Глава 57На строительство дома уходит практически год, и когда тот готов, Снейп ожидает, что Мальсибер устроит какой-нибудь грандиозный праздник – но, к его огромнейшему изумлению и к не меньшей радости, тот даже намёков не делает на что-то подобное. В конце концов Северус не выдерживает и спрашивает его:
- А что, праздновать ты не будешь?
- Я не могу представить, как можно бы было сделать это, - мягко улыбается тот. – Это же настоящий дом… новый, живой… я не знаю, как отмечают подобные вещи, - он нежно проводит ладонью по мрамору: они сидят на выходящей на пляж веранде, прячась от одного из первых летних дождей, и Сова лежит на коленях у Северуса. – Я бы собрал здесь всех, кто мне дорог, но одновременно этого сделать нельзя, а как выбрать, кого на праздник не звать – я не знаю, - смеётся он. – Поэтому будем звать всех по отдельности… ты не против?
- Нет, - Северус даже глаза прикрывает от удовольствия. Меньше всего ему хочется видеть здесь толпу народа – он вообще порой ловит себя на мысли, что и вовсе бы никого сюда не пускал… и как здорово, что у него здесь есть собственное крыло, войти в которое без разрешения может только Ойген.
- Я даже не думал, что мне может быть где-нибудь так хорошо, - говорит Мальсибер. – Ты знаешь, я даже в нашем родовом доме никогда так себя не чувствовал…
- Так то родовой, - кивает Северус. – А это – твой. Он же весь – ты, - он слегка улыбается. – Конечно, тебе хорошо здесь.
- Он не я, - смеясь, возражает Ойген. – Он – мы. И намного больше…
- От меня тут, по счастью, немного, - Снейп снова чуть-чуть улыбается. – Иначе здесь было бы куда неприятнее. Мне нравится то, что вышло, - он встаёт и вдруг предлагает: - Пойдём искупаемся?
- Под дождём? – с удивлением спрашивает Мальсибер. –Ты же не любишь.
- Не люблю, - соглашается тот. – Но сейчас – хочется. Идём.
Снейп стряхивает кота с колен, и они вдвоём с Ойгеном идут к воде – у её кромки Северус оборачивается и долго смотрит на дом, у которого, вопреки устоявшейся традиции, два парадных входа: один – для всех – с улицы, а другой – для своих – с пляжа. Над каждой из дверей – герб (рассеченный на чернь и червление треугольный английский щит, справа на чёрном поле – объятый пламенем меч, справа на алом – золотой кадуцей, щит венчает развёрнутый вправо серебряный шлем с поднятым забралом и двумя золотыми крыльями в качестве нашлемника) с сосновыми ветвями в основании и серебряной лентой с фамильным девизом Мальсиберов: «Omnia sol temperat» («Солнце согревает всё» - лат.); щит держат слева – серебряный перепел, а справа – золотая виверна. Под основанием герба – надпись, вычитанная Ойгеном в какой-то старинной книге: «Всегда смотри на вещи со светлой стороны, а если таких нет — натирай тёмные, пока не заблестят», и которую Северус полагает фактически его личный девизом.
Так начинается их восьмой год в Соединённых Штатах – самый, пожалуй, спокойный из всех, который принесёт Снейпу окончательное и полное научное признание и поставит перед неожиданной совершенно проблемой: ибо вручение одной из самых престижных научных премий подразумевает газетные репортажи, причём репортажи иллюстрированные. А вот снимки свои в газетах Северус видеть категорически не желает, и что делать с этим – неясно. Когда, так и не отыскав никакого решения, он с досадой рассказывает об этой проблеме Мальсиберу, тот только плечами пожимает:
- Северус, ну это же просто! Скажись суеверным и запрети себя фотографировать. Мало ли, - он смеётся. – Вон, некоторые магглы искренне полагают, что фотография похищает их душу… ну, или что по ней можно их как-то заколдовать, - добавляет он быстро, потому что выражение лица Снейпа после предыдущего заявления его и пугает, и смешит одновременно. – А если ты вот так на них всех посмотришь – тебя вообще больше ни о чём не спросит! Мало ли… ты имеешь право быть суеверным без каких-либо комментариев! – восклицает он.
- Ты видел когда-нибудь суеверных учёных? – скептически спрашивает Снейп.
- Да я вообще из учёных близко только тебя да Руквуда видел, а эта выборка явно не релевантна! – смеётся Мальсибер. – Но я уверен, что учёные – люди, а раз они люди – значит, имеют право быть суеверными! Ну, или можешь намекнуть коллегам, если уж тебе так перед ними неловко, что скрываешься от какой-нибудь давно и неудачно брошенной женщины, которая тебя всё никак не может забыть и преследует уже много лет, - тут же придумывает он ещё один вариант. – И скажи, что версия про суеверие – для журналистов, а на самом-то деле… что?
Снейп усмехается:
- Они скорее поверят в суеверия, чем в такое, я полагаю. И я откровенно предпочту выглядеть в их глазах стра-анным, как говорит твой Долохов, нежели идиотом.
- Да почему идиотом? – удивляется Ойген. – И почему не поверят-то?
- Потому что это в твоём духе, а не в моём. Какая любовница, о чём ты?! Я похож на человека, который связался бы с экзальтированной психопаткой?
- Ну хорошо: не хочешь любовницу – сошлись на зарок, - легко соглашается Ойген.
- Какой зарок? – стонет тот, уже почти жалея о том, что вообще посвятил своего друга в эту проблему.
- Никогда не фотографироваться, - охотно поясняет Мальсибер. – Мало ли. Может, тебя умирающая прабабушка заставила в этом поклясться. И ты дал непреложный обет. Ну может у тебя быть такая оригинальная родственница? А теперь вот и живёшь так… без снимков…
- А ты знаешь, - с удивлением говорит Северус, - это отличная мысль… ты прав, вот такое вполне могло быть. При определённых обстоятельствах с моего отца сталось бы… ты нашёл идеальное решение! Признаться, я не ожидал, - говорит он, с острым любопытством разглядывая Мальсибера.
- Ты зря считаешь меня совсем глупым, - назидательно говорит тот. – Мне, конечно, до тебя далеко, но всё-таки ты несправедлив.
- Ну что ты. Я никогда не считал тебя глупым – даже в школе, что, пожалуй, было бы недалеко от истины. Когда я называю тебя балбесом и бестолочью, я имею в виду вовсе не твой интеллект в целом, а лишь конкретные твои действия.
- То есть в целом я, на твой взгляд…
- Выше ожидаемого, да, - он кивает – и они оба смеются. – А иногда так и вообще – превосходно. Вот как сейчас. С обетом – просто отличная мысль.
Её-то Снейп и использует – и становится первым за последние полвека лауреатом, чьё лицо так и не появляется на страницах газет. А вот награду домой он привозит – и Мальсибер, кажется, радуется ей куда больше его самого: буквально выхватывает ту у него и полдня не выпускает из рук. Потом спрашивает:
- Куда ты её поставишь?
- Куда-нибудь… это так важно?
- Конечно же, важно! – восклицает он, на показ возмущаясь. – Я хочу видеть её!
- Забирай, - Снейп смеётся.
- Я? Ты серьёзно? – глаза Ойгена вспыхивают совершенно детским восторгом.
- Мерлин мой… ты так сияешь, словно бы сам её получил, - качает головой Северус, глядя на него с ласковой снисходительной улыбкой. – Забери её, Мерлина ради, мне вполне достаточно самого факта её получения. Только будь любезен, объясни мне, чему ты так радуешься?
- Ну, я же тоже имею к ней некоторое отношение, - совершенно беззастенчиво говорит тот. – Мне невероятно приятно.
- Имеешь, - соглашается Снейп с улыбкой. – В общем-то, в некотором смысле ты её тоже вполне заслужил… бери, она твоя, если хочешь.
Тот и берёт, и ставит её у себя в кабинете – прямо на стол. Снейпа это и смешит, и трогает – хотя он потом чуть не полгода вышучивает Мальсибера совершенно безжалостно.
…Малфои, которые оказываются, разумеется, первыми гостями в их новом доме, приходят от того в искреннее восхищение.
- Я никогда в жизни не думал, что когда-нибудь позавидую чьему-нибудь дому, - говорит Люциус, который хотя и участвовал во всех этапах строительства, а всё равно покорён результатом. – Но сейчас…
- У тебя здесь очень тепло, - говорит Нарцисса почти мечтательно. – Мне даже мрамор кажется тёплым… так удивительно. Такое дивное место…
- Я рад, что вам хорошо здесь, - Мальсибер обнимает их обоих, с теплотой и едва ощутимой грустью глядя в окно на маленького Скорпиуса, играющего в бассейне со своими родителями – тот зачарован таким образом, чтобы в нём невозможно было бы утонуть. Впрочем, мальчику это в любом случае не угрожает: во-первых, взрослые не сводят с него глаз, а во-вторых, плавает он, кажется, лучше, чем ходит.
- А ты сам не думал жениться? – спрашивает мягко Люциус, отследив этот его взгляд. – Дом у тебя уже есть, ты богат и весьма известен…
- …и я последний в роду. Да. Думал, конечно, - кивает Ойген. – И даже искал… и ищу. Но ты знаешь… чем больше я думаю – тем больше понимаю, что не хочу брака по сговору. А влюбиться нарочно я не могу, - он улыбается.
- Поворожить тебе? – спрашивает вдруг Люциус. – У тебя же есть музыкальный салон. Хочешь? Заодно и рояль обновим…
- Соглашайся, - Нарцисса обнимает его за плечи. – И давайте позовём Северуса.
- Извини, - возражает жене Люциус. – Мы пойдём с ним вдвоём. Если тебя это не расстроит, конечно, - ласково улыбается он. Она, разумеется, не возражает, и Люциус уводит Ойгена за собой, закрывает за ними двери – и садится играть. Музыка выходит очень пронзительной и неожиданно страстной, и когда он заканчивает, Ойген – в слезах – говорит ему грустно и немного растерянно:
- Я не верю в то, что увидел… такого просто не может быть. Но спасибо. Всё равно… это было здорово.
- А я думаю, что всё сбудется, - улыбается Люциус. – Не рассказывай ничего никому, если тебе нравится то, что ты увидел.
- Не расскажу, - кивает Мальсибер.
