Глава 4ГЛАВА 4. Тридцать первое октября
На праздничном пиру в честь Хэллоуина профессора Снейпа не было.
Гермиона заметила это не сразу. Большой зал был полон: под потолком летали живые летучие мыши, в воздухе висели сотни выдолбленных тыкв со свечами внутри, а Хагрид громко и растроганно рассказывал всем, кто готов был слушать, о том, как вырастил в этом году тыкву размером с небольшую хижину. Привидения устроили в проходе между столами показательную скачку на призрачных конях – Охота Безголовых снова почтила Хогвартс своим визитом, и Почти Безголовый Ник, которого в нее снова не взяли, мрачно парил под потолком. Ученики визжали от восторга, когда кони проносились прямо сквозь их столы.
Гермиона смеялась вместе со всеми. А потом повернулась, чтобы что-то сказать Снейпу – что-то про то, что Нику, наверное, стоило бы наконец смириться со своей недоотрубленной головой, – и увидела, что место справа от нее пустует.
Тарелка была чистой. Прибор – нетронутым. Он не приходил вовсе.
- Где профессор Снейп? – спросила она у Вектор.
Вектор посмотрела на пустой стул. Затем на Гермиону. И что-то в ее взгляде заставило Гермиону насторожиться.
- Он никогда не приходит на этот пир, - тихо сказала Вектор. – Ни разу за все эти годы.
- Почему?
Вектор помолчала.
- Ты ведь знаешь, какое сегодня число, Гермиона.
Гермиона знала. Тридцать первое октября. День, когда в Годриковой Впадине погибли Джеймс и Лили Поттер. День, когда Волдеморт впервые потерял тело. День, когда для всего магического мира закончилась первая война.
И день, когда для Северуса Снейпа она, вероятно, только началась.
Гарри рассказывал ей. Не все – далеко не все, – но достаточно. Про воспоминания, которые Снейп отдал ему, умирая на полу Визжащей хижины. Про девочку с рыжими волосами на детской площадке в Коукворте. Про то, что одно-единственное слово – всегда – значило для этого человека больше, чем вся его жизнь.
Гермиона долго смотрела на пустой стул. Затем отвернулась и заставила себя смеяться над привидениями дальше.
***
После пира ей нужно было сделать обход. Декан Гриффиндора отвечал за то, чтобы все ученики его факультета вернулись в башню до отбоя, и в Хэллоуин это было особенно важно – в эту ночь, по давней традиции, пятикурсники и шестикурсники пытались пробраться в Запретный лес, чтобы проверить, правда ли там водятся кентавры, которые предсказывают будущее за пригоршню сиклей.
Шестикурсник Дэниэл Пауэлл в башню не вернулся. Его друзья клялись, что понятия не имеют, где он, – с таким честным видом, что Гермиона сразу поняла: имеют, и самое прямое. После пятнадцати минут допроса с применением всего арсенала деканского взгляда, усвоенного за годы у Макгонагалл, одна из девочек сдалась и, краснея, призналась, что Дэниэл пошел на Астрономическую башню.
- Зачем? – спросила Гермиона.
Девочка покраснела еще больше.
- Он… он хотел… там ведь звезды, профессор. И он позвал туда Сару Томпсон из Когтеврана. Чтобы показать ей… созвездия.
Гермиона закатила глаза. Созвездия. Ну конечно.
- Если я найду там мистера Пауэлла и мисс Томпсон, - сказала она, - то созвездия, которые он будет наблюдать на отработке, будут нарисованы на потолке моего кабинета. И он будет считать каждую звезду. Вслух.
Она поднялась на Астрономическую башню быстро, перешагивая через ступеньку. Винтовая лестница была длинной и темной, и только редкие окна-бойницы пропускали внутрь бледный лунный свет. Ближе к верху стало холодно. Ветер свистел в щелях, и Гермиона пожалела, что не взяла теплую мантию.
Она вышла на смотровую площадку и остановилась.
Дэниэла Пауэлла здесь не было. Не было и Сары Томпсон из Когтеврана. Вероятно, они передумали, или пошли в другое место, или их кто-то спугнул раньше.
Кто-то, кто сейчас стоял у самого края площадки, у каменного парапета, спиной к ней.
Черная мантия. Черные волосы, которые трепал ветер. Руки, сжимающие холодный камень. Он не обернулся на звук ее шагов, хотя не мог их не услышать.
Гермиона замерла. Ей стоило бы уйти. Сейчас же, немедленно, тихо спуститься по лестнице и сделать вид, что ее здесь никогда не было. Это было бы правильно. Это было бы вежливо. Это было бы именно то, чего он хотел бы.
Но она вспомнила, где он стоит.
Это была та самая башня. Та самая площадка. Здесь, на этом самом месте, одиннадцать лет назад Северус Снейп поднял палочку и произнес Смертельное проклятие, убив Альбуса Дамблдора, – потому что Дамблдор сам попросил его об этом. Отсюда старый директор упал вниз, и Гермиона помнила, как на следующее утро вся школа стояла на лужайке и поднимала палочки к небу.
И сегодня, в годовщину смерти Лили, он пришел именно сюда.
Гермиона не ушла.
Она медленно пересекла площадку и, остановившись в нескольких шагах от него, у того же парапета, оперлась локтями о холодный камень. Внизу расстилалась темная громада Запретного леса, черное зеркало озера с дрожащей в нем луной, огни Хогсмида вдалеке. Ветер бросал ей в лицо волосы, и она не стала их убирать.
Снейп не повернулся. Не сказал ни слова. Он стоял так же неподвижно, как и прежде, глядя куда-то за горизонт, и только пальцы его чуть сильнее сжали камень.
Гермиона тоже ничего не сказала.
Она не спросила, почему он здесь. Не спросила, все ли с ним в порядке. Не сказала, что понимает, – потому что не понимала. Она не знала, каково это – двадцать семь лет любить человека, которого больше нет. Не знала, каково это – стоять на месте, где ты убил своего наставника по его же просьбе. Она знала о Северусе Снейпе гораздо больше, чем ей полагалось знать, и гораздо меньше, чем нужно было, чтобы найти правильные слова.
Поэтому она просто стояла рядом. И молчала.
Минуты шли. Луна медленно плыла над Запретным лесом. Внизу, на лужайке, кто-то из учеников – наверное, все-таки Пауэлл – тихо рассмеялся, и смех оборвался, видимо, кто-то шикнул. Гермиона продрогла до костей, ее пальцы на камне онемели, но она не уходила.
Она не знала, сколько прошло времени. Полчаса. Может, час.
Затем, не говоря ни слова, Снейп оттолкнулся от парапета. Он прошел мимо нее к лестнице – так близко, что край его мантии коснулся ее руки, – и на мгновение остановился у самого входа. Гермиона не обернулась. Она смотрела на луну и ждала, что он скажет что-нибудь. Что угодно. Что ей не следовало приходить. Что она должна была уйти. Что это не ее дело.
Он не сказал ничего.
Его шаги затихли где-то внизу, на винтовой лестнице. И только тогда Гермиона позволила себе закрыть глаза.
***
Наутро за завтраком он не сказал ей ни слова.
Не язвительного слова, не насмешливого, не сухого «доброе утро». Он просто сел на свое место, налил себе кофе, развернул «Пророк» и погрузился в чтение. Гермиона тоже ничего не сказала. Она пила чай, ела тост с джемом и смотрела на гриффиндорский стол, где Дэниэл Пауэлл, как выяснилось, все-таки нашедший прошлой ночью свою Сару Томпсон где-то в оранжерее, сидел с таким счастливым и виноватым лицом, что ей не захотелось даже снимать с него баллы.
Профессор Вектор, сидевшая между ними, переводила взгляд с одного на другую. Затем отложила вилку.
- Вы поссорились? – прошептала она Гермионе.
- Нет, - ответила Гермиона.
- Тогда что случилось?
- Ничего.
Вектор посмотрела на Снейпа, затем снова на Гермиону. И, кажется, решила больше ни о чем не спрашивать.
Большой зал, однако, пришел в смятение.
Сначала заметили когтевранцы – у них ведь были ставки. Затем – гриффиндорцы, которые привыкли к утреннему представлению. К середине завтрака шепот за столами стал таким громким, что Флитвик несколько раз растерянно оглядывался.
- …ни одного слова…
- …может, она его прокляла?..
- …а может, он ее?..
- …мой брат говорит, что так было перед Последней битвой…
- …Финч, что со ставками? Что со ставками, Финч?..
Мистер Финч из Когтеврана, как потом рассказывали Гермионе, сидел за своим столом белый как полотно и в отчаянии листал свою записную книжку. Ставок на «ничего» никто не делал. Ни один человек. Ни за один день за все два месяца.
Гермиона допила чай. Поставила чашку на блюдце. И, вставая из-за стола, на мгновение задержалась.
Снейп, не опуская газету, чуть сдвинул в ее сторону сахарницу. Совсем немного – на пару дюймов. Она стояла слишком далеко от ее прибора, и Гермиона все утро пила чай без сахара, потому что не хотела просить.
Она посмотрела на сахарницу. Затем на газету, за которой не было видно его лица.
Затем взяла кусочек сахара – просто так, хотя чай уже был выпит, – и пошла на урок.
За весь день она так и не поняла, почему у нее так легко на душе.
