Ставки сделаны

Глава 7

ГЛАВА 7. Желание
После того вечера что-то изменилось.
Не сразу и не очевидно – никто из посторонних, пожалуй, не заметил бы разницы. Они по-прежнему пикировались за завтраком. Он по-прежнему называл ее расписание контрольных «гриффиндорским оптимизмом», она по-прежнему отвечала, что его отзывы об эссе можно использовать вместо Смертельного проклятия. Мистер Финч из Когтеврана по-прежнему принимал ставки – теперь в письменной форме, через третьих лиц, искренне уверенный, что никто из преподавателей об этом не подозревает.
Но пикировки стали другими. Гермиона не могла бы объяснить, в чем именно разница, но чувствовала ее так же отчетливо, как чувствуют перемену погоды. Раньше в его колкостях было желание задеть. Теперь – желание услышать ответ. И ей самой, она с удивлением это обнаружила, отвечать стало не обязанностью, а удовольствием.
В январе они отправили статью в «Трансфигурацию сегодня». Совместную. С его именем вторым. В феврале редакция ответила, что статья будет опубликована в апрельском номере, и главный редактор лично добавил от руки: «Мисс Грейнджер, это совершенно исключительная работа. Пожалуйста, передайте профессору Снейпу, что мы будем рады видеть его и в качестве самостоятельного автора». Гермиона передала. Снейп прочитал записку, сложил ее вчетверо и сказал: «Нет». Но записку не выбросил – Гермиона видела, как он убрал ее во внутренний карман мантии.
А еще был квиддич.
***
Счет в пари к апрелю был два – два.
Первый матч, в октябре, выиграл Слизерин, и Гермиона неделю называла Снейпа «сэр». В декабре Гриффиндор разгромил Пуффендуй, Слизерин с трудом обыграл Когтевран – и в том, и в другом случае ставки были сделаны, но, к общему разочарованию когтевранских букмекеров, касались только количества очков. В феврале Гриффиндор обыграл Когтевран, а Слизерин проиграл Пуффендую, и Снейп неделю ходил на завтрак в гриффиндорском шарфе. Это был величайший день в истории мистера Финча. Шарф был алым, с золотыми полосками, и Снейп повязывал его с таким выражением лица, словно это была удавка. Ученики Слизерина в первый день смотрели на своего декана с ужасом. На второй – с сочувствием. На третий – кто-то из шестикурсников тайком повязал себе такой же шарф, «в знак солидарности», и Снейп снял с него двадцать баллов, но, по слухам, не слишком злобно.
В марте Слизерин взял реванш, разгромив Пуффендуй со счетом триста десять против сорока, и Гермиона еще неделю говорила «сэр». На этот раз – без издевки. Ну, почти без издевки.
Финал Кубка выпал на последнюю субботу апреля. Гриффиндор – Слизерин. В этом году его перенесли на неделю раньше обычного из-за экзаменов и годовщины Битвы, и вся школа гудела, как растревоженный улей.
За неделю до финала, за завтраком, Снейп произнес, не отрываясь от «Пророка»:
- Ставки удваиваются.
Гермиона, намазывавшая масло на тост, замерла.
- Прошу прощения?
- Финал Кубка, профессор Грейнджер. Обычные условия здесь неуместны. Ставки должны быть выше.
- И что вы предлагаете?
Снейп опустил газету.
- Желание, - сказал он. – Проигравший выполняет одно желание победителя. Любое. В разумных пределах.
- В чьих разумных пределах?
- В пределах, установленных законодательством Великобритании и уставом школы.
Гермиона медленно отложила нож.
- Любое желание, - повторила она.
- Любое.
- А если мне не понравится ваше желание?
- Значит, вам придется постараться, чтобы ваша команда выиграла.
Профессор Вектор, сидевшая между ними, тяжело вздохнула и пересела на другой конец стола, к Синистре. Гермиона даже не заметила.
- По рукам, профессор Снейп, - сказала она и протянула ему руку.
Он пожал ее. Его пальцы задержались в ее ладони на долю секунды дольше, чем следовало.
***
Финал Гермиона не запомнила.
То есть запомнила, конечно, – но не так, как запоминают квиддичные матчи. Она не помнила счета в первые полчаса, не помнила, кто из охотников забросил больше мячей, не помнила, сколько раз бладжер сбивал гриффиндорского вратаря. Она запомнила только ощущения: холодный ветер на трибуне, шершавые деревянные перила под пальцами, рев толпы, когда Финн Макдугал забросил квоффл в кольцо, ни разу не оглянувшись через левое плечо. И Снейпа – двумя рядами выше, в зелено-серебряном шарфе, неподвижного, как статуя, с напряженно сцепленными руками.
А затем гриффиндорский ловец – четверокурсник Гарет Дэвис, тощий, лопоухий и совершенно бесстрашный, – вдруг рванул вниз, к самой земле, и маленькая Розье бросилась за ним, и в последний момент, у самой травы, Дэвис вывернул метлу вверх, а Розье не успела – и врезалась в землю, кувыркнулась, вскочила, живая и невредимая, но уже поздно.
Финт Вронского.
Дэвис поймал снитч через двенадцать секунд после этого, на высоте тридцати футов, вытянувшись с метлы так, что едва не сорвался.
Гриффиндор выиграл Кубок.
Трибуны взорвались. Гермиона не помнила, как оказалась на ногах, как кричала, как обнималась с Невиллом, как мадам Хуч свистнула окончание матча. Помнила только, как в какой-то момент обернулась.
Снейп по-прежнему сидел на своем месте. Неподвижный. Затем, медленно, он снял с шеи зелено-серебряный шарф, аккуратно сложил его и положил рядом с собой на скамью.
И посмотрел на нее. И коротко кивнул.
Как кивают достойному противнику.
***
Вечером, когда гриффиндорская башня содрогалась от праздника, а Финн Макдугал в третий раз за вечер поднимал Кубок над головой под оглушительный рев однокурсников, Гермиона спустилась в подземелья.
Она нашла его в кабинете зельеварения. Он сидел за преподавательским столом, проверяя эссе, – в субботу вечером, после проигранного финала, – и даже не поднял головы, когда она вошла.
- Поздравляю, профессор Грейнджер, - сказал он ровно. – Ваш ловец исполнил финт Вронского почти безупречно. Я бы поставил ему «Превосходно». Если бы он не чуть не свалился с метлы, ловя снитч.
- Спасибо, - сказала Гермиона.
Она подошла к столу. Остановилась напротив. Снейп продолжал черкать красными чернилами.
- Вы пришли за своим желанием, - сказал он, не поднимая головы. – Я слушаю.
Гермиона молчала. Долго. Так долго, что Снейп в конце концов отложил перо и поднял на нее взгляд.
- Ну? – спросил он. – Что вы хотите? Чтобы я до конца года ходил в гриффиндорском шарфе? Чтобы назвал вас «мэм» перед всем Большим залом? Чтобы начислил пятьдесят баллов Гриффиндору за «выдающиеся достижения в области самоуверенности»?
- Второе мая, - сказала Гермиона.
Снейп замер.
- Через неделю, - продолжала она тихо, - в школе будет церемония. Одиннадцать лет. Министр будет говорить речь, Гарри будет говорить речь, будут читать имена. Флитвик сказал мне, что вы ни разу не приходили. Ни на одну. За все эти годы.
Снейп ничего не ответил. Его лицо стало совершенно непроницаемым.
- Я хочу, чтобы вы пришли, - сказала Гермиона. – Со мной. И не ушли посреди речи.
Тишина в кабинете стала такой глубокой, что Гермиона слышала, как потрескивают факелы на стенах.
- Это не то желание, - произнес наконец Снейп очень тихо, - которое загадывают после квиддичного матча.
- Вы сказали – любое. В разумных пределах.
- Я сказал – в пределах законодательства Великобритании.
- Законодательство Великобритании не запрещает присутствовать на мемориальных церемониях.
Снейп долго смотрел на нее. Гермиона выдержала этот взгляд. Это было трудно – гораздо труднее, чем на первом педсовете, – потому что теперь она видела то, что было за ним. Не холодность. Не презрение. Что-то совсем другое. Что-то, что очень похоже было на страх.
- Зачем? – спросил он.
- Потому что вы тоже там были, - ответила Гермиона. – Вы тоже воевали. Вы умирали на полу в Визжащей хижине, пока мы сражались в замке. Ваше имя должно стоять рядом с остальными. Не в списке погибших, а там, среди живых, на скамье. Вы этого заслужили.
- Я ничего не заслужил.
- Это не вам решать.
Снейп отвернулся. Посмотрел куда-то в сторону, на полки с банками, на тускло поблескивающие склянки.
- Вы невыносимы, Грейнджер, - сказал он глухо.
- Я знаю.
Пауза.
- Хорошо, - сказал Снейп. – Я приду.
***
Церемония проходила на лужайке перед замком, у Черного озера, рядом с белой гробницей Дамблдора.
Одиннадцать лет назад здесь были руины. Теперь была трава, зеленая и свежая, и ряды белых стульев, и небольшая трибуна, увитая белыми лилиями. За трибуной стоял серый камень – высокий, гладкий, в человеческий рост, – на котором золотыми буквами были выбиты имена. Пятьдесят имен. Гермиона знала их все наизусть. Она приходила сюда каждый год.
Народу было много. Министр Шеклболт. Почти все бывшие члены Ордена Феникса. Семья Уизли – в полном составе, кроме одного, и Гермиона видела, как Джордж, не отрывая взгляда, смотрит на камень. Андромеда Тонкс с Тедди – одиннадцатилетним мальчиком с бирюзовыми волосами, который через несколько месяцев сам поедет в Хогвартс. Гарри и Джинни. Рон, который, увидев Гермиону, крепко обнял ее и прошептал: «Ты как?» – и она ответила: «Нормально», и он кивнул, потому что за десять лет научился понимать, что это значит.
А потом Рон увидел, кто сидит рядом с ней.
- Это… - сказал он. – Это что…
- Профессор Снейп, - сказала Гермиона. – Ты его помнишь.
Рон перевел взгляд с нее на Снейпа и обратно. Снейп сидел на крайнем стуле в последнем ряду, в своей черной мантии, застегнутой до подбородка, и смотрел прямо перед собой. Лицо у него было такое, будто он находится на собственной казни и считает, сколько осталось до ее начала.
- Он пришел, - сказал Рон с удивлением. – Он никогда не приходит.
- Я знаю.
- Ты его заставила?
Гермиона помолчала.
- Он проиграл пари, - сказала она.
Рон смотрел на нее долго. Затем, ничего не сказав, повернулся к Снейпу и протянул ему руку.
- Профессор, - сказал он.
Снейп медленно перевел взгляд на протянутую руку. Затем – на лицо Рона. Пауза длилась так долго, что Гермиона уже решила, что Снейп не ответит. А затем он поднял руку и пожал ее. Коротко. Сухо.
- Уизли, - сказал он.
Рон кивнул и ушел к своим. Гермиона видела, как Гарри, стоявший рядом с Джинни, проводил друга изумленным взглядом. Затем посмотрел на нее. Затем – на Снейпа. И медленно, очень медленно, кивнул ей.
Церемония началась.
Министр говорил. Гарри говорил – недолго, как всегда, и как всегда, просто, без лишних слов. Затем Невилл, который стал в последние годы как-то незаметно главным голосом выживших, вышел к камню и начал читать имена.
Гермиона слушала. Она слушала эти имена каждый год. Каждый год думала, что привыкла. И каждый год оказывалось, что нет.
Колин Криви. Фред Уизли. Нимфадора Тонкс. Ремус Люпин.
Снейп сидел рядом неподвижно. Она чувствовала его плечо – так близко, что могла бы коснуться, если бы чуть-чуть наклонилась. Он не шевелился. Не отводил взгляда от камня. Только пальцы его, лежавшие на коленях, медленно сжались в кулак, когда Невилл прочитал: «Ремус Джон Люпин».
Он выдержал. До конца. До последнего имени, до минуты молчания, до того момента, когда все встали, и Шеклболт поднял палочку к небу, и сотни палочек поднялись вслед за ним, и над лужайкой взлетели сотни маленьких золотых огоньков.
Снейп поднял палочку вместе со всеми. Гермиона видела, как дрогнула его рука.
А потом все закончилось, и люди начали расходиться, обниматься, разговаривать вполголоса. И Гермиона вдруг поняла, что не может здесь больше оставаться ни секунды. Ни одной секунды.
Она встала и пошла прочь. Быстро. Не оглядываясь. Мимо Уизли, мимо Гарри, мимо Андромеды с Тедди, мимо Невилла, который окликнул ее, – она не обернулась. Вниз, к озеру, к тому месту за старым буком, где берег был крутым и камни уходили прямо в воду, и где никто никогда не ходил.
Там она села на холодный камень и наконец позволила себе заплакать.
Она плакала не о ком-то конкретном. Не о Фреде, не о Ремусе, не о Тонкс. Она плакала о той девочке, которая лежала на полу в Малфой-мэноре, пока Беллатриса Лестрейндж держала нож у ее горла. О той девочке, которая стерла память родителям и потом целый год не знала, удастся ли ей когда-нибудь ее вернуть. О той, которая десять лет подряд говорила всем, что с ней «все нормально». Она плакала так, как не плакала с самой войны, – беззвучно, сжавшись, уткнувшись лбом в колени.
Она не слышала шагов.
Просто в какой-то момент почувствовала, что рядом кто-то есть. Кто-то сел на камень рядом с ней – так близко, что их плечи почти соприкасались. Не сказал ни слова. Не спросил, все ли с ней в порядке. Не положил руку ей на плечо.
Просто сидел рядом. И молчал.
Гермиона не подняла головы. Она знала, кто это. По запаху – травы, дым, что-то горьковатое. По тому, как неподвижно он сидел. По тому, что он не сказал ничего.
Совсем как она тогда, на Астрономической башне.
Они сидели так долго. Озеро тихо плескалось о камни. Где-то за спиной, далеко, на лужайке, слышались голоса, но здесь, за старым буком, их не было слышно почти совсем.
Когда слезы наконец иссякли, Гермиона подняла голову и вытерла лицо рукавом. Снейп сидел рядом, глядя на воду. Он не повернулся к ней.
- Вы ушли посреди речи, - сказал он тихо.
Гермиона издала звук, который мог быть и смехом, и всхлипом.
- Это было не мое пари, - ответила она хрипло.
- Справедливо.
Пауза.
- Спасибо, - сказала Гермиона.
- За что?
- Что пришли. На церемонию. И сюда.
Снейп долго молчал.
- Это было ваше желание, - сказал он наконец.
- Нет, - покачала головой Гермиона. – Моим желанием было, чтобы вы пришли на церемонию. Сюда я вас не звала.
Снейп ничего не ответил. Только чуть повернул голову – и посмотрел на нее. Впервые за все это время. Его глаза были темными и очень усталыми. И в них было что-то такое, от чего у Гермионы перехватило дыхание.
- Я знаю, - сказал он.
Они просидели у озера до заката. Не разговаривая. Просто рядом.
А когда солнце село и стало холодно, Снейп поднялся первым, протянул ей руку и помог встать. И дальше они молча пошли в замок, Гермиона чуть впереди, а Снейп позади. И было в этом молчании что-то целебное.