Глава 6ГЛАВА 6. Эльфийское вино
Он постучал в ее дверь через четыре дня, в субботу, около девяти вечера.
Гермиона не ждала гостей. Она сидела на ковре перед камином в своей гостиной – небольшой комнате с высоким окном, выходившим на озеро, которую она за три месяца успела превратить в нечто среднее между библиотекой и логовом, – в старом свитере с катышками и шерстяных носках, окруженная пергаментами. На коленях у нее спал Живоглот-младший, рыжий и такой же сплющенный, как его покойный предшественник. Рядом стояла чашка остывшего чая. В волосах торчало перо.
Стук был негромким – два коротких удара.
- Войдите, - рассеянно сказала Гермиона, не поднимая головы от пергамента. Она была уверена, что это Невилл, который обещал занести ей черенки буботюбера для ее эксперимента.
Дверь открылась. Тишина.
Гермиона подняла голову – и чуть не опрокинула чашку.
На пороге стоял Северус Снейп. В черной мантии, как всегда, застегнутой до подбородка. В одной руке у него была бутылка – темная, пыльная, с выцветшей этикеткой. Он смотрел на нее, на свитер, на носки, на кота, на перо в ее волосах, и выражение его лица было таким, словно он только что открыл дверь не в гостиную своей коллеги, а в клетку с особенно экзотическим животным.
- Профессор Снейп, - сказала Гермиона.
- Профессор Грейнджер, - ответил он.
Пауза.
- У вас в волосах перо, - сообщил он.
Гермиона машинально потянулась к голове и вытащила перо. Затем посмотрела на него, на свои носки и вдруг очень остро пожалела, что не надела хотя бы домашнюю мантию.
- Я не ждала гостей, - сказала она.
- Это очевидно.
- Чем могу быть полезна?
Снейп поднял бутылку.
- Эльфы на кухне, - сказал он, - уверены, что это из старых запасов Дамблдора. Эльфийское вино, урожая шестьдесят второго года. Альбус держал его для особых случаев и, как выяснилось, умер раньше, чем такой случай представился.
- И вы решили, что случай представился сейчас?
- Я решил, - холодно произнес Снейп, - что у меня перед вами долг. За ночь в лаборатории. Я не люблю долгов. Я пришел его закрыть. Ничего более.
Гермиона смотрела на бутылку. Затем на него. Затем, очень медленно, сняла с колен возмущенного кота и поднялась на ноги.
- Входите, - сказала она. – Только не наступите на эссе пятого курса. Они разложены по оценкам.
Снейп переступил порог и окинул взглядом комнату. Его взгляд задержался на полу, где поверх ковра лежали стопки книг – десятки книг, сложенных в неровные башни, некоторые из которых опасно кренились.
- Вы всегда держите столько книг на полу? – спросил он.
- Только те, которые прочитала дважды, - ответила Гермиона, доставая из шкафчика два бокала. – Остальные на полках.
Снейп перевел взгляд на полки. Полки были почти пустыми.
- Значит, полки у вас для красоты, - заключил он.
Гермиона хотела возразить, но поняла, что возразить нечего, и молча протянула ему бокал.
***
Вино было золотистым и пахло медом, яблоками и чем-то таким, чему Гермиона не смогла подобрать названия. Может быть, летом. Может быть, чем-то очень давним. Она сделала первый глоток, и по телу разлилось мягкое, ленивое тепло – совсем не похожее на жар Бодроперцового.
Они сидели в креслах у камина. Снейп – прямо, будто проглотил аршин, с бокалом в руке, не касаясь спинки. Гермиона – подобрав под себя ноги в шерстяных носках, потому что, решила она, после того как он уже увидел ее в этом свитере, терять больше нечего. Живоглот-младший, оскорбленный тем, что его согнали с колен, устроился на подлокотнике кресла Снейпа и смотрел на гостя немигающими желтыми глазами.
- Ваш кот на меня смотрит, - заметил Снейп.
- Он на всех так смотрит. Он оценивает.
- И к какому выводу он пришел?
- Пока не знаю. Если он вас укусит – вывод отрицательный.
- А если не укусит?
- Значит, он еще не решил.
Снейп покосился на кота. Кот моргнул.
- Мистер Трент выписан из больничного крыла, - сказал Снейп, отворачиваясь от кота. – Сегодня утром. Поппи держала его четыре дня, хотя он был здоров уже на второй. Она утверждает, что у него слишком оттопырены уши.
- Они всегда были оттопыренными. Я посмотрела его колдографию с первого курса.
- Я сказал ей то же самое. Она ответила, что раньше они были оттопырены по-человечески, а теперь оттопырены по-заячьи.
Гермиона фыркнула в бокал.
- А как его родители?
- Приезжали в среду. Мать плакала. Отец хотел подать жалобу на школу, но Филиус показал ему дневник сына, и он передумал.
- А Министерство?
- Мистеру Тренту запрещено заниматься анимагией до совершеннолетия. После совершеннолетия – только под наблюдением зарегистрированного наставника. Я полагаю, он не станет. Он теперь боится грозы.
Они помолчали. Огонь в камине тихо потрескивал.
- Ваша статья, - сказала Гермиона.
- Какая статья?
- Совместная. Про метод.
Снейп отпил вина.
- Я подумал.
- И?
- И я согласен, - сказал он, глядя в огонь. – При одном условии.
- Каком?
- Мое имя будет вторым.
Гермиона чуть не поперхнулась.
- Вторым? Но это же ваш принцип. Ваше зелье. Без него ничего бы не…
- И без вашего заклинания тоже. Но если мое имя будет вторым, его будут читать после вашего. И к тому моменту, как читатель до него доберется, он уже успеет решить, что статья заслуживает внимания. Если мое имя будет первым – он закроет журнал, не дочитав аннотацию.
- Это не так, - тихо сказала Гермиона.
Снейп посмотрел на нее.
- Вы восемь лет работали в Министерстве, профессор Грейнджер, - сказал он. – Скажите мне честно. Сколько человек в вашем отделе знали, что я жив? И сколько из них при упоминании моего имени не делали такое лицо, будто съели протухшую лягушку?
Гермиона открыла рот. Закрыла его. Затем медленно отпила вина.
- Хорошо, - сказала она. – Вторым. Но я напишу в благодарностях, что без вашего принципа…
- В благодарностях ничего не пишут про принципы. Там благодарят мать за поддержку и кота за моральную стойкость.
- Тогда я поблагодарю вашего кота.
- У меня нет кота.
- Тогда я поблагодарю своего. За то, что он вас не укусил.
Снейп снова покосился на Живоглота-младшего. Кот, словно почувствовав, что о нем говорят, вытянул лапу и аккуратно положил ее на рукав Снейпа. Не выпуская когтей.
- Он еще не решил, - прокомментировала Гермиона.
- Я вижу, - сказал Снейп, не шевелясь.
***
Ко второму бокалу пикировки стали тише. К третьему – закончились совсем.
Гермиона не знала, в какой момент это произошло. Может быть, когда она рассказала ему про свой первый год в Министерстве – как начальник отдела в первый же день попросил ее принести ему кофе, и она принесла, а потом весь день думала, как это ее угораздило. Может быть, когда он, вместо того чтобы съязвить, вдруг спросил: «И что вы сделали на второй день?» – и она ответила: «Принесла ему кофе снова. А в кофе было Зелье правдивой речи. Совсем немножко. И весь день он рассказывал всему отделу, что на самом деле думает о маглорожденных. Его уволили через неделю».
Снейп тогда посмотрел на нее с таким выражением, что она не сразу поняла, что это одобрение.
- Это было незаконно, - сказал он.
- Это было очень незаконно, - согласилась Гермиона. – Никто так и не узнал.
- Кроме меня.
- Кроме вас. Теперь у вас есть на меня компромат.
- Он у меня был всегда, - сказал Снейп. – Вы варили Оборотное зелье на втором курсе. В туалете Плаксы Миртл. Из моих ингредиентов.
Гермиона застыла с бокалом у губ.
- Вы… вы знали?
- Шкура бумсланга, - напомнил Снейп. – Исчезла из моего шкафа в декабре девяносто второго года. Я двадцать лет ждал, когда смогу сказать вам это в лицо.
Гермиона поставила бокал на столик. Затем закрыла лицо руками. Затем начала смеяться, не отнимая рук, и смеялась долго, пока на глазах не выступили слезы.
- Почему вы ничего не сделали? – спросила она наконец, вытирая глаза.
Снейп пожал плечами.
- Потому что вы сварили его правильно, - сказал он. – В двенадцать лет. Без единой ошибки. Я хотел знать, что вы будете делать дальше.
Гермиона перестала смеяться. Она смотрела на него и не знала, что сказать.
Огонь в камине прогорел до углей. Снейп не стал подбрасывать дров, и Гермиона тоже. В комнате стало полутемно, и только красноватые отблески углей ложились на его лицо, на бледную кожу, на высокий воротник мантии.
- Вы росли в Коукворте, - сказала Гермиона тихо. Не вопрос – утверждение.
Снейп перевел на нее взгляд.
- Поттер рассказал.
- Немного. Только то, что видел в воспоминаниях. Паучий тупик. Река. Фабричная труба.
Снейп долго молчал. Гермиона уже решила, что он не ответит, что она сказала лишнее, что сейчас он поднимется и уйдет, как ушел с Астрономической башни, – когда он заговорил.
- Там пахло дымом, - сказал он. – Всегда. Даже зимой, даже ночью. Фабрика работала круглосуточно, и дым от нее оседал на всем – на стенах, на одежде, на белье, которое мать вешала сушиться во дворе. Белье никогда не было белым. Оно было серым. Я думал, что белье и должно быть серым, пока не приехал сюда. Здесь простыни были белые. Как снег. Я в первую ночь не мог уснуть – лежал и смотрел на них.
Он помолчал.
- Отец пил, - сказал он ровно. – Мать молчала. Я читал. В доме было три книги о магии – материны, со школы – и я знал их наизусть к семи годам. Потом начал брать книги в городской библиотеке. Маггловские. Про химию. Мне казалось, что если я пойму, как смешиваются вещества, то пойму и то, как смешивается все остальное.
- И как? – тихо спросила Гермиона. – Поняли?
- Нет, - сказал Снейп. – Но зелья у меня получались неплохо.
Гермиона долго смотрела на угли.
- Я росла в тихом лондонском пригороде, - сказала она наконец. – В доме с садом. У нас были белые простыни и мама, которая читала мне вслух каждый вечер. Папа водил меня в музеи. Я была счастливым ребенком. Очень счастливым.
- Я знаю. Это было видно.
- А потом мне исполнилось одиннадцать, и мне сказали, что я ведьма. И я поняла, что больше никогда в жизни не буду своей. Ни там, ни здесь. Там я была странной девочкой, которая читала слишком много книг. Здесь – грязнокровкой, которая читала слишком много книг. – Она горько усмехнулась. – Знаете, что я сделала? Я решила, что если буду знать больше всех, то никто не посмеет сказать, что мне здесь не место. И я знала больше всех. И все равно говорили.
Снейп смотрел на нее. В красноватом свете углей она не видела выражения его лица.
- И теперь? – спросил он.
- Теперь я научилась отвечать раньше, чем меня успеют спросить, - сказала Гермиона. – Это Министерство научило. Восемь лет. Каждый день. Ты заходишь в лифт, и кто-то смотрит на тебя, и ты уже знаешь, что он сейчас скажет. И ты говоришь первой. Улыбаешься. Шутишь. Язвишь, если нужно. И никто никогда не видит, что тебе не все равно.
Она замолчала. И вдруг поняла, что сказала ему больше, чем говорила кому-либо за последние десять лет. Больше, чем Гарри. Больше, чем Рону. Больше, чем психотерапевту, к которому ее отправило Министерство после войны и к которому она сходила ровно два раза.
- Вы стали очень язвительной, Грейнджер, - сказал Снейп.
Он сказал это тихо. Без насмешки. Почти с нежностью.
Гермиона подняла на него глаза.
- У меня был хороший учитель, - ответила она.
Пауза. Длинная, тяжелая, полная чего-то, чему Гермиона не могла и не хотела подбирать название. Угли в камине тихо потрескивали. Живоглот-младший спал на подлокотнике, свесив лапу на рукав Снейпа.
Снейп медленно поставил бокал на столик. Затем осторожно, двумя пальцами, приподнял кошачью лапу со своего рукава и положил ее обратно на подлокотник. Кот не проснулся.
- Мне пора, - сказал он, поднимаясь.
Гермиона тоже встала. Они стояли посреди полутемной комнаты, между двух кресел, и между ними было не больше трех футов.
- Спасибо за вино, - сказала Гермиона.
- Это было вино Дамблдора.
- Тогда спасибо, что принесли его сюда, а не выпили в одиночестве.
Снейп долго смотрел на нее. Он не двигался, и она тоже. В полутьме, в красноватом свете углей его лицо казалось другим – мягче, моложе, почти незнакомым. Гермиона вдруг поняла, что слышит его дыхание. Что чувствует запах – травы, дым, что-то горьковатое и теплое, вино Дамблдора. Что между ними уже не три фута, а меньше, гораздо меньше, и она не помнила, кто из них сделал этот шаг.
У него на воротнике мантии, у самого подбородка, белела кошачья шерстинка. Рыжая.
- У вас… - начала Гермиона и, не договорив, подняла руку.
Она хотела только снять шерстинку. Только это. Но ее пальцы коснулись жесткой черной ткани воротника, и под ней – совсем рядом, на расстоянии дюйма – она почувствовала тепло его кожи. Он замер. Совершенно, абсолютно замер, словно перестал дышать. И она тоже замерла, не убирая руки, и смотрела на свои пальцы на его воротнике и не могла заставить себя ни отнять их, ни поднять глаза.
- Грейнджер, - сказал он очень тихо. Хрипло. Совсем не так, как говорил весь вечер.
Она подняла глаза.
Он смотрел на нее сверху вниз, и в его черных глазах было что-то такое, от чего у нее подогнулись колени. Не насмешка. Не холод. Что-то темное, голодное и бесконечно, мучительно сдержанное. Его взгляд скользнул по ее лицу – по глазам, по губам, задержался на губах, – и она почувствовала этот взгляд, как прикосновение.
Секунда. Две. Три.
Он медленно поднял руку. Его пальцы – холодные, длинные – коснулись ее запястья. Не убирая ее руку, нет. Просто коснулись. Легко, едва ощутимо, провели вниз по тонкой коже, туда, где бился пульс. И она услышала, как он резко, прерывисто втянул воздух.
А затем он аккуратно снял ее пальцы со своего воротника. Сам снял шерстинку. И отступил на шаг.
- Мне пора, - сказал он. Голос был почти прежним. Почти.
Гермиона не смогла ответить. Она стояла посреди комнаты, чувствуя, как горит кожа на запястье в том месте, где его касались его пальцы, и смотрела, как он идет к двери.
На пороге он остановился. Обернулся. Гермиона стояла у камина, в старом свитере и шерстяных носках, с растрепанными волосами, и смотрела на него.
Он открыл рот, словно собираясь что-то сказать.
Не сказал. Закрыл дверь за собой – тихо, без стука.
Гермиона еще долго стояла посреди комнаты. Затем медленно опустилась в кресло – в то самое, в котором сидел он, – и уткнулась лицом в ладони.
Живоглот-младший проснулся, потянулся, спрыгнул с подлокотника и забрался к ней на колени.
- Ну? – спросила его Гермиона глухо, не поднимая головы. – Ты решил?
Кот мурлыкнул. Громко, басовито, на всю комнату.
- Предатель, - сказала Гермиона.
Но улыбнулась.
