь и уселась напротив, задумчиво почёсывая коленку. – Лили, ну заче-е-ем? Да тебе в школе только тараканы не завидовали! Ещё бы: длинные, густые, пышные, потрясающего редкого цвета! Как у тебя рука поднялась, ну правда?!.. А что миссис Эванс? Не ругалась?.. Тебе комфортно в этом сарафане? Короткий какой… Ох, я так по всем вам соскучилась! А как твоя Венеция? Хорошо отдохнула?.. Эй, ты тут?

Я машинально провела рукой по волосам, которые теперь едва доходили до плеч, и принялась грызть заусенцы.

Наш Поттер любит мальчиков…

Так, всё, прекрати. Лили Эванс, я тебя не узнаю. Ты что, всерьёз веришь этим курицам? Срочно сделай глубокий вздох, наплевательский взгляд и приподними подбородок – чтобы даже мебель почувствовала себя ничтожеством, и вспомни, что ты всегда (слышишь, всегда!) выше этого.

Тем более Поттер и… другой парень.

Фу-у-у.

Да ну. Не может такого быть.

Ну не скажи, подруга, чего только в жизни не бывает. Дыма без огня – особенно.

Ух, и противные вы, сплетники! И сплетни у вас противные! Захочешь смыть эту гадость из ушей, и мыло не поможет!

– Прости, задумалась, – и яростно потёрла коленку. – Не у меня, а у парикмахера. Хотя она тоже долго отговаривала. Мама ругалась, конечно, но я заявила, что волосы – мои, и я могу хоть в фиолетовый их покрасить. Кстати, как думаешь, мне пойдёт? Она ответила, что в последнее время совершенно не узнаёт собственную дочь, что у меня испортился характер, и запретила смотреть телевизор целую неделю. Не очень, если честно, постоянно хочется проверить, не виднеются ли трусы. Ничего, потерплю Тунье назло. Позавчера мы поссорились, она обозвала меня уродиной и сказала, что ни один нормальный парень на такую, как я, не посмотрит. Это я-то уродина?! Да ты видела её подбородок?! А ноги буквой икс?! Если под «нормальным парнем» она имеет в виду своего Дурсля, я, пожалуй, буду обходить их стороной. А в Венеции здорово, конечно, – Постучали в окошко: Дорказ Медоуз, наша сокурсница и соседка по комнате, приветственно махнула рукой. – Жарко, правда, очень. Зато я увидела, как выдувают всякие штучки из муранского стекла. Красота-а. Тунья уговорила маму купить ей бусы.

– Весело у вас, – Теперь мы обе пялились в окно, высматривая знакомых. – Видела, какие Макдональд бока себе отъела? Жуть, да? Зато ты больше не выглядишь так, будто только что вылезла из гроба. И, нет, фиолетовый тебе не пойдёт.

– Теперь я выгляжу так, будто меня хорошенько поджарили на гриле, и даже не знаю, что лучше, – парировала я, скидывая кеды и с ногами усаживаясь на сиденье. – А ты помаду её видела? Отвратительный оттенок. Где Багз, кстати? Ой, надо спустить его вниз, ему не нравится, когда на него долго не обращают внимание. Держу пари, всё лето тайком бегала к Фрэнку, да? Голубки.

Красный лак на ногтях давно облупился, но мне было лень перекрашивать. Комариный укус на коленке покраснел, опух и стал размером с маленькую сливу. И вообще мои ноги после летних приключений выглядели точно не как у леди – в застарелых царапинах, синяках, да так и не стёршихся пятнышках зелёнки, которым бабушка позавчера помазала другие мои комариные укусы.

Машинист загудел в третий раз, зашумели поршни, ржаво скрипнули рельсы, вагон тряхнуло – и поезд тронулся под стук колёс и крики провожающих за окном. Клетка с сэром Бенджи, Алисиным филином, съехала на край багажной полки. Пустая жестяная банка с моей кока-колой покатилась по столику.

– Чего это Багз такой унылый? Забываешь поливать? Знаешь, только ты могла завести себе в питомцы мандрагору и выдрессировать её, словно комнатную собачку. В толк не возьму, как тебе это удалось, – Посюсюкавшись с филином, Алиса закинула клетку обратно и тоже скинула сандалии. – Отец на всё лето забрал его к себе – ну, ты знаешь, они с матерью давно не живут вместе. Он даже попрощаться не успел, сову потом прислал... из Шотландии… У меня было целых три месяца, чтобы провести кучу интересных экспериментов, и я почти по нему не скучала. Честно, Лили, нечего так жалостливо смотреть. Он уехал к отцу, а не к другой девушке, на три месяца, а не на три столетия. Всё в порядке, правда. Лучше послушай: в зависимости от различных видов страха, мимбулус мимблетония…

Могла бы и не спрашивать. Уж не знаю, как у Алисы там всё в голове устроено, но она придерживалась железобетонного мнения, что школьные каникулы – не более чем пустая трата времени, которое можно потратить на что-то более полезное. Учёбу, например. Ко всему прочему, на каникулах приходилось ехать домой, чего Алиса патологически не любила. Дело в том, что родители у неё с гигантскими заморочками: в старинном родовом поместье, наполненном чучелами животных, они говорят на французский манер, одеваются, словно в восемнадцатом веке, до паранойи сдержанны в эмоциях и больше всего в этой жизни чтят правила хорошего тона.

Любовь дочери к магической флоре мистер и миссис Рейвен считают вздором, недостойным внимания молодой леди. Об её экспериментах и вовсе стараются не говорить, а если обстоятельства вынуждают, то только шёпотом, как о чём-то запретном. «Молодой леди полагается думать только о трёх вещах, Алиса: туалете, репутации и будущем муже», – передразнивает она маму, растопыривая руку на манер высокой викторианской причёски и делая такую ханжескую морду, что мы с девочками каждый раз умираем со смеху.

Английское магическое сообщество само по себе очень консервативное. Не говоря уже о чистокровных семействах, которые в своём ментальном развитии застряли где-то в веке семнадцатом-восемнадцатом. Подозреваю, что большим снобизмом и манией величия не обладала даже тогдашняя маггловская знать.

Кто вообще в здравом уме назовет почтового филина «Бенджамином Фредериком Уолтером Франклином III» и будет обращаться к нему с приставкой «сэр»?

Честное слово, рядом с этой птицей я чувствую себя ничтожеством.

Как бы то ни было, Алисина нелюбовь к каникулам мной ни в коей мере не поддерживалась. Не подумайте, я любила учиться, по одним предметам – даже с удовольствием, по другим и вовсе считалась лучшей, но, как и все нормальные люди, поваляться в кровати до обеда, посмотреть телевизор и пострадать от безделья любила больше.

Разумеется, Поттер вам наболтает обратного: он твёрдо уверен в том, что я – ботан, сплю, обнявшись с книгами, на кровати из книг и книгами укрываюсь и, кроме книг, ничем и никем не интересуюсь.

Узнай он, что летом я приобщалась к культуре маггловского рока, танцуя под Боба Сигера, пока училась печь идеальный йоркширский пудинг, а по ночам тайком, через окно, сбегала к Пиппу Буковски, соседскому мальчишке младше меня на три года, то ни за что бы не поверил. Пипп любил рассказывать мне о космосе и древних цивилизациях, воровал кислые груши у миссис Торнтон через улицу и неплохо читал «Гамлета» вслух. Мы часами катались на качелях, разыгрывая прочитанное, убегали от бульдога миссис Торнтон и кидались в него огрызками, сидя на нижней перекладине башни электропередач. Мы обшарили местный лес в поисках эльфов, но нашли только застарелую упаковку от чипсов, сдувшийся футбольный мяч и вонючую дохлую крысу, от корки до корки пролистали медицинский учебник по анатомии человека и его, Пиппа, по химии, попутно ставя описанные в нём опыты с альдегидами. Мы учились водить на старом пикапе мистера Буковски, пробовали настоять вино из лимонов, чабреца и одуванчиков, загорали в зарослях местного лягушатника и попутно поджигали камыши. А однажды даже раскрасили чьих-то белых куриц распылителями из баллончиков. Вообще-то изначально мы планировали раскрашивать забор, но, пока искали подходящий, на глаза попались эти дурацкие курицы, за которых мало того, что потом влетело, ещё и отмывать заставили.

Тунья считает, что разодранные коленки и раскрашенные клуши – признак моей глубокой незрелости, инфантилизма и неготовности брать на себя ответственность, не устаёт повторять, что ей стыдно быть со мной в родстве и что мне пора взрослеть. Я понятия не имею, что она имеет в виду под этим своим «пора взрослеть» и что такого плохого я делаю, но отвечаю, что «во всём виновата коварная грудь», ведь именно на ней затормозился процесс моего взросления.

Ушедшая в размышления о взаимосвязи клуш и инфантилизма, я ойкнула и резко опустила ноги на пол, когда дверь купе с грохотом распахнулась.

Вслед за моими ногами на полу оказались банка из-под кока-колы и две пары мужских конверсов – красные и грязно-белые.

Хоть что-то в этой жизни не меняется.

– Привет, Алиса! Тебе, Эванс, не привет, виделись. И чего ты всё время кислая, как гной буботюнбера?

Каждое первое сентября, начиная со второго курса, они приходят к нам в гости с видом «Королеву Англии не видели? Говорят, она прячется в чемодане одного из учеников. Мы специально ради этого обошли девять вагонов и заглянули в каждое купе. Ваше – последнее. Как, и у вас её нет? Вы уверены? Давайте мы всё же зайдём и немножко с вами посидим – вдруг вылезет, хитрая морда».

Так что это вроде уже традиция.

Я недоверчиво покосилась на Поттера.

– А что, пробовал?

Тот всегда обращался ко мне по фамилии. То ли не помнил, как меня зовут, то ли хотел показать этим своё отношение, не знаю.

– Я много чего пробовал.

Сияющий, как начищенный котёл, и лохматый, как будто целый час простоял напротив вентилятора, он плюхнулся рядом с Алисой и удобно закинул ноги в красных кедах на моё сиденье. Сириус, пнув его коленкой, чтобы не наглел, влез посередине – да так близко, что папа бы нахмурился.

– На колени мне ещё сядь!

– Ну, если дама просит… – Блэк пожал плечами и пересел.

– Слезь с меня, идиот!

– Ох уж эти женщины. Сами не знают, чего хотят.

– Слезь, говорю!

– Не ругайтесь, ребята, – улыбнулась Алиса.

– Милое платье, рыжик, – промурлыкал он томным голосом и попытался приобнять меня за талию, но я отодвинулась от него к самой стенке и выставила руку с пустой кока-колой в качестве щита. – Ещё немного, и я увижу, какого цвета у тебя трусы.

От него пахло маггловскими сигаретами вперемешку с бензином и машинным маслом.

– Не приставай ко мне, похотливое чудовище, – фыркнула я, сдвигая коленки.

– Весь ваш вид просит об обратном, мадемуазель, – Блэк окинул мой сарафан таким горячим взглядом, что я побоялась, как бы он в самом деле его случайно не спалил.

Стихийная магия – штука непредсказуемая, знаете ли.

– Белые, – зевнул Поттер. – Обычные, без рисунков.

– Ты-то откуда знаешь? – Блэк ревниво скосил на него глаза.

– Настоящие мужчины своими победами не хвастаются.

– Велика победа – залезть к девчонке под юбку.

– Алё, я вообще-то тут!

Я возмущённо пихнула Блэка локтем и запустила в Поттера пустой банкой.

В дверях появилась миссис Селвидж, и мальчики, переключив внимание на неё, скупили всё, что было в тележке: шоколадные лягушки, Берти Ботс, пирожные-котелки, мармеладные червячки, друбблс, медовые ириски, кислотные шипучки и ещё целую гору других сладостей, которую сгрудили на сиденье у Алисы.

Поттер за это добро галлеонов шесть отдал, не меньше. А галлеоны, между прочим, сделаны из чистого золота. Только представьте: шесть увесистых монет из чистого золота равноценны горке сладостей, которую мы умнём до приезда в Хогвартс.

Никогда не понимала эту странную систему ценностей.

– Вот чего-чего, но с блевотиной мне ещё не попадались. Буэ-э, – поморщилась Алиса, когда на некоторое время в купе воцарилась умилительная идиллия по поеданию конфет. – А Ремуса где потеряли? Питера?

Я без аппетита грызла мармеладного червячка, наблюдая за тем, как два других ползают по столешнице.

– Дрыхнут.

Джеймс сладости вообще не любил и покупал их исключительно забавы ради – подразнить лакричных жуков, норовящих цапнуть за палец, повзрывать карамельные бомбочки, заставить перечных чёртиков дышать огнём, а сахарные облака – парить над потолком и пускать молнии.

– А я говорил им, а они нет, мол, эта последняя, и всё, – хохотнул Блэк, жуя друбблс и выдувая синие пузыри (одни улетали к потолку, другие – в окно). – Лунатик подшофе не знает меры. А Питу, этому толстому зубастику, после всегда плохо.

– Мне ухо, кажется, продуло, – Алиса потёрла его плечом. – Лили, если не трудно, прикрой, пожалуйста, окно, а то у меня руки липкие. Спасибо, дорогая. Ну, как лето?

Великий вождь племени болтунов встрепенулся. Не удивлюсь, что ради него-то одного игра в «Найди королеву Англии» и затевалась, потому что дураку дай волю, а Блэку – языком почесать. И хлебом обоих не корми. Я даже не удивлюсь, если традиция ходить в гости распространялась не только на наше с Алисой купе.

– Как у и всех порядочных подростков: секс, наркотики и Селестина Уорлок, – Блэк стянул со стола одного червячка, брезгливо потёр пальцем и, подумав, откусил. – Не считая июнь. Весь наш июнь ушёл к пикси под задницу. Произошёл какой-то глюк в охранном заклинании поместья – оно наотрез отказалось кого-либо впускать и выпускать. Короче, представьте забор, только невидимый: при соприкосновении сшибает током, подбрасывает в воздух и вырубает на пару часов. Целый месяц мы, как придурки, просидели в четырёх стенах. По вечерам пили бергамотовый чай с миссис Поттер, ставя экспертные оценки политике, проводимой Министерством, обстреливали мух Ступефаем и баловались с африканскими барабанами. Днём изучали заклинания из пособия по мелким вредительствам, играли в настольный квиддич или резались в волшебные шахматы на деньги, так что теперь Джейми – богат, как царь Мидас, а роду Блэков грозит голодная смерть и неизбежный уход в историю.

Выглядел он при этом таким довольным, будто бы это было его личной жизненной целью.

– Глюк отпустил в начале июля, а через пару дней прилетела сова от Дэйва – мол, пацаны, такое дело, могу достать билеты на «Стресморские осы–Вигтаунские воители» /2/, но в четыре раза дороже. Мы с Джейми после месяца безвылазного сидения дома и на двадцать бы согласились. Ждали матча, как кентавры ждут свой большой парад планет, – тотализатор за полгода открыли, предвкушали классное зрелище, а с билетами только из-за глюка пролетели. Не то чтобы матч, даже высшей лиги, того стоил, конечно…

– Чёрта с два он стоил хоть сикля! Паркинс, этот длинноносый хмырь, весь кайф нам обломал! – в сердцах выплюнул Джеймс. – Поймал снитч на второй минуте после свистка! – и тут же извлек из кармана свой собственный снитч, с которым без конца таскался (и ел, и спал, и ванну с ним принимал) чуть ли не с первого нашего курса. – Красуется на новом месте, славы хочет. Позёр.

Кто б его за это осудил, а, Поттер?

Тоненькие крылышки ожили, завертелись пропеллерами, снитч рванулся из ладони и, почти не уловимый обычным человеческим глазом, принялся резво летать по купе. Пару раз я попыталась его поймать, когда он обманчиво спокойно зависал над столиком, но оба раза эта мелкая зараза изворачивалась ужом и через секунду оказывалась где-нибудь в противоположном углу. Зуб даю, ещё и похихикивала надо мной.

Алиса и Сириус попытались тоже.

Ха, лузеры.

– В смысле, красуется? По-твоему, ему надо было сделать вид, что блестящий шарик, красноречиво машущий крыльями у него под носом – не снитч вовсе, а он – не ловец, и вообще мимо пролетал? – не поняла Алиса.

– Типа того.

– Бред какой-то, если честно. А ловцы тогда для чего? Для красоты, что ли? Забивали бы свои квоффлы и радовались жизни.

Джеймс с досадой завёл руку за спину, будто бы почесаться, и в следующую секунду выудил оттуда предмет разговора.

Маленький золотистый шарик, возмущённо трепыхающий крылышками-пропеллерами, больше походил на пойманного за хвост петуха, чем на снитч. Если бы снитчи умели верещать, он бы ещё и верещал.

Впечатлённая Алиса выронила упаковку Берти Ботс. Надуваемый Блэком друбблс сдулся. Разжёванная ириска застряла у меня в горле.

– Чтобы команда не расслаблялась. Важно выиграть у соперника по очкам до того, как их ловец поймает снитч, – Подброшенный Джеймсом, он радостно сделал сальто над потолком, но был благополучно сцапнут обратно. – Я мог поймать его двадцать минут назад. Или восемнадцать. Или тринадцать. Или шесть. Возможностей была сотня. Люди платят кучу галлеонов не за то чтобы прийти и посмотреть, как два придурка гоняются за шариком, который и с трибун-то не видать. Они платят за зрелище. А зрелище создаёт команда, не один единственный игрок, какой бы ловкач он не был. Убери команду, убери квоффл, убери бладжеры, что останется?

– Ладно, мы поняли, что оно не стоило твоих пятидесяти галлеонов, выпендрёжник, – но было видно, что Сириус тоже впечатлился. – Рыжик, рот закрой.

Я спохватилась и закрыла.

Что? Правда же круто. Как он это делает?

Я потянулась за следующей ириской, Блэк надул новый пузырь, Алиса подняла упавшую пачку и продолжила хрустеть.

– Талантливый ты, Джеймс, – вздохнула она. – Хорошо, что ты с нами, а не с рейвенкловцами или слизеринцами. Вот если бы ещё из-за вас, ребята, не снимали кучу баллов, цены бы вам не было.

Никогда не понимала её любви к Берти Ботс, этому порождению извращенцев. Каких омерзительных вкусов там только нет: и с козявками из носа троллей, и с сельдереем, и с нашатырём, и с тухлыми яйцами, и с жжёным пластиком, и с потом кентавров, и, оказалось, даже блевотиной. Хорошие, конечно, тоже есть: с апельсином, грушей или мятой, но фишка в том, что все драже – без обёрток, одного цвета, а вкус раскрывается только после проглатывания.

Будучи первокурсницей, я на спор съела целую пачку. Как итог: четыре дня в школьном Лазарете с диагнозом «острое отравление», ещё четыре с полным отсутствием аппетита, и четыре недели рвотного рефлекса на малейшее упоминание о сладком.

– Прости, что неидеален, – Джеймс склонил голову в издевательском поклоне и спрятал снитч обратно в карман.

– Ханжи неблагодарные, – Блэк обиженно скрестил на груди руки. – Раскрашиваешь им серые будни, стараешься, придумываешь идеи одна другой безумней, из кожи вон лезешь, чтобы не повторялись… Да если б не мы, такие неидеальные, увидели бы вы когда-нибудь клин гигантских летающих улиток?

«Ханжи» скептически переглянулись и хором ответили:

– Мы бы это пережили.

– Хорошо, а как насчёт хора из десяти тысяч рыжих тараканов, поющих «Риголетто» Джузеппе Верди? Вы хоть представляете, чего нам стоило стольких поймать и заколдовать?

– Ты о тех, которых мы потом четыре месяца не могли вывести?

Дорказ однажды ночью поймала одного, ползающего по её одеялу, завопила ультразвуком не хуже Багза и свалилась в обморок на двадцать минут. Марлин несколько раз вылавливала их из утренней овсянки. В женский туалет они и вовсе ходили, как к себе домой, облепляли стояки и, напевая писклявое "Риголетто", заставляли визжащих девчонок обливать их кипятком.

– Согласен, не самый удачный пример, – Блэк смутился (видимо, проклятые паразиты и самому встали костью в горле). – А что ты скажешь о том случае на четвёртом курсе, когда Джейми превратил Эйвери, обозвавшего тебя крысой, в учебник «Грызуны. Какие они на самом деле»?

– Превосходно выполненная трансфигурация, – не стала я возражать.

– Не говоря уже о тонком чувстве юмора, – ввернул Блэк.

– И седых волосах профессора Макгонагалл, – покачала головой Алиса.

– Вот если б тебе, Алиса, предложили сочный прожаренный кусок мяса в соусе из белого трюфеля и варёное брокколи без соли, что бы ты выбрала, а? Первое вредно, но чертовски вкусно, второе полезно, но первый же кусок вгоняет в депрессию.

– Не знаю, как там Алиса, но Макдональд бы выбрала брокколи, – ухмыльнулась я.

Все четверо рассмеялись. Хотя задница уже ныла без движения, хотелось писать, а от сладкого начало подташнивать.

– Слышали про Бристольскую скаутскую школу? Ты, рыжик, наверняка слышала. В конце июля сосед Джейми, Базз Баклбери, затащил нас в этот цирк.

– И мы две недели проболтались в сосновом лесу.

– Распугали всех белок в округе.

– А тех, кого не распугали, поймали и съели.

– Девчонки, не слушайте его. Мы ели подгоревшую кашу из котла.

– Сам-то как будто лучше сварил.

– Зато у меня не подгорела.

– Потому что не доварилась.

– Зато не пересоленная, как у тебя.

– Я-то хоть посолить не забыл.

Нам с гордостью продемонстрировали круглые пластиковые значки с изображённой посередине белкой в зелёном в клетку костюмчике. Белка стояла в профиль и держала в лапке большой орех. «Почётный член Бристольской скаутской школы» – значилось под её пушистым хвостом.

– Дипломы о прохождении курса тоже есть, – Блэк ухмыльнулся. – О, чуть не забыл! Вчера этот любитель острых ощущений затащил нас на презентацию новой пластинки Селестины Уорлок.

– Не затащил, а предложил провести вечер так, чтобы он запомнился.

– По-твоему, запоминающийся вечер – это вечер, проведённый в компании престарелых женщин, рыдающих об утраченной молодости под слезливые девчачьи песни?

– В афише было два зла на выбор: Уорлок и гоблинский фольклор в танцах. Ты сказал, что хуже танцующих гоблинов могут быть только Филч и Хагрид, танцующие танго.

– Не оправдывайся, Джейми. Я же видел, как ты подпевал песне про котёл большой горячей любви и прижимал к себе семидесятитрёхлетнюю миссис Чессуотер, когда объявили белый танец. Кстати, там были одни женщины. Серьезно вам говорю, я специально в монокль считал – ни одного парня! И все они рыдали, точно огромное стадо линкольнширских баньши.

– Балабол, – фыркнул Поттер. – Ты громче всех рыдал.

– Ложь, клевета и грязные инсинуации. Не верьте ему, дамы. Лучше о себе расскажите. Много за лето сердец разбили, а?

Я закатила глаза.

Цирк уехал, клоуны остались.

И ничего они не похожи на… этих… о которых хаффлпаффки говорили. Клоуны как клоуны.

Ну, то есть, парни как парни. Хоть бы раз повели себя подозрительно, пока я не заработала косоглазие и не раскрыла теорию мирового заговора: так старательно за ними наблюдала, так пыталась найти в их поведении что-нибудь эдакое – малейший намёк, ниточку, – что великий Шерлок Холмс обзавидовался бы моей маниакальности.

Но ни намёков, ни ниточек не было.

– Да нечего рассказывать, – Алиса с печальным вздохом разгладила на коленях опустевший пакет из-под Берти Ботс и пожала плечами. – Фрэнк уехал в Шотландию, Марлин – к бабушке в Кент, а Лили в Венеции смотрела, как выдувают муранское стекло. Да, Лили? Скажи им.

Поттер в ответ громко хмыкнул и почесал за ухом, сделав вид, что ужасно удивлён.

– Тяжело, наверное, было?

– В смысле? – не поняла я.

– Везти книжки туда и обратно.

Говорю же, этот тип мыслит топорно: гигантская гора учебников, я сижу на вершине, глаза фиолетовые, за ухом – перо, и делаю не менее внушительную гору домашних заданий. Всё лето. Каждый день. Без еды и сна.

Я уставилась на Поттера долгим мрачным взглядом и мысленно, скороговоркой, произнесла десять раз: «Ушки крысы, ножки ламы, превратись в гиппопотама».

Поттер в гиппопотама не превратился, но должно же у меня когда-нибудь получиться.

Упорство – мать науки.


***
Хогвартс-экспресс проезжал виадук, ярко светило солнце, воздух в купе нагрелся и осел на стёклах, до школьных забот оставалось не меньше двадцати часов. Спросите у любого студента, и он вам ответит, что двадцать часов – это целая вечность. За двадцать часов можно выйти замуж, отпраздновать свадьбу, развестись и выйти за другого. За двадцать часов можно выучить шестьдесят экзаменационных вопросов и родить другого человека. За двадцать часов можно слетать в Будапешт, погулять по набережной Дуная и вернуться обратно. За двадцать часов можно сварить двадцать бодроперцовых зелий. За двадцать часов можно прочитать большую интересную книгу и осознать, что твоя жизнь – не такая, как ты мечтал: быстро собрать только самое нужное, купить билет в один конец и улететь в Австралию – разводить кенгуру.

В общем, всерьёз о школе ещё никто не думал.

Алиса читала составы на упаковках со сладостями, Поттер дразнил Багза, дёргая его за листочки, я лениво поглядывала, чтобы он не перестарался и случайно какой-нибудь не оторвал, голова Блэка лежала у меня на коленях, а нога – выстукивала на полу какой-то мотивчик.

Сонная муха, незаметно залетевшая в приоткрытое окно, укусила его первым.

– Рыжик, поймай её, – пробормотал он, зевая в сотый раз, и пихнул меня плечом.

– Кого? – зевнула я в ответ.

– Сонную муху.

– Зачем?

– Чтобы не клонила в сон.

– Поттер поймает.

– М-м? – зевнули с противоположного угла.

– Муху, говорю, лови.

– Какую?

– Сонную.

– Сами ловите, я сплю.

– Алиса, тогда ты лови.

– Кого? – зевнули напротив.

– Сонную муху. Видишь, нас уже укусила. И тебя укусит, если не поймаешь.

– Как она выглядит?

– Блэк, как она выглядит?

– Невидимая.

– Хорошо, поймаю.

Сонная муха зависла посередине купе, окинула большими фасеточными глазами четырёх подростков, мирно сопящих в неудобных позах посреди конфетных фантиков, одобрительным «бз-з-з» подвела итог своей кропотливой работе и полетела клонить в сон тех, кто ещё не спит.


***
– Ну и где мне достать шотландский виски? Багз ещё неделю не выдержит.

Мы шли к каретам по старой пыльной дороге, жмурясь на солнце и отгоняя от лица разную летучую живность. На идеально голубом небе не было ни тучки, в воздухе пахло скошенным сеном и чем-то сладким, цветочным вроде вишни. Только вишни давным-давно отцвели, а на другой пример моего воображения не хватило.

– М-м… А ирландский он не пьёт? Можно было бы попросить у матери Фрэнка. Она его в кофе добавляет. Никакой другой больше не признаёт. Тоже, видимо, какой-то бзик. Она у него потешная и немного сумасшедшая. Даже не спросила бы, для чего, – Алиса бережно, словно грудного малыша, несла в руках целый лопуховый куст, который зачем-то вырыла в ближайшем овражке.

И меня попыталась эксплуатировать, но я взглянула на полутораметровый куст, на свои ногти, ковырнула кедой твёрдую глину и механическим голосом доложила: «Ни листья, ни соцветия, ни корень биологического объекта Лопух Большой Обыкновенный в состав ни одного из известных мировой магической науке зелий не входят. С учётом показателя температуры воздуха, определённого для человеческого тела как «выше комфортного» на шесть градусов, коэффициент энергозатрат организма на данную операцию составит сорок семь процентов. Коэффициент нагрузки на мышечные ткани составит тридцать восемь процентов. Коэффициент полезного действия составит ноль процентов». Алиса восхищённо приоткрыла рот, оценив глубину моей зловредности, и вырыла сама.

Я отрицательно качнула головой – как он их только различает, зараза? – и погрузилась в раздумья о том, продают ли в Хогсмиде шотландский виски и, если да, то какими правдами и неправдами мне его достать.

– Скучала по мне, Эванс?

Перебирающая в уме список возможных кандидатов в подельники, я не заметила, как поравнялась с шагавшей впереди компанией во главе с Поттером. Алиса, воркующая со своим лопухом, осталась позади.

Мэри Макдональд и повисшая на её руке Сьюзи Фробишер замедлили шаг и любопытно повели ушами. Дорказ Медоуз, хохотавшая где-то сбоку, резко умолкла. Блэк и Люпин весело переглянулись. Гаджеон громко хрюкнул. Левински с улыбкой пнул валявшийся на дороге камушек.

Кстати, странно, что Поттер просто шагает, а не летит по небу на огромной улитке в начале улиточного клина (видели бы вы тогда лицо Макгонагалл, мы больше с неё смеялись). Не плывет в бочке, запряжённой русалками, величественно вскинув руку с трезубцем, с высокой короной из ракушек на голове и такой осанкой, что бочка казалась королевским троном, а Поттер – тем самым владыкой Чёрного озера, о котором столько говорят среди студентов, но которого никто никогда не видел. Не скачет верхом на живом акромантуле, перекрашенном в божью коровку. Не трясётся в паланкине, который несут девяносто девять садовых гномов (где столько нашёл, как только уболтал и почему именно девяносто девять?). Не выпрыгивает на праздничном пиру из кувшина с тыквенном соком и громогласным «А теперь три моих желания исполнишь ты, смертный!», когда за ним тянется робкий первокурсник. Для напоминания миру о себе они с Блэком уже столько всего перепробовали, что просто идти по дороге к каретам в первый школьный день им как-то даже несолидно.

– Ага, мечтай.

Тоже мне вопрос.

– Зачем тогда ты пялилась на меня всю дорогу?

Что за глупости?

– Выдаёшь желаемое за действительное, Поттер?

– Это не я, это мне Бродяга сказал.

Щёки предательски превращались в два спелых красных яблока.

Эй, какого чёрта? Я же не пялилась!

– Ни на кого я не пялилась!

– Пялилась.

– Не пялилась!

– Пялилась.

– Нет!

– Да.

Я возмущённо топнула ногой, подняв в воздухе облачко пыли, и от моего чиха с ближайшего дуба испуганно повылетали птицы. Вздёрнула подбородок, обошла Поттера, старательно сдерживающего улыбку, и пошла впереди всех.

За спиной хихикнули.

– Да не пялилась я на него, достали!

По крайней мере, не за тем, за чем вы подумали!

***
Первая неделя сентября тащилась точно со скоростью черепахи. Ужасно несправедливо, но это только во время каникул дни летят, как угорелые, а во время учёбы они тащатся. Как черепахи. Как самые престарелые и самые медлительные черепахи в мире.

Ко всему прочему мой мозг, с трудом проснувшийся после летней спячки, от того количества новой информации, которой заваливали нас все без исключения преподаватели, с непривычки и стресса едва не впал в неё опять. С последних уроков я вылезала выжатая, как лимон, голодная, как дракон, и печальная, как принц Гамлет. И все вокруг тоже ходили такие выжатые, голодные и печальные, что впору было писать картину «Весёлые будни студентов Хогвартса» и отправлять на какой-нибудь конкурс сюрреалистичной живописи – мы бы бесспорно заняли первое место.

Одна единственная неделя школьной жизни, точно цунами, смыла с нас чувство свободы от всех проблем, всегда приходящее вместе с летом, надежду на то, что завтра станет легче, и загар, скрупулёзно приобретавшийся в течение трёх месяцев.

Загар, кстати, в первую очередь. Теперь все снова стали похожи на типичных упырей: бледные, вечно голодные, бдящие над учебниками по ночам и прячущиеся под одеяла с рассветом. Ну, то есть, на самих себя.

Так школьная жизнь входила в привычную колею. Погода портилась, из окружающих пейзажей медленно исчезали летние краски. Из одежды студентов – тоже, уступая место чёрному, серому и коричневому. Дни становились хмурыми и унылыми, и всё больше напоминали траур после похорон.

«Быть или не быть, вот в чем вопрос. Достойно ли
Смиряться под ударами судьбы,
Иль надо оказать сопротивленье
И в смертной схватке с целым морем бед
Покончить с ними? Умереть. Забыться.
И знать, что этим обрываешь цепь
Сердечных мук и тысячи лишений,
Присущих телу. Это ли не цель
Желанная? Скончаться. Сном забыться.
Уснуть... и видеть сны? Вот и ответ»,
/3/

– надрывно декламировала я в подушку каждый вечер, едва найдя силы на то, чтобы сбросить обувь и упасть на кровать засыхающим гороховым стручком.

В первый раз соседки по комнате подумали, будто у меня поехала крыша, во второй – попросили декламировать лицом вверх, в третий – прониклись мудростью и выучили. В четвёртый мы декламировали «Гамлета» нестройным женским хором, каждый со своей кровати.


***
Сегодня была первая суббота октября, гостиная пустовала, я от души наслаждалась бездельем, лежа на диване с задранной на спинку ногой, листая позаимствованный у соседок «Ведьмин досуг» и подпевая Вону Монро /4/ по волшебному радио, которое я пол утра настраивала на одну популярную маггловскую станцию. Рядом, на полу, валялись фантики от шоколадных конфет, которые папа прислал мне украдкой от мамы вместе с парой бутылок шотландского виски для Багза.

Папа у меня что надо.

Мама тоже ничего, но, согласитесь, виски с конфетами прислала не она.

Мэри Макдональд, вернувшаяся с утренней пробежки и оценившая количество фантиков, предрекла мне жир на боках, атеросклероз и диабет, посоветовала устроить завтра разгрузочный день, чтобы избавить организм от наеденной гадости, а послезавтра сесть на строгую капустную диету.

Вообще-то я собиралась набросать план эссе для Макгонагалл – по превращению неживой органической материи в неживую неорганическую (говоря понятным языком, труп при большом желании можно легко превратить в пластиковое ведро и замести следы преступления), – но от одной мысли о трёх обязательных свитках мой боевой настрой схватил простуду и слёг на все выходные. Видимо, до позднего вечера воскресенья.

И почему мы, вопиющее большинство студентов, такие неизлечимые прокрастинаторы? Уверена, прибеги сейчас Дамблдор и объяви, что из Тайной комнаты вылезло древнее кровожадное чудище, одним взглядом превращающее в камень всё живое, и что его нужно срочно изловить, пока не появились жертвы, мы бы его ловлю всё равно отложили до понедельника.

– Доброе утро.

Ремус Люпин спускался по ступенькам, читая на ходу книгу в синей со звёздами обложке. «Магическая астрономия в картинках», если не ошибаюсь. Для детей от трёх до семи.

Я ещё в прошлом году её прочитала.

– Привет, – улыбнулась я с набитым ртом.

Ремус, он загадочен, как космос, о котором читает. Умный, молчаливый, флегматичный и будто бы сразу родившийся взрослым. Ремус никогда не выходит из себя, знает кучу афоризмов и умудряется быть волком-одиночкой, будучи членом стаи. Ремус и бритьё кошек настолько друг с другом не сочетаются, что я всякий раз удивляюсь, чего он забыл в компании Поттера и Блэка, этих вселенских придурков.

Тем не менее, он с ними, он помогает им брить кошек, творить всякие бесчинства и даже придаёт компании некий шарм.

Ремус, он своего рода подросток, которого попросили присмотреть за шестилетними разбойниками – вроде и старше, вроде и умнее, но всё равно не взрослый. И пока те спорят, с чего лучше начать брить – с головы или хвоста, Ремус спокойно советует: «Начните с середины».

Ещё у Ремуса – тонкий шрам через всё лицо, по диагонали, и хроническое лицо человека, болеющего всеми, какими только можно, болячками сразу. Когда я его в первый раз увидела, то приняла за чахоточного умирающего.

– У тебя зубы шоколадные.

А ты как будто с собственных похорон вернулся, волчонок. Но вслух сказала другое:

– Хочешь? Папа вчера прислал.

– Давай. Что читаешь?

Я показала обложку.

– Интересно?

– Ну да, а что?

Ремус покосился на здоровенного блондина в одних трусах, прикрывающего причинное место последней гоночной новинкой – «Чистомётом Турбо 7», почесал затылок и виновато улыбнулся.

Блондин, сражённый вниманием двоих читателей сразу, призывно поманил нас пальцем, перекинул метлу в правую руку и, используя древко в качестве шеста, устроил эротические танцы.

Я поспешно перевернула обложку лицом вниз.

– Э-э… это не моё.

– Я не считаю, что «Ведьмин досуг» – это то, чего следует стыдиться. Прости, если обидел.

– Ты не обидел.

– Я не хотел сказать, что ты заучка или что-то в этом роде. Здорово, когда, помимо учёбы, есть и другие интересы.

– Я поняла, Ремус.

– Просто ты кажешься… выше всего этого...

– Ты тоже, – хмыкнула я, украдкой подглядывая за блондином.

Ремус, оценив намёк, улыбнулся так озорно, что я задалась вопросом, в самом ли деле Поттер и Блэк выбрали Ремуса, а не наоборот.

Общих тем для разговора больше не нашлось, и мы замолчали, изучая интересные трещины на потолке и жуя конфеты. Но едва я разомлела от тепла и тишины и различила приближающееся жужжание сонной мухи, как за портретом послышались голоса.

«И я взглянула: и вот, летит улитка гигантская, и на ней всадник, имя которому «Поттер», – патетично пронеслось у меня в голове. – И идиотизм следовал за ним, как карета следует за лошадью. И дан ему посох волшебный – «Чистомёт Турбо 7», чтобы властвовать над небом и хаосом. И взмахивал он им, точно трезубцем Посейдон, сея шум и гам, абсурдность и нелепые фантазии».

Сражённая своим поэтическим талантом, вместе с Ремусом и многочисленными портретами, я выжидательно установилась на портретный проём.

Попрощаемся со спокойствием, господа. Потому что я, кажется, знаю, кто идёт.

– Привет, Эванс. Виделись, дружище, – всадник хогвартского апокалипсиса был бодр, румян и весел, как огурчик. – Чего скучаем? Лунатик, да выкинь ты эту макулатуру, сегодня же суббота! Двинься, Эванс… Что, и ты туда же?

Потом отобрал у меня журнал, приподнял мои ноги, переложил себе на колени и плюхнулся рядом. В воздухе резко запахло пылью и сигаретами – я чихнула. Поднялась было, желая пересесть, но Джеймс легонько толкнул меня в грудь и уронил обратно на подушку.

– Сиди, не съем, – хмыкнул он, на пару секунд отвлёкся, чтобы пожать руку проходившему мимо Левински, и снова повернулся ко мне. – У тебя шоколад на подбородке. Вот здесь.

Я потёрла, где он указал.

С приходом Джеймса гостиная ожила, словно фильм сняли с паузы и фигуры, застывшие на экране, продолжили играть сюжет. Заспанные ребята в пижамах спускались вниз, послышался смех и хриплые утренние разговоры, четверокурсники притащили «Плюй-камни», проснулись мухи, облезлый чёрный кот одного из учеников надрывно просил молока.

И дан ему посох, чтобы властвовать над хаосом… И взмахивал он им, точно трезубцем Посейдон, сея шум и гам…

А она ещё МакГонагалл на меня жаловалась!

«Девочка совершенно не способна к постижению такой тонкой науки, как Прорицание, Минерва. Шестое чувство у неё отсутствует напрочь, третье око не открывается, в транс входит со сто первого раза, в шаре предсказаний ничего не видит, за пределами разума ведёт себя легкомысленно».

Вон как точно предсказала, видала? И без твоего «зудящего ощущения между бровями», стрекоза фригидная.

Его тёплая смуглая рука лежала поверх моей пижамной штанины и ненавязчиво поигрывала пальцами, вызывая щекотку от шеи до поясницы.

– Не щекочи, не люблю, – попросила я, пытаясь высвободить ногу. – И вообще, верни журнал. Я читаю, если ты не заметил.

100 и 1 способ охмурить игрока в квиддич. Мне уже можно начинать опасаться, Эванс? – Поттер взглянул на обложку и с любопытством досмотрел стриптиз до конца. – Аха-а, так вот, значит, для чего в ней усовершенствовали форму древка и улучшили маневренность, я-то думал… Ну давай оценим, чего там твои «эксперты» насоветовали… Итак, во-первых, выучите имена всех знаменитых игроков, даты нашумевших матчей и приёмов, используемых в квиддиче… – громко хмыкнув, Поттер переложил журнал в правую руку, а левую выставил в качестве щита, чтобы я не отобрала. – Во-вторых, обновите свой гардероб парочкой сексуальных топов с символикой его любимой команды… О, а вот это уже неплохо… В-третьих, льстите ему, льстите много и часто, по поводу и без, в красках и с чувством расхваливайте его собственную игру, стиль и умение управлять метлой… В-стовторых, – он окинул меня насмешливым взглядом, – в день, когда солнце встанет на западе, а с неба пойдёт дождь из котлет, напишите его имя на пергаменте трехсотлетней давности, затем сожгите и выпейте пепел вместе с тыквенным соком, выжатым рукой девственницы во вторую неделю месяца. И уже на следующий день обнаружится, что вы… самая наивная шестикурсница в Гриффиндоре.

Смущённая и пунцовая, как слива, я спрятала лицо в подушку и пробубнила:

– Ненави-и-ижу тебя-я-я.

– А пять минут назад собиралась охмурять.

– Не собиралась я никого охмурять!

И пнула идиота пяткой.

С кокетливым «мы тут с девочками поспорили, какое тату ты себе наколол» между нами бесцеремонно влезла Дорказ.

– Лили, подтверди, – и пихнула меня коленкой.

– Угу. Я поставила на автопортрет.

Поттер посмотрел так кисло, что всё молоко на школьной кухне должно было неизбежно превратиться в простоквашу.

Если на завтрак не будет блинчиков, ребята, вы знаете, кого винить.

– Что, проиграла, да? Ну и ладно. Я много не ставила, – и, со смехом увернувшись от пенделя, побежала смотреть, что там с погодой.

Ох уж эта таинственная татуировка. О ней теперь говорят больше, чем о предстоящем отборе в команду по квиддичу.

Что там, правда?

За окном накрапывал дождик. Облезлый чёрный кот запрыгнул на подоконник и позволил почесать себя за ухом.

В прошлом семестре я рассталась с Бертрамом Обри, с которым провстречалась четыре месяца. Бертрам – типичный ботаник, тощий, как спичка, с веснушками, забавными торчащими ушами, обезоруживающе доброй улыбкой и огромными голубыми глазами, которые смогли бы растопить айсберг и спасти Титаник, если бы родились на полвека раньше. Высокий, нескладный, терявшийся, когда дело касалось поцелуев, поэтому я поцеловала его первая. Это не было чем-то особенным. Скорее всего, это и влюблённостью-то не было. Это было чем-то вроде чувства собственной важности, что у меня, Лили Эванс, впервые в жизни появился парень. И, пожалуй, очарованностью настолько светлой чистой душой – как у щеночка. Пока в один прекрасный день Поттер и Блэк не решили, что мы с Бертрамом друг другу не подходим, и не надули ему голову до размеров гигантской тыквы, что растут у Хагрида в огороде.

Две недели, пока вредители приятно проводили время в обществе веников, швабр и Филча, а больной лежал в школьном Лазарете, я таскала ему булочки с корицей и с каждым днём всё больше задавалась вопросом, действительно ли Бертрам Обри – мужчина моей мечты, а чувство, которое я к нему испытываю – та самая любовь, о которой столько писала мисс Остин.

Тогда я про сублимацию ничего не знала. Тогда я просто чувствовала, что моё сердце, как и всякое женское сердце, хочет о ком-то заботиться. Не о хромой бездомной кошке, так о страдающем парне с надутой головой. Мадам Помфри сказала, что вместе с головой у него раздулись мозги и открыли ему смысл жизни, о котором гадают с начала создания мира. Узнав, что никакого смысла нет и что жизнь – тлен, к физическим страданиям Бертрама прибавились ещё и душевные.

Когда его выписали, я собрала всё своё мужество и сказала ему самое нелепое, что только можно сказать при расставании: «Бертрам, мы не можем быть вместе. Ты не подумай, дело не в тебе, дело во мне. Ты очень-очень хороший, но я не могу относиться к тебе иначе, чем к другу».

– Два галлеона, что «жёлтые» продуют.

– Ставлю три.



– Эй, заступ! Кидай заново!

– Не было никакого заступа!

– А я говорю, был! Барри, подтверди!



– На второй минуте?! Ух ты-ы! Паркинс крут!



– Слышала новость? Мордехай Криви отшил Пенелопу Фицджеральд.

– Неудивительно. С её-то носом-картошкой.



– У вас уже были Прорицания?

– Ага. Профессор Трелони предсказала, что в следующий четверг будет… четверг.

У нас со Стрекозой тоже как-то не заладилось с самого начала. Заявив, что не верю ни в судьбу, ни в гадалок, ни во второе пришествие, я будто оскорбила её лично и наплевала в душу. С тех пор она взяла за привычку предсказывать мне смерть каждый раз, когда встречала в коридоре, и не переставала успокаивающе трепать по плечу, приговаривая, что в отсутствии талантов нет ничего страшного.

– Профессор, но у меня есть талант, – возразила я робко, когда мы встретились в коридоре в очередной раз.

Дело было весной, перед летними каникулами. Мы шли после сдачи последнего экзамена – ЗОТС, кажется, – уставшие, с развязанными галстуками, красными глазами, но довольные и предвкушающие три месяца безделья. Марлин, Алиса и я.

Ну, по крайней мере, мы с Марлин предвкушали точно.

Стрекоза скептически поправила шерстяную, терпко пахнувшую нафталином, бордовую шаль. Из шали вылетела моль, покружила вокруг и юркнула обратно.

– Неужели? И в чём он заключается?

– Я очень добрая.

– Какой же это талант, деточка. Это душевное качество.

Алиса, стоявшая справа от меня, предупреждающе кашлянула. Не смей, мол, переговариваться с преподавателем.

Передразнивая, я кашлянула ей в ответ.

– Безусловно, профессор. Но, мне кажется, что только оно удерживает мою любопытную натуру от испытания одного известного смертельного яда, который я сварила пару дней назад на дополнительном занятии у профессора Слагхорна. Итальянские зельевары открыли его в тысяча пятьсот двадцать первом году и назвали «Стрекозиной смертью». Знаете, почему? Потому что после него от человека остаются только глазные яблоки. В учебнике написано, что достаточно одной малюсенькой капли, чтобы они стремительно вылетели из орбит, а выпивший взорвался на триллиарды кровавых молекул. Хотите, покажу?

Я вспомнила её распахнувшиеся зелёные глазищи за стёклами круглых очков-луп, Алису и Марлин, зашедшихся кашлем, точно два туберкулёзника, улыбнулась воспоминанию и вернулась в реальность.

А в реальности прибыло. Фрэнк помогал Алисе снять ветровку, но зацепился пуговицей за резинку для волос, она теребила в руках букет с поющими незабудками, личной гордостью мадам Спраут (и личной проблемой, потому что их воровали быстрее, чем она успевала выращивать) и охала, когда он дёргал сильно.

«Лунная река,
Шириной больше мили,
Однажды я легко пересеку тебя.
Вечный источник грез, ты, разрушительница сердец,
Куда бы ты ни следовала, я иду тем же путем»,
/5/

– пели незабудки.

Этим летом мы с Пиппом много спорили о любви. Мы сравнивали любовь его и моих родителей, его и моих дедушки с бабушкой, любовь мистера и миссис Торнтон, Туньи и Вернона Дурсля. Мы спорили, любит ли моя мама моего папу, если каждый вечер ругается из-за его разбросанных по дому грязных носков. Любит ли миссис Торнтон мистера Торнтона, если обзывает его старым никчёмным импотентом, потому что он никак не может починить забор, из-за чего их груши постоянно воруют. Любит ли Вернон Тунью, заставляющую его часами копаться в чужом палисаднике вместе с дождевыми червяками и соседским бульдогом.

К единому мнению мы с Пиппом не пришли, а спорить – устали, поэтому попросили его восьмидесятитрёхлетнего деда, на тот момент самого старшего и самого мудрого из всех, кто был рядом, рассудить нас по честности.

– Что такое любовь, деда?

Седой, как лунь, и морщинистый, как бульдог миссис Торнтон, старший мистер Буковски сидел на крыльце в кресле-качалке, закутавшись в чёрно-белый клетчатый плед, и щурился на заходящее солнце.

– Это когда смотришь на неё, мой дорогой Пипп, и чувствуешь, будто паззл сложился.

Нам с Пиппом очень понравилось его определение.

Интересно, Алиса чувствует? Нужно будет спросить.

Я почему-то оглянулась назад, на Поттера, и мне захотелось танцевать.

________________________________________________________________________
/1/ Frank Sinatra vs. Dean Martin – King of the Road
/2/ Квиддичные команды из книги «Квиддич сквозь века»
/3/ «Гамлет» У. Шекспира (монолог Гамлета, пер. Б. Пастернака)
/4/ Vaughn Monroe – Let it snow
/5/ Frank Sinatra – Moon river
>>
Оставить отзыв:
Для того, чтобы оставить отзыв, вы должны быть зарегистрированы в Архиве.
Авторизироваться или зарегистрироваться в Архиве.
Подписаться на фанфик

Перед тем как подписаться на фанфик, пожалуйста, убедитесь, что в Вашем Профиле записан правильный e-mail, иначе уведомления о новых главах Вам не придут!

Rambler's Top100
Rambler's Top100