Ставки сделаны

Глава 1

ГЛАВА 1. Педсовет
Хогвартс не изменился.
Гермиона Грейнджер стояла у ворот, держа в одной руке чемодан, а в другой – письмо Минервы Макгонагалл, которое за лето перечитала столько раз, что сгибы на пергаменте протерлись почти насквозь, и думала о том, что замок, в общем, и не должен был меняться. Это она изменилась. Замок просто ждал.
Последний раз она видела эти башни десять лет назад – обугленными, с провалами вместо окон, с черными языками копоти на камне. Тогда она уезжала отсюда, не оглядываясь, потому что знала: если оглянется, то увидит не замок, а тех, кого вынесли из Большого зала под белыми простынями. Теперь стены были целыми, окна – застекленными, а над Астрономической башней лениво кружила сова. И Гермиона оглянулась на дорогу из Хогсмида, просто чтобы убедиться, что ей больше не хочется бежать.
Не хотелось.
- Профессор Грейнджер!
Голос был знакомым, и Гермиона улыбнулась еще до того, как обернулась. По тропинке от теплиц, на ходу стаскивая перчатки из драконьей кожи, к ней спешил Невилл Лонгботтом. За десять лет он стал шире в плечах, на висках у него появилась ранняя седина, а на щеке – длинная белая полоска, которую Гермиона помнила, когда та была свежим порезом. Но улыбался он по-прежнему так, словно ему все еще было немного неловко занимать столько места на свете.
- Профессор Лонгботтом, - чопорно ответила она и тут же, не выдержав, рассмеялась и обняла его. – Невилл! Ты пахнешь мандрагорой.
- Пересаживал. Они в этом году злые, как гоблины, - он забрал у нее чемодан, не слушая возражений. – Минерва сказала, что ты приедешь сегодня. Я ей не поверил. Ты же всегда приезжаешь заранее.
- Я и приехала заранее. Занятия начинаются через неделю.
- Вот поэтому и не поверил. Я думал, ты приедешь в июле.
Гермиона фыркнула. Они пошли по тропинке к замку, и Невилл всю дорогу рассказывал: что теплицу номер три пришлось перестраивать после того, как первокурсник уронил в нее семечко дьявольских силков; что у Филча новая кошка, правнучка миссис Норрис, еще злее прабабки; что домашние эльфы на кухне в этом году объявили бойкот тыквенному соку, и никто не знает почему.
- А как директор? – спросила Гермиона.
- Флитвик? Прекрасно. Он, кажется, единственный в замке, кто спит спокойно, - Невилл помолчал. – Ну, почти единственный.
Гермиона уловила паузу.
- Почти?
- Ну, - Невилл почесал затылок, и чемодан в его руке опасно качнулся. – Ты ведь знаешь, кто будет с тобой на одном педсовете.
Она знала. Конечно, знала. Минерва написала об этом в своем письме – короткой строчкой в самом конце, после всех рекомендаций по расписанию и мягких советов о том, как обращаться с пятым курсом Гриффиндора: «И, пожалуйста, моя дорогая, будь снисходительна к Северусу. Он не изменился. Но, поверь мне, он очень старается этого не показывать».
Гермиона перечитывала эту фразу чаще, чем все остальное письмо. И так и не поняла, что именно имела в виду Минерва.
- Знаю, - сказала она. – Невилл, мне двадцать восемь лет. Я восемь лет работала в Министерстве, где половина начальников отделов считала, что маглорожденная ведьма должна подавать им чай. Думаешь, меня сможет напугать профессор Снейп?
Невилл посмотрел на нее с бесконечным сочувствием.
- Я думаю, - сказал он медленно, - что меня он пугает до сих пор. А я с ним уже шесть лет за одним столом сижу.
***
Педсовет назначили на шесть вечера в кабинете директора.
Кабинет изменился даже больше, чем Гермиона ожидала. Нет, портреты по-прежнему висели на стенах, и большинство бывших директоров по-прежнему делали вид, что спят. Распределяющая Шляпа по-прежнему дремала на полке. Но серебряных приборов Дамблдора, тихо жужжавших на тонких ножках, больше не было; вместо них вдоль стен стояли стопки книг – многие на неустойчивых подставках, потому что Филиус Флитвик, при всех своих достоинствах, не мог дотянуться до верхних полок без помощи заклинаний. А за директорским столом стояло высокое кресло с подушкой, на которой лежала еще одна подушка.
- Мисс Грейнджер! – Флитвик спрыгнул с кресла и засеменил ей навстречу, протягивая обе руки. – То есть, разумеется, профессор Грейнджер. Как же я рад! Как рад! Минерва говорила, что вы согласились, но я, признаться, до последнего не верил. Вы ведь могли получить кафедру где угодно. В Шармбатоне, говорят, предлагали…
- Шармбатон слишком далеко от Лондона, - улыбнулась Гермиона. – А мне нужно иногда кормить Живоглота-младшего.
- Чудесно, чудесно, - Флитвик подпрыгнул от удовольствия. – Садитесь, садитесь. Вот сюда, поближе к камину. Все сейчас подойдут.
Гермиона села. Кресло было мягким и низким, и она тут же пожалела, что выбрала его: из такого кресла невозможно было встать с достоинством. Но пересаживаться было поздно – дверь открылась, и в кабинет начали входить преподаватели.
Невилл, уже переодевшийся в чистую мантию, подмигнул ей и сел рядом. За ним вошла профессор Синистра, постаревшая, но все такая же прямая, точно телескоп. Профессор Вектор, которую Гермиона обожала с третьего курса, коротко сжала ее плечо и прошептала: «Наконец-то в этом замке будет хоть один человек, с которым можно поговорить о чем-то, кроме квиддича». Мадам Хуч. Мадам Помфри, которая обняла ее так крепко, словно Гермиона только что вернулась с того света. Несколько незнакомых лиц – новый преподаватель истории магии, сменивший наконец призрака Биннса (его, по слухам, уговорили «отойти от дел» только с третьей попытки), молодая ведьма, которая вела маггловедение.
Последним вошел Северус Снейп.
Гермиона не видела его вблизи десять лет. В последний раз – в больничной палате Мунго, через стекло, когда его еще держали между жизнью и смертью и пускали к нему только целителей. Потом был суд, на котором Гарри давал показания три часа подряд, а Снейп сидел в кресле для обвиняемых с перебинтованной шеей и смотрел в пол. Потом было интервью в «Пророке», в котором он не произнес ни слова, кроме «без комментариев». Потом – история с Орденом Мерлина, которую до сих пор пересказывали в Министерстве как анекдот: орден вернулся в канцелярию через три дня после вручения, в той же коробочке, с запиской из одной строки. Что было в записке, Кингсли так никому и не сказал. Только однажды, изрядно выпив на рождественском приеме, признался Гермионе, что «ничего непристойного, но лучше бы там было что-то непристойное».
Он почти не изменился. Та же черная мантия, застегнутая до самого подбородка. Те же черные волосы до плеч – только теперь в них заметно серебрилась седина. То же бледное, резкое лицо. Разве что морщины у рта стали глубже, а воротник мантии – выше: он закрывал шею целиком, до самой линии челюсти.
Снейп обвел кабинет взглядом. Взгляд скользнул по Флитвику, по Невиллу, по стопкам книг – и остановился на Гермионе.
Она заставила себя не отводить глаз. Это было неожиданно трудно. Восемь лет в Министерстве, двенадцать судебных заседаний, три нападения на прием в Атриуме, одна попытка ее уволить и две – переманить в Отдел тайн, – и все это вдруг оказалось ничем перед одним-единственным взглядом человека, который когда-то снимал с нее баллы за то, что она слишком быстро поднимала руку.
- Профессор Грейнджер, - произнес он.
Голос изменился. Это было первое, что она заметила. Раньше он был низким и бархатным, с той особенной интонацией, от которой у первокурсников подгибались колени. Теперь в нем появилась хрипотца – едва заметная, словно что-то царапало его изнутри, – и он стал тише. Гермиона знала, откуда эта хрипота. Все знали.
- Профессор Снейп, - ответила она ровно.
Он прошел к свободному креслу у окна – самому дальнему от камина, разумеется, – и сел, сложив руки на груди.
- Надеюсь, - сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, что услышали все, - вы не будете поднимать руку на педсоветах.
Тишина в кабинете стала звенящей. Профессор Синистра замерла с чашкой у губ. Невилл издал тихий звук, похожий на стон. Даже портрет Финеаса Найджелуса, который до этого старательно изображал спящего, приоткрыл один глаз.
Гермиона чуть наклонила голову набок, словно обдумывая услышанное.
- Не беспокойтесь, профессор Снейп, - сказала она очень вежливо. – Я теперь сразу отвечаю. Вы ведь, кажется, тоже никогда не ждали, пока вас спросят.
Флитвик, который как раз отпил чаю, поперхнулся и закашлялся так, что подушка под ним съехала набок. Профессор Вектор опустила глаза в свой пергамент, но плечи ее подозрительно затряслись. Портрет Финеаса Найджелуса открыл второй глаз.
Снейп смотрел на Гермиону. Долгим, тяжелым, совершенно непроницаемым взглядом. Она смотрела на него в ответ и чувствовала, как у нее горят уши, и молилась только о том, чтобы этого не было видно из-за волос.
- Что ж, - произнес он наконец. – Похоже, Министерство все-таки кое-чему вас научило.
- Министерство научило меня многому, - ответила Гермиона. – Например, тому, что тот, кто первым переходит на личности, обычно не уверен в своих аргументах.
- Мы еще не начали обсуждать аргументы.
- Тем более.
Снейп чуть заметно прищурился. Гермиона поняла, что он собирается сказать что-то еще, – и в этот момент Флитвик, наконец справившись с кашлем, громко хлопнул в ладоши.
- Итак! – провозгласил директор. – Итак, коллеги! Расписание!
***
Педсовет длился два с половиной часа.
Гермиона узнала, что второй курс Слизерина в этом году особенно трудный («Не трудный, Филиус, а одаренный», - поправил Снейп), что первый курс Пуффендуя – самый большой за последние двадцать лет, что у Пивза новое увлечение – он научился переставлять доспехи так, чтобы те маршировали по коридорам строем и пели неприличные песни, – и что в новом учебном году впервые за долгое время будет проводиться чемпионат по межфакультетским дуэлям, если, конечно, Министерство не запретит его в последний момент.
Она узнала также, что профессор Снейп считает расписание, составленное для пятых курсов, «оскорбительным для любого человека, способного сосчитать до семи», что профессор Снейп полагает, будто нагрузку по трансфигурации на третьем курсе следует снизить («поскольку у ваших предшественников был обычай превращать моих учеников в чайники, и я до сих пор нахожу носики в котлах»), и что профессор Снейп, по-видимому, физически не способен сидеть на педсовете молча дольше четырех минут.
Она считала.
На пятой минуте после того, как Флитвик предложил перенести контрольную по трансфигурации для четвертого курса на неделю раньше, Снейп заметил, что «некоторые преподаватели, видимо, полагают, будто ученики живут исключительно ради их предмета».
- Некоторые ученики, возможно, так и живут, - отозвалась Гермиона, не поднимая глаз от своих записей. – Я, например, жила.
- Я помню. Это было мучительно.
- Для кого?
- Для всех, кто сидел с вами в одном классе.
- Странно, - Гермиона наконец подняла голову и посмотрела на него с самым любезным выражением лица. – А мне казалось, что больше всего мучились те, кто сидел в классе напротив меня. За преподавательским столом.
На этот раз засмеялся Невилл. Не смог удержаться – просто фыркнул в кулак, и тут же испуганно замер, словно ожидал, что сейчас с Гриффиндора снимут пятьдесят баллов.
Снейп даже не посмотрел в его сторону.
- Профессор Лонгботтом, - произнес он, глядя на Гермиону, - кажется, находит вас забавной.
- Профессор Лонгботтом находит забавным, что кто-то наконец отвечает вам, - вмешалась профессор Вектор. – Мы все находим, Северус. Не обижайся.
- Я никогда не обижаюсь, Септима.
- Конечно, нет. Ты просто запоминаешь.
Снейп повернул голову и посмотрел на Вектор. Та невозмутимо отпила чаю.
- Коллеги, - жалобно сказал Флитвик, - у нас еще не обсуждены дежурства.
***
Когда педсовет наконец закончился и преподаватели начали расходиться, Гермиона нарочно задержалась – собирала пергаменты медленнее, чем было нужно, и ждала, пока кабинет опустеет. Она не хотела выходить вместе со всеми. Ей нужно было несколько минут, чтобы перестать чувствовать, как горят уши.
Но когда она наконец поднялась из своего низкого кресла – с достоинством, насколько это было возможно, – то обнаружила, что кабинет опустел не до конца.
Снейп стоял у двери, придерживая ее открытой.
Гермиона замерла. Он смотрел на нее, и выражение его лица было таким же непроницаемым, как два с половиной часа назад.
- Профессор Грейнджер.
- Профессор Снейп.
- Вы ведь понимаете, - сказал он негромко, так, чтобы не услышал Флитвик, возившийся со своими подушками за столом, - что за этим столом вы будете сидеть не год и не два. Если вы, конечно, не сбежите обратно в свое Министерство после первого же экзамена у пятого курса.
- Я не сбегаю, - сказала Гермиона.
- Все так говорят.
- Я не все.
Снейп чуть приподнял бровь. Это было так знакомо – этот жест, эта бровь, это выражение «докажите», – что Гермиона на мгновение почувствовала себя одиннадцатилетней девочкой с слишком пушистыми волосами и слишком большим количеством книг в сумке. А затем это чувство прошло, и на его место пришло что-то другое. Что-то упрямое и очень, очень взрослое.
- Знаете, что сказала мне профессор Макгонагалл, когда предлагала эту должность? – спросила она.
- Не имею ни малейшего понятия. И, подозреваю, сейчас узнаю.
- Она сказала: «Будь снисходительна к Северусу».
Пауза. Снейп смотрел на нее не мигая.
- И вы, - произнес он медленно, - намерены последовать ее совету?
Гермиона прошла мимо него в дверной проем. На пороге она остановилась и обернулась.
- Я подумаю, - сказала она. – Когда вы дадите мне хоть один повод.
И пошла вниз по винтовой лестнице, не оглядываясь. Она не видела, как Северус Снейп еще долго стоял у открытой двери кабинета, глядя ей вслед. Не видела, как дрогнул уголок его рта – едва заметно, на долю секунды, так, что даже портрет Финеаса Найджелуса, единственный свидетель этой сцены, потом не мог с уверенностью сказать, что это была усмешка.
Но портрет все-таки сказал. Поздно ночью, когда Флитвик уже ушел спать, Финеас Найджелус повернулся к портрету Альбуса Дамблдора, который весь вечер делал вид, что крепко спит, но подозрительно улыбался в бороду, и произнес:
- Ну, наконец-то хоть кто-то в этом замке не будет скучным.