Феникс

Глава 1

Глава 1. Встреча

Давно она не была в этой библиотеке.

Гермиона стояла на пороге, вглядываясь в полумрак высокого зала, и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Здесь всё осталось по-прежнему: тяжёлые дубовые стеллажи, уходящие вверх, запах старой бумаги и пыли, приглушённый свет, льющийся из высоких окон. Те же самые места, где она когда-то, ещё совсем девчонкой, проводила часы, прячась от всего мира.

Она, наверное, всё-таки скучала по этим маленьким улочкам, по этим пыльным старым зданиям. Любила их всей душой. Но почему-то боялась сюда возвращаться.

Дверь скрипнула, как и раньше, когда она была маленькой девочкой, и этот звук больно отозвался где-то под рёбрами. Гермиона глубоко вздохнула, заставляя себя двинуться вперёд, к знакомым стеллажам в дальнем конце зала. Она знала, что именно здесь, между разделами древних рун и истории магии, стоит та самая книга. Старое издание по целительской магии, которое она искала уже несколько месяцев. Не то чтобы она действительно верила, что там найдёт ответы. Просто нужно было чем-то занять руки. Нужно было заставить себя двигаться, искать, делать хоть что-то, кроме того, чтобы лежать лицом в подушку и ждать, когда боль, кажется, разъедающая её изнутри, наконец отпустит.

Книга нашлась быстро — там, где и должна была быть. Гермиона провела пальцами по корешку, чувствуя подушечками шершавую кожу переплёта, и на мгновение закрыла глаза.

«Ты справишься, — сказала она себе тем голосом, который всегда использовала, когда нужно было взять себя в руки. — Ты всегда справлялась».

Она не знала, верит ли в это больше.

Кафе нашлось через два дома от библиотеки. То самое, где они когда-то сидели с Гарри и Роном, поедая пирожные и строя планы на будущее. Сейчас она выбрала самый дальний столик в углу — так, чтобы видеть весь зал и входную дверь. Эта привычка сохранилась ещё с детства, с войны, когда безопасность перестала быть чем-то само собой разумеющимся.

Заказав чёрный кофе, Гермиона раскрыла книгу. Пыльные страницы шелестели под пальцами, но читать она даже не пыталась. Слова расплывались перед глазами, мысли разбегались, как испуганные тараканы, и ни одна из них не желала настраиваться на рабочий лад.

«Господи, какая же она пыльная, — подумала Гермиона, рассматривая серый налёт на страницах. — В этой библиотеке кто-нибудь когда-нибудь убирается?»

Она чихнула, прикрыв лицо рукой, и в этот самый момент дверь кафе скрипнула, пропуская кого-то внутрь. Гермиона зажмурилась — чих оказался сильнее, чем она ожидала, — и когда открыла глаза, мир замер.

Она узнала этот силуэт раньше, чем смогла осознать, что видит его.

Драко Малфой.

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, и Гермиона почувствовала, как ладони мгновенно становятся влажными. Какого чёрта он здесь делает? Из всех людей, которых она могла встретить в этом городе, он был последним, кого она ожидала увидеть.

Она смотрела на него, не в силах отвести взгляд, и с удивлением отмечала, что он почти не изменился. Всё тот же точеный профиль, светлые волосы, аккуратно зачёсанные назад, та же холёная, породистая внешность, которая всегда притягивала взгляды. Одним словом — приятно посмотреть. Но было в нём что-то новое, чего она не помнила раньше. Усталость. Глубокая, въевшаяся усталость, которая пряталась в складках вокруг рта и в тяжёлом взгляде серых глаз.

---

Драко подошёл к стойке, чувствуя, как затекли плечи после бесконечного дня в Министерстве. Он бы многое отдал сейчас за то, чтобы просто исчезнуть. Сесть на первый попавшийся поезд, уехать куда глаза глядят, забыть об отчётах, совещаниях и этой дурацкой гонке за тем, что называется «успешной жизнью».

— Сливочное пиво, — сказал он бармену, не глядя на menu. Всё равно ничего другого он здесь никогда не заказывал.

Он опустился на высокий табурет и уставился в одну точку на противоположной стене. Как же он устал. Не просто физически — той привычной усталостью, которая проходит после хорошего сна. А той, другой, которая въелась в кости, стала частью его, как цвет глаз или привычка хмуриться.

Он вспомнил Хогвартс. Как же хорошо было тогда, несмотря на всю эту дурость с войной и чистокровностью. По крайней мере, у него была цель. Было ощущение, что он куда-то идёт, что-то значит. А теперь? Теперь он просто существовал. День за днём, неделя за неделей, год за годом.

И в этой бесконечной, серой череде дней иногда, по ночам, к нему приходила она. Гермиона Грейнджер. Являлась во снах та самая девчонка с непослушными волосами и горящими глазами, которая, сама того не зная, перевернула всё его существо ещё тогда, в школе. Драко усмехнулся своим мыслям. Хвала Мерлину, об этом никто так и не узнал. Его тайное, глупое, невозможное увлечение грязнокровкой осталось там, в прошлом, где ему и положено быть.

Он перестал видеть её после последней битвы. Несколько раз мелькала в газетах — вместе с Поттером и Уизли, всегда рядом, всегда в центре событий. Он делал вид, что ему всё равно, но каждый раз, когда её имя попадалось на глаза, внутри что-то неприятно сжималось.

«Столько лет прошло, — думал он, глядя на нетронутый бокал. — А я до сих пор…»

Он не успел додумать эту мысль. Знакомый голос, донёсшийся от входа, заставил его замереть.

— Простите, налейте ещё, пожалуйста. Чёрный кофе. За тот дальний столик.

Драко медленно поднял голову и увидел её. Грейнджер. Живая, настоящая, стоящая в трёх шагах от него.

Мир замер. Как в детстве, когда он впервые заметил её в коридорах Хогвартса, когда сердце вдруг начинало биться быстрее, а язык сам собой произносил гадости, потому что он не знал, как иначе привлечь её внимание.

Она почти не изменилась. Те же самые непослушные волосы, которые вечно лезли в лицо, та же фигура, даже та же самая неуклюжесть, которая почему-то всегда казалась ему… милой.

И в следующее мгновение эта неуклюжесть сыграла с ней злую шутку.

Гермиона споткнулась о край ковра, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и, не удержавшись, полетела прямо на него, больно ударившись плечом о его грудь.

— Ой, простите, — выдохнула она, поднимая голову, и тут же осеклась.

Их взгляды встретились. Серые глаза в карие. Карие — в серые.

— Драко, — прошептала она, и это имя, произнесённое её голосом, ударило его под дых сильнее, чем любое проклятие.

— Грейнджер, — услышал он свой голос, и тот прозвучал хрипло, чужим. Он заставил себя усмехнуться, придать лицу то самое высокомерное выражение, которое было его защитной маской столько лет. — Ты ещё до сих пор жива?

Его голос дрогнул на последнем слове, и Драко внутренне выругался. Он надеялся, что она не заметила. Молился Мерлину, чтобы она не заметила.

Но она, кажется, была слишком занята собой, чтобы обращать внимание на его оговорки. Гермиона отступила на шаг, поправила сумку, одёрнула кофту и посмотрела на него с той самой улыбкой, которую он помнил так хорошо. Легкой, беззаботной, но Драко вдруг почувствовал: что-то здесь не так. В этой улыбке не было той теплоты, которая была раньше. Она была… надетой.

— Что ты забыла в этом богом забытом месте? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да я вернулась, — как можно беззаботнее прощебетала Гермиона. — Не знаю, на какое время. Я пока не знаю, чем буду заниматься, но пока я здесь.

Она говорила легко, почти весело, и только тот, кто умел смотреть, мог заметить, как напряжены её плечи, как неестественно широко распахнуты глаза, как пальцы вцепились в ремень сумки так, что побелели костяшки.

Драко заметил. И что-то в его груди болезненно сжалось.

«Что с тобой случилось, Грейнджер?» — хотел спросить он, но не спросил. Он знал, что она не ответит. По крайней мере, не сейчас.

---

Гермиона смотрела на Драко и чувствовала, как внутри всё сжимается от неловкости. Она не была готова к этой встрече. Никогда не была готова к нему. Все эти годы она убеждала себя, что ей всё равно, что он просто неприятный эпизод из прошлого, о котором лучше забыть. Но сейчас, стоя напротив него, чувствуя запах его одеколона и видя знакомые черты лица, она понимала, что обманывала себя.

Она всегда знала, что он здесь. В её мыслях, в её памяти. И от этого знания становилось только хуже, потому что она не имела права думать о нём. Не тогда, когда рядом был Рон. Не тогда, когда всё рухнуло. И уж точно не сейчас, когда она сама не знала, кто она и зачем просыпается по утрам.

— Малфой, как твоя семья? — спросила она, скорее чтобы заполнить тишину, чем из искреннего интереса. — Как дети?

Ей не хотелось знать. Ей хотелось, чтобы он сказал что-то привычно-колкое, что-то, что вернёт их в знакомые рамки вражды, где всё было понятно и безопасно.

Но он не сказал.

— Нет у меня ни семьи, ни детей, — ответил Драко, и в его голосе прозвучало что-то, что заставило её сердце сжаться. Он вдруг показался ей очень уставшим, осунувшимся. Одиноким.

Она узнала это одиночество. Оно отражалось в ней самой каждое утро, когда она смотрела в зеркало и не узнавала себя.

— Пошли за мой столик, — неожиданно для себя сказала Гермиона. Слова вырвались прежде, чем она успела их обдумать, и она тут же испугалась своей смелости. — По-моему, сейчас у нас обоих такой момент, когда нужно хоть с кем-то поговорить.

Он поднял на неё удивлённые глаза. В них мелькнуло что-то — надежда? недоверие? — и так быстро исчезло, что она не успела понять. Но он кивнул и, взяв свой бокал, пересел за её столик.

---

Часы пролетели незаметно. Несколько чашек кофе, несколько бокалов сливочного пива, и вот они уже смеются над какими-то школьными воспоминаниями, и кажется, что этих семи лет и не было вовсе.

Гермиона рассказывала о том, как однажды перепутала зелья и вместо успокоительного сварила яд, от которого у Снейпа задымилась мантия. Драко вспоминал, как Панси Паркинсон пыталась приворожить Блейза Забини, а в итоге заставила его неделю квакать.

Они смеялись, и впервые за долгое время Гермиона чувствовала себя не просто живой, а настоящей. Не той, кто играет роль, не той, кто надевает маску, а собой. Просто собой.

Драко тоже забыл о времени. Он сидел напротив неё, слушал её смех и думал о том, что готов был бы слушать этот звук вечность. Впервые за последние годы он не чувствовал той давящей пустоты в груди, которая стала его постоянным спутником. Ему было легко. Тепло. И он боялся, что это закончится.

— Простите, — неожиданно раздался голос бармена. — Мы закрываемся через полчаса.

Они переглянулись, и оба удивились тому, как быстро пролетело время.

— Грейнджер, а ты где остановилась? — спросил Драко, когда они вышли на улицу. Ночной воздух был тёплым, пах цветами и почему-то свободой.

Гермиона замерла. Её лицо вытянулось, и она тихо выругалась:

— Твою ж мать.

Драко удивлённо приподнял бровь. Такого от Грейнджер он не ожидал.

— Я нигде не остановилась, — сказала она, и в её голосе прозвучало то самое отчаяние, которое он замечал в ней весь вечер. — Я планировала сходить в библиотеку, взять книгу, немного полистать её в кафе, а потом заняться поисками ночлега. Но тут я встретила тебя, и пока мы болтали, я совсем забыла об этом.

Драко смотрел на неё и не верил. Гермиона Грейнджер — та самая, у которой всегда был план, запасной план и третий вариант на случай, если первые два провалятся — забыла найти себе место для ночлега.

— Это на тебя совсем не похоже, — сказал он. — А где Гермиона, которая всегда планировала несколько вариантов развития событий, у которой был план на что угодно?

Она промолчала. Опустила глаза, и в этом молчании было столько боли, что Драко вдруг захотелось спросить её обо всём. Но он не спросил.

— Пошли ко мне, — сказал он. — Переночуешь у меня. Завтра с утра мы вместе найдём что-нибудь.

— Эй, Малфой! — возмутилась было она, но он перебил:

— У тебя всё равно нет другого варианта. Пошли.

Он развернулся и пошёл вперёд, не дожидаясь её ответа, и в эту же секунду готов был себя проклинать. «Грейнджер в моём доме. Ночью», — мысли метались в голове с бешеной скоростью. «Это просто помощь, — уговаривал он себя. — Старому школьному другу. Ничего больше».

Они шли молча по пустым ночным улицам. Город спал, и только звёзды смотрели на них с высоты, яркие, чистые, обещающие что-то, во что хотелось верить.

— Драко, смотри!

Он обернулся и замер. Гермиона Грейнджер лежала на мостовой, раскинув руки, и смотрела вверх.

— Смотри, сколько звёзд! — её голос звенел в ночной тишине, и в этом звоне было что-то детское, беззащитное, что заставило его сердце сжаться. — Смотри, какие яркие, красивые.

Она приподняла голову, пытаясь разглядеть его в темноте, и позвала:

— Иди сюда. Ложись рядом, и мы вместе посмотрим на звёзды.

Драко тяжело вздохнул. «Что за дичь он творит? Какая мостовая? Какие звёзды? Он уже не ребенок». Но ноги сами понесли его обратно. Он опустился на холодные камни рядом с ней и уставился в небо.

Они лежали, не говоря ни слова, и смотрели на звёзды. Время замерло. Мир замер. И было только это — тёплая ночь, яркие звёзды и она, рядом, так близко, что можно было услышать её дыхание.

---

Дом Драко оказался небольшим, но уютным. Гермиона ожидала увидеть ледяной мрамор и семейные гербы, но вместо этого нашла тёплые деревянные панели, камин с потрескивающими дровами и мягкие кресла, в которые хотелось провалиться с головой.

Они пили чай, разговаривали, вспоминали. Казалось, что ночь будет длиться вечно.

Драко вышел на кухню за новой порцией чая, а когда вернулся, замер на пороге.

Гермиона спала.

Она свернулась калачиком на диване у камина, закутавшись в плед, который он принёс ей пару часов назад. Её волосы рассыпались по подушке, касаясь пола, а лицо — веснушчатое, расслабленное — было спокойным и беззащитным. Лёгкая улыбка касалась её губ, и Драко подумал, что ей, наверное, снится что-то хорошее. То, чего она была лишена наяву.

Он стоял и смотрел на неё, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Она была так красива. Не той броской, выставленной напоказ красотой, к которой он привык в своём кругу, а настоящей, живой. И от этого зрелища у него перехватывало дыхание.

Он поставил чай на стол, бесшумно прошёл в спальню и приготовил постель. Свою постель. Для Гермионы Грейнджер.

Вернувшись в гостиную, он увидел, что она всё так же спит. Драко осторожно, стараясь не разбудить, взял её на руки. Она была лёгкой, слишком лёгкой, и это напугало его больше, чем любое тёмное проклятие. Он чувствовал под пальцами её хрупкость, её беззащитность и вдруг понял, что готов нести её так вечность, лишь бы ей было хорошо.

Он уложил её в постель, поправил одеяло, и ещё долго стоял на пороге, глядя на спящую Гермиону. В свете луны её лицо казалось почти прозрачным, и она была похожа на видение, которое могло исчезнуть с первыми лучами солнца.

— Спокойной ночи, Грейнджер, — прошептал он и закрыл дверь.

Он вернулся в гостиную, лёг на диван, где ещё хранилось тепло её тела, и долго не мог уснуть. Мысли крутились в голове с бешеной скоростью. Правильно ли он поступил, приютив её? Что с ней случилось? Почему она ничего не рассказывала о себе?

И главное — что ему теперь делать с этим чувством, которое он так старательно прятал все эти годы, а сейчас оно проснулось с новой силой, стоило ей появиться на пороге?

Под утро, устав от собственных мыслей, он наконец провалился в сон, и ему снились звёзды, тёплая ночь и её улыбка, обращённая только к нему

Глава 2

Глава 2. Дом, который стал тёплым

Проснувшись, Гермиона сладко потянулась в постели.

Как же хорошо она выспалась — наверное, впервые за долгое время. Тело было расслабленным, голова — удивительно пустой и лёгкой, словно кто-то за ночь вынул из неё все тяжёлые мысли, свернул их в плотный комок и убрал подальше. Она не помнила, когда в последний раз просыпалась без этого давящего чувства в груди, без желания закрыть глаза и провалиться обратно в сон, лишь бы не встречать новый день.

По мере того как сон отступал, воспоминания вчерашнего вечера возвращались — сначала разрозненными картинками, потом цельной картиной. Кафе. Книга. Звёзды на мостовой. И Драко. Драко, который смеялся над её историями, Драко, который смотрел на неё так, словно она была не просто случайной встречей, а чем-то большим.

Осознав, что находится в доме Драко Малфоя, она резко села на кровати, сердце заколотилось где-то в горле. В его доме. В его постели.

«Хламо-Мерлина, одежда на мне», — пронеслось в голове, и она облегчённо выдохнула. Ну да, она же уснула на диване у камина. Они пили чай, говорили, и она просто… отключилась. Видимо, Драко перенёс её сюда, чтобы ей было удобнее.

Она огляделась. Спальня оказалась совсем не такой, как она представляла. Ничего от того холодного величия Малфой-мэнора здесь не было. Простая, даже аскетичная комната: широкая кровать с тёмным деревянным изголовьем, прикроватная тумба с одинокой лампой, платяной шкаф в углу. Никаких лишних вещей, никакого беспорядка. И никаких следов того, что здесь живёт кто-то ещё. Комната холостяка. Одинокого холостяка.

Постель была расстелена только наполовину — Драко, видимо, готовил её для неё, а сам даже не ложился. Или ложился, но так и не смог уснуть.

Гермиона тихонько выбралась из спальни. В гостиной на диване спал Драко, и при виде его, скорчившегося на узком прокрустовом ложе, ей стало почему-то неловко и тепло одновременно. Он отдал ей свою постель, а сам мучился на этом диване. Она постояла немного, глядя на него — светлые волосы разметались по подушке, лицо во сне было спокойным, без той вечной маски усталости и отстранённости, которую она заметила вчера. Сейчас он выглядел почти мальчишкой.

Решив не будить его, Гермиона отправилась на кухню.

«Надо бы что-то приготовить на завтрак», — подумала она, открывая пустой холодильник. Пусто. Абсолютно пусто, если не считать полупустой бутылки молока с истёкшим сроком и засохшего куска сыра. Она вздохнула. Похоже, Драко питался где-то на стороне, а дом для него был просто местом, где можно переночевать.

Она накинула кофту, взяла корзинку и вышла на улицу.

---

Утренний город встречал её тишиной и теплом. Солнце только начинало подниматься, и его лучи скользили по крышам, окрашивая их в мягкие золотистые тона. Гермиона шла медленно, наслаждаясь этим мгновением, когда мир ещё не проснулся окончательно, и можно было побыть наедине с собой и с этим непривычным, почти забытым чувством покоя.

Она думала о том, как странно складывается жизнь. Вчера утром она ещё не знала, где будет ночевать, не знала, что делать дальше, не знала, зачем просыпаться. А сегодня она идёт по утренним улицам с корзиной для продуктов, чтобы приготовить завтрак в доме Драко Малфоя. И ей… спокойно. Впервые за долгое время ей по-настоящему спокойно.

Она почти улыбнулась этой мысли, но тут её шаг замедлился.

Тихий, жалобный писк донёсся откуда-то из кустов.

Гермиона остановилась, прислушиваясь. Писк повторился — тоненький, надрывный, полный того отчаяния, которое она слишком хорошо знала. Она свернула с тропинки, раздвинула ветки и на дне небольшого оврага увидела его.

Маленький, грязный, дрожащий комочек. Котёнок. Он сидел на мокрой земле, подобрав под себя лапки, и смотрел на неё огромными глазами, в которых застыли страх и надежда одновременно.

— Откуда ты тут взялся? — пробормотала она, осторожно спускаясь вниз. — Такой маленький, такой грязный… Ты, наверное, голодный.

Котёнок не шелохнулся, когда она приблизилась. Только сжался ещё сильнее, готовясь к удару, и этот жест — этот безотчётный, выученный болью жест — полоснул по сердцу. Она знала это чувство. Знать, что боль может прийти в любой момент, и единственное, что остаётся — сжаться и ждать.

— Иди сюда, — прошептала она, протягивая руки. — Я не сделаю тебе больно. Обещаю.

Котёнок мяукнул — тихо, жалобно — и позволил взять себя.

---

Драко проснулся от того, что его тело превратилось в один сплошной комок боли. Позвоночник ныл, шея затекла, ноги не помещались на проклятом диване, и он в который раз пообещал себе, что сегодня же купит нормальную кровать.

Он сел, пытаясь разогнать туман в голове, и события прошлой ночи вернулись к нему — калейдоскопом ярких, почти нереальных картинок. Грейнджер. Она была здесь. Они разговаривали, смеялись, пили чай. А потом она уснула, и он, как идиот, стоял и смотрел на неё, боясь дышать, чтобы не разбудить.

Он заглянул в спальню — пусто. На кухню — пусто. Сердце пропустило удар, потом ещё один, и паника, холодная и липкая, начала подниматься откуда-то из груди.

«Её нет. Она ушла. И, может быть, её вообще не было? Может быть, мне всё это приснилось?»

Он уже представил себе этот пустой дом, тишину, которая снова заполнит каждую комнату, и этот день, который будет таким же, как все предыдущие — серым, пустым, ненужным. Он уже почти убедил себя, что Грейнджер была просто ночным миражом, порождением его вечного одиночества.

И в этот момент за дверью послышался шорох.

Драко рванул дверь и застыл.

На пороге стояла Гермиона. В одной руке у неё была корзина с продуктами, другой она придерживала что-то у себя за пазухой. И выглядела она так, будто только что вылезла из лесной чащи: вся в пыли, с соломой и листьями в волосах, с раскрасневшимися щеками и сияющими глазами.

— Мерлин, что с тобой приключилось? — выдохнул он.

Вместо ответа Грейнджер… мяукнула.

Драко моргнул. Потом ещё раз. Может быть, у него жар? Может, он всё-таки не проснулся? Но мяуканье повторилось, на этот раз громче и требовательнее, а Гермиона виновато улыбнулась.

— Драко, прости, пожалуйста, что я принесла его домой, но бросить в канаве я его просто не могла, — вытаскивая из-за пазухи грязного, дрожащего котёнка, произнесла она.

— О великий Мерлин… — только и смог прошептать Драко.

Котёнок посмотрел на него огромными жёлтыми глазами, в которых читалось всё: и страх, и недоверие, и крошечная, робкая надежда. Драко узнал этот взгляд. Он видел его в зеркале каждое утро последние несколько лет.

— Ты принесла в мой дом кота, — констатировал он, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Я принесла его домой, — поправила Гермиона, и это «домой» прозвучало так естественно, что у Драко что-то сжалось в груди. — Потому что он был один. Потому что ему нужна была помощь. Потому что я не могла пройти мимо.

Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, что заставило его замолчать. Не вызов, не оправдание. Просто твёрдая уверенность человека, который знает, что поступил правильно.

— Ладно, — сказал он, сдаваясь. — Пошли мыть это чудо. И завтракать. Я голоден.

---

Пока Драко готовил завтрак, Гермиона возилась с котёнком в ванной. Оттуда доносилось плесканье воды, её тихий, успокаивающий голос и недовольное мяуканье, которое постепенно становилось всё более сонным.

Драко разливал кофе по чашкам и думал.

Он думал о том, что его дом, его пустой, холодный, молчаливый дом, вдруг наполнился звуками. Шаги Гермионы, плеск воды, её голос, даже этот наглый кот — всё это создавало какой-то невероятный, давно забытый шум, который назывался «жизнь».

Он думал о том, что сегодня утром, когда он открыл глаза, первым его желанием было не остаться в постели и не идти на ненавистную работу, а пойти на кухню, потому что там, возможно, будет она. И это желание было таким сильным, таким непривычным, что он испугался.

Он думал о том, что последние несколько лет его жизнь была похожа на бег по кругу. Работа. Дом. Сон. Работа. Дом. Сон. Иногда он выходил в люди, иногда разговаривал с коллегами, иногда даже улыбался, чтобы не выглядеть полным отшельником. Но внутри была пустота. Такая глубокая, такая привычная, что он перестал замечать её. Она стала частью его, как дыхание или сердцебиение.

А теперь эта пустота начала заполняться. И это было страшно. Потому что если она уйдёт, пустота станет ещё больше. Ещё невыносимее.

«Надо найти для неё жильё, — думал он, глядя, как струйка пара поднимается над чашкой. — Надо сделать так, чтобы она не зависела от меня. Чтобы не привыкать».

Он знал, что врёт сам себе. Он уже привык. Он привык за какие-то двенадцать часов.

Котёнок, вымытый и завёрнутый в полотенце, сидел на коленях у Гермионы и сонно щурился. Она кормила его молоком из блюдца, и кончик её языка высунулся от усердия — так же, как в школе, когда она писала сложные эссе. Драко смотрел на неё и не мог отвести взгляд.

— Гермиона, — сказал он, когда тишина стала слишком тяжёлой. — А чем ты планируешь заниматься? Мне эта информация нужна, чтобы подобрать тебе жильё.

Он сказал это совершенно обыденным тоном, словно речь шла о погоде. Словно его сердце не колотилось где-то в горле при мысли, что она уйдёт.

Гермиона замерла, перестала кормить котёнка и посмотрела куда-то в пустоту.

— Я ещё не знаю, — тихо сказала она. — Я хотела изменить свою жизнь, но… я не уверена, стоит ли мне здесь оставаться.

— У тебя что-то случилось? — спросил он, стараясь не выдавать беспокойства, которое разрывало его изнутри.

— Можно и так сказать. Но я не хочу об этом говорить, — её голос дрогнул, и Драко вдруг остро, почти физически почувствовал, какую боль она прячет за этой внешней беззаботностью. — Могу сказать только одно: мне нужно чем-то заняться, и желательно, чтобы никто не знал, что я живу здесь.

Драко был удивлён, но не подал виду. Он уже знал, что сделает.

— Я подумаю, что можно сделать, — сказал он спокойно. — Сегодня оставайся пока тут. Сходи в библиотеку, погуляй по городу. Приготовь ужин, а к вечеру я что-нибудь придумаю.

На мгновение ему показалось, что это выглядит так, будто они супружеская пара. Он быстро засобирался на работу, боясь, что скажет ещё что-нибудь, что выдаст его.

---

Оставшись одна, Гермиона почувствовала странное, непривычное спокойствие.

Она поиграла с котёнком, который после купания оказался чёрным, пушистым и совершенно невыносимо милым, и вдруг поняла, что сидеть сложа руки не может. Никогда не могла. Работа — вот что спасало её всегда. Когда руки заняты, голова молчит.

Она оглядела дом. Чисто, опрятно, но… пусто. Холодно. Сразу видно, что Драко живёт здесь один. Нет ни цветов, ни безделушек, ни книг на полках — только самое необходимое. И это чувствовалось в каждой детали: дом ждал. Ждал, когда его наполнят теплом.

«В первую очередь надо заняться шторами», — решила Гермиона.

Она сняла тяжёлые, пыльные портьеры, выстирала их, протёрла окна, и когда повесила чистые шторы обратно, солнечный свет хлынул в комнату, озаряя каждый уголок. Гермиона открыла все окна, и ветер, тёплый, летний, ворвался в дом, неся с собой запахи цветов и свежей зелени.

— А тут достаточно неплохо, — сказала она вслух, оглядываясь.

Котёнок, которого она решила пока называть просто Крошкой, мирно дремал на краю дивана, и вид у него был такой довольный, словно он прожил здесь всю жизнь.

Выпив чашечку чая, Гермиона поняла, что для полноценного ужина продуктов всё ещё не хватает, и снова отправилась в лавку. Весь день она провела в хлопотах: купила продукты, прибралась, расставила по вазам цветы, разложила книги, которые нашла в шкафу, в каком-то порядке. К вечеру дом преобразился. Он стал тёплым. Живым.

И она сама… она почти не думала о том, что случилось. Почти не вспоминала. За весь день — ни одной слезинки.

Когда Гермиона ставила в духовку пирог, она поймала себя на мысли, что напевает. Какой-то старый мотив, который мама напевала, когда готовила ужин. Она не заметила, когда это началось, и от этого открытия у неё защипало в глазах — но не от боли, а от чего-то другого. От того, что она, кажется, начала возвращаться.

---

Драко шёл домой и чувствовал себя… странно. Впервые за долгое время он не брёл по улице, глядя себе под ноги, а почти летел, предвкушая. Предвкушая ужин, разговор, её улыбку — всё то, что стало для него наркотиком за какие-то сутки.

Он знал, что это ненормально. Что нельзя так привязываться, так надеяться. Он знал, что она не останется. Что рано или поздно уйдёт, и он снова останется один, и пустота станет ещё больше. Но сейчас, подходя к дому, он не мог думать ни о чём, кроме того, что там, за дверью, она.

А потом он увидел дом.

Он остановился, не веря своим глазам. Его дом — его унылое, серое, ничем не примечательное жильё — светился. В окнах горел тёплый, жёлтый свет, из открытых ставен на всю улицу разносился запах выпечки и трав, а в свете лампы был виден силуэт Гермионы, которая что-то поправляла на столе. На подоконнике сидел котёнок, чёрный комочек на фоне света, и казалось, что эта картина существует всегда.

Драко стоял на улице, боясь пошевелиться. Ему казалось, что если он сделает шаг, видение исчезнет. Что это не его дом. Не его жизнь. Что он не заслужил этого тепла, этого света, этого счастья.

Он простоял так минут десять, пока Гермиона не подошла к окну и не выглянула наружу. Она улыбнулась, увидев его, и помахала рукой.

Драко выдохнул и зашёл в дом.

---

За ужином он рассказал ей о лавке. Сначала неуклюже, боясь, что она откажется, что предложение покажется ей странным или неуместным. Но она слушала внимательно, и в её глазах зажёгся тот самый огонёк, который он помнил со школы — живой, любопытный, жаждущий действия.

— Ты же поможешь мне немного с обустройством лавки? — спросила она, и в её голосе уже слышались деловые нотки. — Надо будет отгородить небольшой угол и поставить туда кровать, чтобы мне было где ночевать.

— Нет, Грейнджер, так дело не пойдёт, — перебил он, чувствуя, как внутри всё восстаёт против этой мысли. — Работа — работа, дом — дом. Как видишь, у меня две комнаты. Я могу спать в гостиной у камина, только надо поменять этот чёртов диван — у меня до сих пор все кости болят. Тебе же я отдам свою спальню. Не переживай, приставать не буду.

Она хотела возразить — он видел это по её лицу, — но он не дал.

Драко подошёл к окну, вглядываясь в ночное небо, и сказал то, что думал весь день. То, что боялся сказать, но должен был. Потому что если не сейчас, то никогда.

— Сегодняшний день был самым лучшим за долгое время, — тихо сказал он. — Как ни странно, но ты вдохнула жизнь не только в моё жильё, но и в меня. Я хочу помочь тебе, а мне лишь нужно ощущение хотя бы иллюзии семьи и уюта.

Он не обернулся, боясь увидеть её реакцию. Просто добавил:

— Ложись спать. Я помою посуду. А ты завтра к вечеру дашь мне ответ. Подумай хорошенько над моим предложением.

---

Он мыл посуду, слушая, как дом затихает. Гермиона ушла в спальню, и через закрытую дверь не доносилось ни звука. Драко вытер руки, присел на диван и уставился в одну точку.

«Это глупость, — сказал он себе. — Ты предлагаешь ей остаться. Ты предлагаешь ей жить в твоём доме. Она не останется. Она уйдёт, как только найдёт что-то получше. И ты снова останешься один».

Но внутри, где-то глубоко, другой голос, тихий и робкий, шептал: «А вдруг? А вдруг она согласится? А вдруг этот дом, этот свет, этот запах — всё это не исчезнет завтра утром?»

Не успел он лечь, как котёнок — наглый, уже обжившийся — запрыгнул на диван и устроился у него на груди, громко урча.

— Что, дружище, также одинок, как и я? — усмехнулся Драко, поглаживая мягкую шёрстку. — Никогда не думал, что в моём доме поселится кот. Или ты кошка? — котёнок мурлыкнул громче, и Драко улыбнулся. — Ладно, завтра разберёмся.

Он закрыл глаза и почувствовал, как в груди разливается что-то тёплое. Что-то, чего он не чувствовал так давно, что почти забыл это ощущение.

Надежду.

---

Утром Гермиона проснулась рано. Слишком рано — солнце только начинало золотить верхушки деревьев за окном. Но она не стала закрывать глаза и пытаться уснуть снова. Вместо этого она лежала, глядя в потолок, и думала.

Она думала о предложении Драко. О том, что это, возможно, безумие — остаться здесь, в его доме, принять от него помощь. Она думала о том, что скажут люди, если узнают. О том, что скажет Гарри. О том, что скажет Рон.

При мысли о Роне внутри всё сжалось, и она заставила себя думать о другом. О том, как легко ей было с Драко. О том, как он смотрел на неё, когда она принесла котёнка. О том, как он сказал: «Ты вдохнула жизнь в меня».

Она вышла в гостиную — Драко уже ушёл на работу. На кухне её ждал завтрак: остывший, но аккуратно накрытый, с запиской, где было написано: «Не забудь поесть. Д.»

Гермиона улыбнулась, сама не замечая этого. Позавтракала, выпила кофе и вдруг поняла, что ей хочется сделать что-то ещё. Что-то для этого дома, который постепенно становился для неё убежищем.

Она вышла во двор и увидела запущенные клумбы. Когда-то здесь, наверное, росли цветы, но теперь всё заросло сорняками. Гермиона опустилась на колени и принялась выпалывать бурьян, не обращая внимания на грязь. Земля была тёплой, пахла прелыми листьями и чем-то живым, настоящим.

Ближе к вечеру она вспомнила, что у неё нет вещей, и сбегала в лавку, купив пару платьев и всё необходимое. Возвращаясь, она поймала себя на мысли: «Я иду домой».

Она остановилась, испуганная этой мыслью. Нет. У неё нет дома. Нет семьи. Никого. Слёзы подступили к горлу, но она сжала зубы и заставила себя идти дальше. Не сейчас. Не сегодня.

---

Драко вернулся раньше обычного — не выдержал. Всю дорогу он думал о том, что скажет она. Согласится? Откажется? И что он будет делать, если она откажется? Как жить дальше, зная, что этот дом снова станет пустым?

Он открыл дверь и не успел даже разуться, как Гермиона налетела на него.

— Драко Малфой, я принимаю твоё предложение! — выпалила она, и в её глазах горел тот самый огонь, который он помнил так хорошо. — Я не уверена, что это правильное решение, но я согласна воспользоваться твоей лавкой. Пока не передумала.

Драко смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается такое тепло, такое облегчение, что он едва сдерживал улыбку.

— Я рад, что могу тебе чем-то помочь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Единственное, у меня завал на работе, и я не смогу пока тебе помогать. Но я пришлю человека, который поможет разобрать лавку. И если тебе будет что-то нужно, обязательно говори.

---

Вечер прошёл так же, как и предыдущий — по-семейному, тепло, спокойно. Они обсуждали, что можно продавать в лавке, спорили о том, что стоит выбросить, а что оставить, и оба знали, что завтра Гермиона спустится вниз и начнёт новую жизнь.

— Ложись спать, — сказал Драко, поглаживая котёнка, который устроился у него на коленях.

Гермиона кивнула, поднялась и уже направилась к двери, но на пороге остановилась.

— Драко? — позвала она.

— Да?

— Спасибо, — сказала она тихо. — За всё.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое, отчего у неё защипало в глазах.

— Спокойной ночи, Грейнджер.

— Спокойной ночи, Драко.

Она ушла, а он остался сидеть у камина, глядя на огонь, и думал о том, что, возможно, это начало чего-то нового. Не только для неё. Для них обоих.

Котёнок довольно замурлыкал, и Драко, улыбнувшись, закрыл глаза. Впервые за много лет он засыпал с чувством, что завтрашний день стоит того, чтобы проснуться.

Глава 3

Глава 3. Тени прошлого

Несколько дней Драко ходил сам не свой. Слова Гермионы о том, что она не хочет видеть Гарри и Рона, и её дрожащие руки не шли у него из головы. Что могло случиться? Грейнджер всегда была неразлучна с этой троицей, их дружба казалась нерушимой, выкованной в огне войны.

Но теперь она скрывалась, как преступница, просила никому не говорить о своём присутствии и вздрагивала при одном упоминании имён тех, кого когда-то считала семьёй.

Драко понимал: лезть напрямую с расспросами к Гермионе — значит разрушить хрупкое доверие, которое начало между ними выстраиваться. Она была похожа на раненого зверька, который только начал зализывать раны в безопасной норе. Резкое движение — и она сбежит, исчезнет навсегда.

Но оставить всё как есть он тоже не мог. Беспокойство разъедало его изнутри. Что, если ей угрожает опасность? Что, если она в бегах? Или, что пугало его ещё больше, чья-то тень из прошлого настигла её и причинила эту боль?

Решение пришло неожиданно. Гарри Поттер. Если кто и знал правду, то только он.

Мысль о том, чтобы связаться с Поттером, была почти физически неприятной. Слишком многое их разделяло: школьная вражда, война, их семьи по разные стороны баррикад. Но сейчас, сидя в своём кабинете в Министерстве, Драко понимал, что другого выхода нет. Он не мог допустить, чтобы Гермиона страдала в одиночестве.

Он долго искал подходящий предлог, но в итоге решил действовать напрямую. Найти контакт Поттера не составило труда — тот работал в Аврорате, и их пути иногда пересекались на оперативных совещаниях, хотя лично они практически не общались.

Сова ушла к Поттеру вечером, когда Гермиона уже отправилась спать. Драко писал коротко и без лишних эмоций: «Поттер, мне нужно с тобой встретиться. Дело касается Грейнджер. Это важно. Драко Малфой.»

Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал. Всего через час сова постучала в окно его кабинета. На клочке пергамента было выведено: «Завтра. 19:00. «Три метлы». Буду один.»

Весь следующий день Драко ходил мрачнее тучи. Гермиона, занятая обустройством лавки, не заметила его состояния или предпочла не спрашивать. Котёнок, которого она назвала Крошкой, бегал за ней хвостиком, иногда подбегая к Драко, чтобы потереться о его ноги.

Ровно в семь он был в «Трёх метлах». Поттер уже сидел за дальним столиком в углу, заваренная мантия Аврора делала его почти незаметным в полумраке заведения. Увидев Драко, он молча кивнул на свободный стул напротив.

Драко сел, заказал огневиски и, не дожидаясь, пока его принесут, спросил прямо:
— Что случилось с Грейнджер?

Гарри вздрогнул. Его лицо, обычно открытое и добродушное, исказила тень боли. Он отвёл взгляд, уставившись в свою кружку с тыквенным соком.
— Она у тебя? — глухо спросил он. — С ней всё в порядке?

— Она жива и, насколько это возможно, здорова, — сухо ответил Драко, стараясь не показывать, как его задевает эта скрытность. — Но она боится. Боится вас. Боится Уизли. Она умоляла меня не говорить вам, что она здесь. Я, в общем-то, и не должен был тебе писать. Но я должен знать, что происходит. Ей нужна помощь, Поттер, а я не могу помочь, не понимая, от чего её защищать.

Гарри долго молчал. Казалось, он боролся сам с собой. Наконец, он сделал большой глоток, поставил кружку на стол и посмотрел Драко прямо в глаза. В его взгляде была такая усталость и горечь, каких Малфой не видел даже во время войны.

— Это началось после войны, — тихо начал Гарри. — Рон и Гермиона… они были вместе. Сначала всё казалось идеальным. Они столько прошли, столько пережили. Казалось, это навсегда.

Драко слушал, не перебивая, чувствуя, как внутри разрастается холодное предчувствие.

— Но Рон… — Гарри поморщился. — Рон был не готов. Он не умел быть тем, кем она хотела его видеть. Ей нужна была стабильность, уверенность, а он… он заскучал. Ему казалось, что жизнь проходит мимо, что слава героя войны — это всё, что у него есть. И он нашёл утешение на стороне. С Лавандой Браун.

Драко почувствовал, как его пальцы сжались в кулаки под столом.

— Гермиона узнала не сразу. Она… она была беременна, — голос Гарри дрогнул. — Она хотела сделать ему сюрприз. Вернулась домой раньше с работы, а там… — он не договорил, но Драко и так всё понял. Картина встала перед глазами слишком отчётливо.

— Она не сказала ему о ребёнке, — продолжил Гарри. — Не сказала никому. Заперлась в себе. А потом… потом потеряла его. На седьмом месяце. Целители сказали, что это от стресса. Организм не выдержал.

Драко показалось, что воздух в баре стал слишком тяжёлым. Он вспомнил руки Гермионы, дрожащие, когда она просила не говорить о Роне. Вспомнил её глаза — бездонные, полные такой боли, что у него самого перехватывало дыхание.

— Рон узнал правду уже после, — продолжал Гарри. — Он случайно встретил её в больнице. Говорит, что понял тогда, что любит её, что совершил ужасную ошибку. Но было поздно. Она не захотела его видеть, не захотела слушать.

— А вы? — голос Драко прозвучал жёстче, чем он хотел. — Где были вы с Уизли? Вы ведь знали, да? Знали, что он ей изменяет?

Гарри побледнел, но не отвёл взгляд.
— Я видел их вместе. Рона и Лаванду. Однажды. Я пытался с ним говорить, требовал, чтобы он прекратил это, признался Гермионе. Но он сказал, что всё кончено, что это была ошибка. Я поверил ему. Джинни тоже знала. Мы думали, что всё уладилось, что Гермиона никогда не узнает. Мы… мы ошиблись.

— Вы предали её, — холодно констатировал Драко. — Все трое. Рон — предал её доверие, а вы с Уизли — её дружбу. Она потеряла ребёнка, Поттер. Она потеряла всё, что у неё было, а вы молчали.

— Я знаю! — Гарри ударил кулаком по столу, заставив пару ближайших посетителей обернуться. — Я знаю, Малфой! Каждый день я просыпаюсь с этим чувством вины. Я пытался найти её, поговорить, объяснить. Но она исчезла. След простыл. Я думал, она вообще покинула страну.

Он замолчал, тяжело дыша, потом спросил тише:
— Как она? Правда как?

Драко сделал глоток огневиски, чувствуя, как обжигающая жидкость растекается по телу, но не может согреть.
— Она пытается начать новую жизнь. Я предоставил ей помещение под лавку. Она живёт у меня, — он заметил удивлённый взгляд Гарри и добавил: — Это долгая история. Но она не хочет, чтобы вы знали, где она. Она боится. Боится, что вы вернёте её обратно в этот кошмар.

— Я не стану… — начал Гарри.

— Я знаю, — перебил его Драко. — Но сейчас важнее то, чего хочет она. Она не готова вас видеть. И не готова прощать. Может быть, когда-нибудь, но не сейчас. А пока… я присмотрю за ней.

Гарри долго смотрел на него. В его глазах читалось удивление, смешанное с чем-то, похожим на надежду.
— Почему ты это делаешь, Малфой? Вы же… вы никогда не ладили. Почему ты помогаешь ей?

Драко усмехнулся. Вопрос застал его врасплох. Он и сам до конца не понимал ответа. Или не хотел себе в нём признаваться.
— Может быть, потому что я знаю, каково это — потерять всё и не иметь никого, кто бы тебя понял, — сказал он наконец. — Может быть, потому что она единственная, кто за долгое время заставил меня почувствовать, что я не просто пустое место. Неважно. Важно то, что она сейчас в безопасности и пытается жить дальше.

Гарри кивнул, и в этом жесте было что-то, похожее на принятие.
— Береги её, Малфой, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Если ей что-то понадобится… ты знаешь, как меня найти. Я не буду искать встречи с ней, пока она сама не захочет. Но если станет хуже… дай мне знать.

Драко кивнул, не вставая.

Когда Гарри ушёл, он остался сидеть в полупустом баре, глядя в свой стакан. Перед глазами стояла Гермиона — с котёнком на руках, с корзиной продуктов, с застывшей на лице улыбкой, когда она рассказывала о своих планах на лавку. Он думал о том, что она пережила, и чувствовал, как внутри разрастается что-то, похожее на глухую ярость. Ярость на Рона Уизли, который разрушил её жизнь. Ярость на Поттера и его жену, которые предпочли сохранить видимость дружбы, вместо того чтобы защитить её. Ярость на самого себя за то, что он не может просто взять и стереть всю эту боль.

Но больше всего он чувствовал другое — странное, тёплое чувство, смешанное с горечью. Это было желание защитить. Оградить. Сделать так, чтобы она никогда больше не плакала в подушку по ночам, как в их первый вечер, когда думала, что он спит.

Домой он вернулся поздно. В доме было темно, только на кухне горел ночник. Гермиона, наверное, уже спала. Котёнок встретил его на пороге, тихо мяукнув, и потрусил обратно в спальню, где, как догадался Драко, он спал у Гермионы на кровати.

Драко задержался на пороге её комнаты. Дверь была приоткрыта. В лунном свете он видел её силуэт. Она спала, свернувшись калачиком, и даже во сне её лицо было напряжённым, словно она продолжала сражаться.

Он осторожно прикрыл дверь и пошёл к себе в гостиную, на ненавистный диван. Котёнок, словно поняв, что хозяин остался один, вернулся к нему и устроился на груди, урча как маленький двигатель.

Драко лежал, глядя в потолок, и в голове его вертелись слова Поттера. Он думал о том, как хрупко счастье, и как легко его разрушить. И о том, что Гермиона Грейнджер, самая умная ведьма их поколения, стала жертвой чужой трусости и подлости.

— Я не позволю этому повториться, — прошептал он в темноту, сам не зная, кому адресованы эти слова — котёнку, спящей Гермионе или самому себе. — Я не позволю.

Котёнок согласно мурлыкнул, и Драко впервые за долгое время уснул с чувством, что, возможно, он делает всё правильно. Впервые за много лет он делал что-то по-настоящему важное.

Глава 4

Глава 4. Лавка старых вещей

Спуск в лавку оказался тяжелее, чем Гермиона предполагала.

Не в физическом смысле — с этим ей помогал Драко по вечерам, когда возвращался с работы, скидывал мантию и, чертыхаясь, принимался разбирать завалы. Тяжелее было морально. Каждая вещь, которую она вытаскивала на свет, казалось, хранила чужую память, чужую боль или чужую радость. Старые подсвечники с потускневшей латунью, стопки пожелтевших кулинарных книг с размытыми чернилами на полях, детские игрушки с оторванными лапами и выцветшие гобелены, которые когда-то, возможно, украшали чей-то уютный дом.

Гермиона наводила порядок с той же въедливостью, с какой когда-то готовилась к С.О.В. — сортировала, протирала, чинила. Она обнаружила, что это занятие имеет странный терапевтический эффект. Когда её руки были заняты работой, голос в голове, который шептал о потерянном ребёнке, о предательстве, о пустоте, становился тише. Гораздо тише.

— Ты уверена, что хочешь оставить эти книги? — спросил Драко в один из вечеров, поднимая с пола стопку потрёпанных томиков. — Они выглядят так, будто их жевали и выплюнули.

— На них хорошо сохранились иллюстрации, — ответила Гермиона, принимая книги из его рук. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и она почувствовала тепло, от которого почему-то захотелось отдернуть руку, но она не отдернула. — Кое-что я перепишу в чистые тетради. Это может пригодиться тем, кто не может позволить себе новые издания.

Драко посмотрел на неё с тем странным выражением, которое она замечала в последнее время всё чаще — смесь удивления и чего-то более глубокого, чего она не решалась определять.

— Ты всегда была… практичной, — сказал он вместо того, что, возможно, хотел сказать на самом деле.

Гермиона слабо улыбнулась и вернулась к разбору очередного ящика, где обнаружила целую коллекцию старинных пуговиц, переливающихся разными цветами в свете заходящего солнца.

---

К концу второй недели лавка стала приобретать очертания. Гермиона решила, что это будет не просто магазин старых вещей, а что-то вроде мастерской и небольшой лавки одновременно. Она поставила у окна несколько деревянных стеллажей, которые Драко отскоблил до блеска, и выставила на них самые интересные находки: керамические горшки с выцветшими, но всё ещё изящными узорами, стопки салфеток ручной работы с кружевными краями, несколько пар почти новых детских башмачков, которые она отчистила до блеска и начистила воском.

Котёнок, которого Гермиона упорно называла Крошкой, несмотря на то, что тот быстро рос, обожал лавку. Он носился между коробками, охотился на пылинки в лучах утреннего солнца и, кажется, считал себя главным смотрителем этого маленького королевства.

— Ты только посмотри на себя, — смеясь, сказала Гермиона, когда Крошка, разбежавшись, влетел в стопку аккуратно сложенных салфеток и раскидал их по всей комнате. — Ты — ужас, а не помощник.

Крошка радостно мяукнул и принялся катать пуговицу по полу.

Первый покупатель пришёл на третий день после того, как Гермиона вывесила над дверью скромную табличку «Лавка старых вещей. Ремонт и продажа». Это была пожилая ведьма из соседнего дома, миссис Флауэрс, которая, как позже выяснила Гермиона, знала всех и вся в этой части Хогсмида.

— О, милая, так вы и есть та самая Грейнджер? — спросила миссис Флауэрс, с интересом разглядывая полки. — А мы-то гадали, что за молоденькая ведьма поселилась у мистера Малфоя. Думали, невеста наконец-то?

Гермиона почувствовала, как к щекам приливает жар.
— Нет-нет, что вы. Я просто… снимаю помещение. У меня были дела в этих краях, — она запнулась, не зная, как объяснить своё присутствие, не вдаваясь в подробности.

— Ну-ну, — понимающе кивнула миссис Флауэрс. — Мистер Малфой, скажу я вам, с тех пор как вы появились, сам не свой. Ходит повеселее, даже здороваться начал. А то раньше — чёрная туча, да и только.

Гермиона не знала, что ответить, и с облегчением перевела разговор на старый чайник, который принесла миссис Флауэрс — тот подтекал, и Гермиона предложила починить его с помощью нехитрого заклинания, которому научилась ещё в школе.

Слух о том, что в доме Малфоя поселилась Гермиона Грейнджер, «та самая, из Трио», разлетелся по округе с удивительной быстротой. На следующий день в лавку заглянула молодая ведьма с ребёнком, чтобы купить детские башмачки. Через день пришёл пожилой волшебник с просьбой переплести старый семейный альбом. А ещё через несколько дней в дверь постучалась девушка, которая просто хотела познакомиться с «легендарной Грейнджер» и взять автограф.

Гермиона чувствовала себя неловко. Она не привыкла к тому, чтобы на неё смотрели как на диковинку. Но постепенно любопытство горожан сменилось обычным бытовым интересом, и к ней начали заходить просто за советом, за помощью или за тем, чтобы купить какую-нибудь безделушку.

---

Драко появлялся в лавке обычно ближе к вечеру, после работы в Министерстве. Он откатывал рукава, забирал у неё самую тяжёлую работу — передвигать шкафы, разбирать старые поддоны, поднимать коробки на верхние полки. Иногда они работали молча, и это молчание было не тягостным, а каким-то… правильным.

— Тебе не обязательно этим заниматься, — сказала Гермиона однажды, когда Драко, стоя на стремянке, приколачивал новую полку. — У тебя есть работа, ты устаёшь.

— Я тоже хочу чувствовать себя полезным, — ответил он, не глядя на неё. — И потом, это мой дом. Мне не всё равно, что здесь происходит.

Он спустился со стремянки и, проходя мимо, легко коснулся её плеча. Жест был таким быстрым, что Гермиона не успела отреагировать, но тепло от этого прикосновения осталось с ней до самого вечера.

По субботам они выбирались в город за материалами для лавки. Драко нёс тяжёлые сумки, Гермиона выбирала краски, ткани, новые стеллажи. Иногда они заходили в кафе, и это было так странно — сидеть напротив Драко Малфоя, пить кофе, обсуждать, какие пуговицы лучше подойдут к старой мантии, и чувствовать себя… почти нормальной.

Однажды в субботу, когда они возвращались домой, Гермиона увидела в витрине музыкального магазина старую шарманку. Она остановилась, не в силах отвести взгляд. Её отец, стоматолог, любил музыку. У него в кабинете всегда играло что-то спокойное, классическое. А по воскресеньям он включал старый проигрыватель, и они с мамой танцевали на кухне.

— Грейнджер? — голос Драко вырвал её из воспоминаний. — Ты в порядке?

— Да, — она моргнула, прогоняя предательскую влажность в глазах. — Всё хорошо. Просто… задумалась.

Драко ничего не сказал, но в тот же вечер, когда Гермиона спустилась ужинать, на столе стояла маленькая коробочка, перевязанная ленточкой.

— Что это? — удивилась она.

— Открой, — пожал плечами Драко, делая вид, что целиком поглощён чтением газеты.

В коробочке лежала шарманка. Не настоящая, конечно, а маленькая, размером с ладонь, — музыкальная шкатулка, которая играла негромкую, светлую мелодию, когда её открывали.

— Я заметил, как ты смотрела на ту, в витрине, — сказал Драко, всё ещё не поднимая глаз от газеты. — Это не совсем то, конечно. Но мне показалось, тебе нужно что-то, что… напоминало бы о доме.

Гермиона смотрела на шкатулку, слушая, как тоненькие ноты разливаются по кухне, и не могла вымолвить ни слова. Комок подступил к горлу, но на этот раз это была не та горькая, разъедающая изнутри боль, к которой она привыкла за последние месяцы. Это было что-то другое. Что-то тёплое и пугающее одновременно.

— Спасибо, — прошептала она. — Драко, это… это очень мило.

— Пустяки, — буркнул он и наконец отложил газету. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на смущение. — Не тащи же это в лавку на продажу, хорошо?

Гермиона рассмеялась — впервые за долгое время искренне, легко, не чувствуя, что смех разрывает её изнутри.
— Даже не надейся. Это будет моим талисманом.

---

Ночью Гермиона лежала без сна. Крошка свернулся у неё в ногах, тёплый и мурлыкающий. В доме было тихо, только где-то внизу, в лавке, мерно тикали старые часы, которые она починила на днях.

Она думала о родителях.

Австралия казалась теперь таким далёким миром, словно из прошлой жизни. Она вернула им память — это было одно из самых сложных и самых правильных решений в её жизни. Но она не вернулась к ним. Не смогла. Как можно было вернуться, зная, что она сделала? Как смотреть им в глаза, зная, что они прожили несколько лет, не помня о существовании дочери?

Они звонили ей. Писали. Умоляли приехать. Говорили, что всё понимают, что гордятся ей, что любят её. Но каждый раз, когда она слышала голос мамы, в груди разрасталась такая боль, что она не могла дышать.

«Я сделала это ради них, — думала Гермиона, глядя в потолок. — Я хотела, чтобы они были в безопасности. Но почему тогда я чувствую себя так, будто я их предала?»

Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. Она позволяла себе плакать, когда никто не видел. Когда Драко был на работе, а лавка была закрыта. Когда можно было дать волю той боли, которую она так старательно задвигала в дальний угол сознания, занимаясь делами, разбирая вещи, обустраивая чужой дом, который постепенно становился её убежищем.

А потом она думала о Драко. О том, как он смотрит на неё. О том, как осторожно подбирает слова, словно боится спугнуть. О том, что он, единственный из всех, не задаёт вопросов, на которые она не готова отвечать. О музыкальной шкатулке, которую он купил, потому что заметил, как она смотрит на витрину.

«Я не должна, — говорила она себе. — Я не готова. Я не знаю, готова ли вообще когда-нибудь. И потом, это Драко Малфой. Это безумие».

Но сердце, предательское сердце, которое уже однажды ошиблось, билось быстрее, когда она слышала его шаги в коридоре. И внутри, там, где поселилась холодная пустота после потери, начинало зарождаться что-то новое. Хрупкое. Робкое. Похожее на первый зелёный росток, пробивающийся сквозь пепел после пожара.

Гермиона повернулась на бок, обняла подушку и прошептала в темноту:
— Что же мне делать? Я не знаю, что мне делать.

Крошка перестал мурлыкать, потянулся и положил свою мягкую лапу ей на руку, словно хотел сказать: «Ты не одна. Ты больше не одна».

Утром она проснулась с опухшими глазами, но с чувством, которое не испытывала уже очень давно. Это была не надежда — до надежды было ещё далеко. Это было что-то более приземлённое, но оттого не менее ценное: желание жить дальше. Встать, умыться, спуститься в лавку, открыть окна, чтобы солнечный свет залил комнату, и ждать первого покупателя.

И, возможно, ждать вечера, когда Драко вернётся с работы, скинет мантию и, чертыхаясь, примется помогать ей разбирать очередную коробку с «бесценным хламом», как он это называл.

Она спустилась вниз раньше обычного. Драко ещё не ушёл на работу — это случалось редко, обычно он уходил, пока она спала. Но сегодня он сидел на кухне с чашкой кофе и, кажется, ждал её.

— Ты плакала, — сказал он вместо приветствия. Не вопрос — констатация.

Гермиона хотела сказать, что всё в порядке, что это просто бессонница, просто…

— Я скучаю по родителям, — сказала она вместо этого. Слова вырвались сами собой, и она испугалась своей откровенности. Но Драко не стал задавать лишних вопросов.

— Ты можешь им написать, — тихо сказал он. — Или… или съездить, когда будешь готова.

— Я не знаю, когда буду готова, — прошептала Гермиона.

— Тогда просто будь готова к тому, что однажды этот день настанет, — он подвинул к ней чашку с ещё тёплым кофе. — А пока… у тебя есть лавка. И этот наглый кот. И, — он помедлил, словно взвешивая слова, — у тебя есть я. Если тебе это нужно.

Гермиона взяла чашку, чувствуя, как тепло от фарфора переходит в пальцы, и медленно кивнула.
— Мне это нужно, — сказала она так тихо, что, возможно, он не услышал. Но по тому, как чуть заметно дрогнули уголки его губ, она поняла — услышал.

---

Дни в лавке становились всё более наполненными. Гермиона начала принимать заказы на мелкий ремонт — починить рамку, залатать старую мантию, наложить упрочняющие чары на хрупкую вазу. К ней приходили не только за покупками, но и просто поговорить, и она с удивлением обнаруживала, что это ей… нравится.

Миссис Флауэрс приходила почти каждый день, приносила пироги и сплетни. Гермиона слушала её рассказы о том, кто с кем поссорился, кто женился, а кто наконец-то открыл свою лавку, и чувствовала себя частью чего-то большего. Маленького, провинциального, но настоящего.

— Вы, милая, смотрите, не слишком задерживайтесь в этой лавке, — сказала ей однажды миссис Флауэрс, подмигивая. — Мистер Малфой, знаете ли, уже засиделся в холостяках. А вы ему, похоже, приглянулись.

— Мы просто друзья, — ответила Гермиона, чувствуя, как предательски краснеет.

— Ну-ну, — хитро улыбнулась старушка. — Я-то вижу, как он на вас смотрит. И вы на него — тоже, хоть и не признаётесь.

После этого разговора Гермиона долго стояла у витрины, глядя на улицу, и думала. Она вспоминала Рона — его неловкие объятия, его неумение слушать, его эгоизм, который она принимала за заботу. Она вспоминала, как боялась признаться себе, что что-то идёт не так, как закрывала глаза на его отговорки, на его постоянные «задержки на работе».

С Драко всё было по-другому. Он не говорил лишних слов, но каждое его действие говорило громче любых признаний. Он помнил, как она пьёт кофе — с молоком, но без сахара. Он купил ей музыкальную шкатулку, потому что заметил её тоску. Он терпеливо помогал с лавкой, хотя мог бы просто сдавать помещение и не утруждать себя.

«Я боюсь, — честно призналась она себе. — Я так боюсь снова ошибиться».

В тот вечер, когда Драко вернулся домой, ужин был уже готов. Гермиона поставила на стол две тарелки, и они ели в тишине, которая не была неловкой. После ужина она помыла посуду, а он читал газету, и Крошка, как всегда, спал у него на коленях.

— Драко, — позвала она, вытирая руки.

Он поднял голову, откладывая газету.

— Спасибо, — сказала она. — За всё. За лавку, за… за то, что ты есть. Я… я не знаю, что бы я делала, если бы не встретила тебя тогда.

Драко смотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах было что-то, от чего сердце её сжалось, а потом забилось быстрее.

— Я рад, что ты встретила меня, Грейнджер, — сказал он негромко. — Очень рад.

Они так и стояли — она у раковины, он в кресле, — и между ними было всего несколько шагов, которые казались и бесконечными, и такими короткими, что один шаг мог всё изменить.

Крошка спрыгнул с колен Драко, подбежал к Гермионе и требовательно мяукнул, требуя внимания. Напряжение разрядилось, и Гермиона рассмеялась, наклоняясь, чтобы погладить кота.

— Пора спать, — сказала она, скорее себе, чем кому-то ещё.

— Спокойной ночи, Гермиона, — сказал Драко, и впервые она услышала, как её имя, произнесённое его голосом, звучит не как насмешка, а как нежность.

— Спокойной ночи, Драко, — ответила она и ушла в свою комнату, чувствуя, как внутри, там, где ещё недавно была только пустота, тихо и робко расцветает что-то новое.

Что-то, похожее на надежду.

Глава 5

Глава 5. Визит

Сова прилетела утром, когда Драко собирался на работу. Гермиона уже была в лавке — она открывала её пораньше в последнее время, потому что находила какое-то успокоение в утренней тишине, в запахе старого дерева и полированного серебра.

Драко узнал почерк на конверте, даже не взглянув на обратный адрес. Изящные, чуть наклонные буквы, каждая из которых была выведена с той безупречной аккуратностью, которой его учили с детства. Мать.

Он держал письмо в руках, чувствуя, как знакомое напряжение сжимает грудь. Они не виделись почти год. После того, как он окончательно разругался с отцом — в тот день, когда Люциус в очередной раз заявил, что «Малфои не опускаются до работы в Министерстве», что «чистота крови — это единственное, что ещё держит наш мир» и что Драко своим поведением позорит семейное имя.

— Ты стал таким же, как они, — сказал тогда Люциус с таким презрением, которое Драко не забыл до сих пор. — Ты променял своё наследие на жалкую должность и дружбу с теми, кто разрушил нашу семью.

Драко не стал спорить. Он просто развернулся и ушёл. А потом не приходил и не писал. Мать звонила через Флоо, но он придумывал отговорки — работа, усталость, срочные дела. Он знал, что она всё понимает. И он знал, что ей больно. Но он не мог переступить через себя, не мог вернуться в тот холодный, пропитанный тишиной и гордостью дом, где каждое слово было проверкой на прочность, а каждый его шаг — предметом осуждения.

Он разорвал конверт.

«Драко, дорогой, я буду в Хогсмиде через два дня. Остановлюсь у тебя. Нам нужно поговорить. Твоя мать».

Никаких упрёков. Никаких требований. Только сухая констатация факта, которая была так похожа на неё — внешне спокойная, но внутри, он знал, она переживает.

Драко прочитал письмо трижды, потом сунул его в карман и вышел из дома. Он не зашёл в лавку попрощаться с Гермионой. Не смог.

---

Нарцисса Малфой появилась на пороге через два дня, ровно в полдень. Драко взял отгул на работе, и когда раздался стук в дверь, его сердце забилось где-то в горле.

Он открыл.

Она стояла на пороге, всё такая же элегантная, с идеально уложенными светлыми волосами, в дорожной мантии тёмно-зелёного цвета. За её спиной домовик нёс небольшой саквояж. Она выглядела старше, чем в их последнюю встречу — или это ему только казалось?

— Драко, — сказала она, и в этом одном слове было столько всего: и боль долгой разлуки, и надежда, и материнская любовь, которую она так старательно прятала за маской аристократического спокойствия.

— Мама, — ответил он, делая шаг вперёд, и в следующее мгновение она уже была в его объятиях.

Это было непривычно — Нарцисса редко позволяла себе такие проявления чувств на людях, но сейчас они были одни, и она, кажется, решила позволить себе ту слабость, которую обычно тщательно скрывала.

— Ты исхудал, — сказала она, отстраняясь и оглядывая его с той придирчивостью, которая бывает только у матерей. — Ты нормально питаешься? Этот диван, — она перевела взгляд на гостиную, — он ужасен. Ты спишь на диване?

— Всё в порядке, мама, — начал Драко, но она уже направилась к кухне, словно хотела лично убедиться, что в доме есть еда.

И тут она остановилась.

На кухонном столе стояла ваза с полевыми цветами — Гермиона поставила их утром, сказав, что «так кухня выглядит живее». Рядом с вазой лежала небольшая стопка книг по травологии — Гермиона изучала, какие растения можно выращивать в помещении для лавки. На подоконнике спал Крошка, свернувшись калачиком.

И над всем этим витал запах свежесваренного кофе, выпечки и чего-то ещё — неощутимого, но неуловимого, что делало этот дом тёплым и живым.

— У тебя… кто-то живёт? — спросила Нарцисса, и в её голосе прозвучало то, что Драко не мог сразу распознать. Удивление? Надежда?

Драко открыл рот, чтобы объяснить, но в этот момент снизу, из лавки, донёсся звон колокольчика — кто-то зашёл. А следом — голос Гермионы, которая что-то вежливо объясняла покупательнице.

Нарцисса повернулась к сыну. Её бровь изогнулась в том классическом жесте, который Драко знал с детства — «я жду объяснений».

— Это Гермиона Грейнджер, — сказал он, решив, что утаивать правду бессмысленно. — Она живёт здесь. У неё были… обстоятельства. Я предложил ей остаться и открыть лавку на первом этаже.

Тишина была такой густой, что её можно было резать ножом.

— Грейнджер, — медленно повторила Нарцисса. — Гермиона Грейнджер. Та самая?

— Да, мама. Та самая.

Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом, и Драко чувствовал себя мальчишкой, которого поймали на чём-то запретном. Но он не отводил глаз.

— Ты живёшь с Грейнджер, — сказала она ровным голосом. — Грейнджер. В одном доме.

— Она живёт наверху, я сплю в гостиной, — поправил он. — И да, мама, именно так.

Нарцисса медленно опустилась на стул. Этот жест был таким непривычным — она всегда держала спину идеально прямо, всегда контролировала каждое своё движение. Сейчас же она выглядела… растерянной.

В этот момент дверь с лестницы открылась, и в кухню вошла Гермиона.

Она была в рабочем переднике, испачканном краской — сегодня она красила старую раму для зеркала, которую нашла в лавке. Волосы были собраны в небрежный пучок, несколько кудряшек выбились и падали на лицо. В руках она держала кружку с остывшим чаем, который, видимо, забыла выпить утром.

Увидев Нарциссу, она замерла.

В комнате повисла тишина. Драко видел, как Гермиона мгновенно напряглась, как её пальцы крепче сжали кружку. Он знал этот взгляд — защитный, готовый к удару. Она много раз так смотрела в школе, когда сталкивалась с его семьёй.

— Миссис Малфой, — Гермиона первой нарушила молчание. Голос её был спокойным, но Драко слышал в нём ту самую сталь, которая всегда в нём была, когда она сталкивалась с чем-то, что ей угрожало. — Драко не предупредил меня, что у вас гости.

— Он и не предупреждал, — ответила Нарцисса, и в её голосе Драко не мог уловить ни гнева, ни одобрения — только вежливость, отточенную годами светских бесед. — Я приехала неожиданно.

Гермиона кивнула, поставила кружку на стойку и, прежде чем Драко успел что-то сказать, произнесла:
— Я, пожалуй, пойду в лавку. У меня там ещё много дел. Приятно было увидеть вас, миссис Малфой.

Она вышла так же быстро, как и появилась, и через мгновение снизу донёсся тихий стук — дверь лавки закрылась.

Драко выдохнул, не замечая, что задерживал дыхание.

— Она живёт здесь, — повторила Нарцисса, словно пытаясь осмыслить это. — Гермиона Грейнджер живёт в твоём доме. Спит в твоей постели?

— В моей спальне, — поправил он. — Я сплю здесь, на диване. И не смотри на меня так, мама. Ничего… между нами нет. Она нуждалась в помощи, а у меня было свободное помещение. Вот и всё.

Нарцисса посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то, чего он не мог прочитать — может быть, разочарование, может быть, облегчение, а может быть, и то, и другое одновременно.

— Ты никогда не был хорошим лжецом, Драко, — тихо сказала она. — Я научила тебя держать лицо, но не врать. Не мне.

Он промолчал, потому что она была права.

---

Вечером, когда Гермиона закрыла лавку, Драко настоял на том, чтобы они поужинали вместе. Все трое.

Это было мучительно. Гермиона была вежлива, но отстранена — она отвечала на вопросы Нарциссы односложно, не глядя ей в глаза, и всё время порывалась уйти. Нарцисса, со своей стороны, тоже не проявляла инициативы, и ужин проходил в тягостном молчании, нарушаемом лишь позвякиванием вилок и тихим мурлыканьем Крошки, который с любопытством разглядывал незнакомку.

Когда Гермиона, сославшись на усталость, удалилась к себе, Нарцисса отодвинула тарелку и посмотрела на сына.

— Я хочу понять, — сказала она, и в её голосе не было привычной холодности. — Что здесь происходит? Ты живёшь в этом… захолустье, спишь на диване, работаешь в Министерстве, которое твой отец ненавидит. А теперь я нахожу у тебя Гермиону Грейнджер. И ты говоришь мне, что это «ничего».

Драко откинулся на спинку стула. Усталость, накопившаяся за последние годы, вдруг навалилась на него с новой силой.

— А что ты хочешь услышать, мама? — спросил он устало. — Что я счастлив? Я не знаю, что такое счастье. Я знаю только, что когда я прихожу домой, здесь есть кто-то, кто меня ждёт. Когда я возвращаюсь с работы, на столе есть ужин. В доме пахнет выпечкой и цветами, а не пылью и холодом. И я… я боюсь, что она уйдёт, и тогда я останусь один снова.

Он замолчал, понимая, что сказал больше, чем хотел.

Нарцисса смотрела на него, и в её глазах появилось что-то, что он не видел уже очень давно. Сочувствие.

— Ты одинок, — сказала она не вопросом, а утверждением.

— Я всегда был одинок, — ответил Драко, и этот ответ был тяжелее всех признаний, которые он когда-либо делал. — В школе у меня были Крэбб и Гойл, но они не были друзьями. Потом была война, и я понял, что я вообще никто — не герой, не злодей, просто мальчик, который запутался. Потом суд, оправдание, работа. И каждый день я просыпался и думал: зачем? Зачем мне просыпаться? Кому нужно, чтобы я существовал?

Он замолчал, чувствуя, как комок подступает к горлу. Нарцисса сидела неподвижно, бледная, с застывшим лицом, но он видел, как дрожат её руки, сложенные на коленях.

— А потом появилась она, — продолжил Драко, уже не останавливаясь. — Она появилась на пороге моего дома с корзиной продуктов и грязным котёнком за пазухой. Вся в пыли, с соломой в волосах. И я… я впервые за много лет захотел, чтобы кто-то остался. Не ради выгоды, не ради имени, не ради связей. Просто чтобы она была рядом.

— Ты любишь её, — прошептала Нарцисса.

Драко посмотрел на мать. В её глазах стояли слёзы — слёзы, которых она не позволяла себе в присутствии Люциуса, слёзы, которые она прятала за маской ледяной аристократки все эти годы.

— Я не знаю, — честно сказал он. — Может быть. Я не знаю, что такое любовь, мама. Меня не учили этому. Но я знаю, что когда она улыбается, мне становится легче дышать. Когда она плачет по ночам — а она плачет, хотя думает, что я не слышу, — мне хочется убить всех, кто причинил ей боль. Когда она смотрит на меня, я чувствую себя… настоящим. Не Малфоем, не сыном Пожирателя смерти, не бывшим Пожирателем. Просто Драко.

Нарцисса медленно поднялась из-за стола, подошла к нему и, опустившись на колени рядом с его стулом, обняла его. Обняла так, как не обнимала с детства — крепко, отчаянно, словно боялась, что он исчезнет.

— Мой мальчик, — прошептала она. — Мой бедный мальчик. Прости меня. Прости, что я не смогла защитить тебя. От отца. От войны. От всего этого.

Драко сидел неподвижно, чувствуя, как материнские руки сжимают его плечи, и впервые за много лет позволил себе то, что запрещал с детства. Он позволил себе быть слабым.

— Я так хочу, чтобы ты был счастлив, — сказала Нарцисса, отстраняясь и вытирая слёзы. — Я так давно хочу этого. Но я не знала, как тебе помочь. Твой отец… он сломал нас обоих, Драко. Он сломал меня раньше, чем ты родился, и я позволила ему сломать и тебя. Прости меня.

— Мама…

— Нет, дай мне сказать, — она перебила его, и в её голосе зазвучала та сталь, которую он так хорошо знал, но сейчас она была другой — не холодной, а горячей. — Я всю жизнь делала вид, что всё в порядке. Что у нас идеальная семья, что мы выше всех этих мелочей. Но это не так. Никогда не было так. И если Грейнджер — та, кто может сделать тебя счастливым, то кто я такая, чтобы это осуждать?

Драко смотрел на мать, не веря своим ушам.

— Но отец…

— Твой отец, — голос Нарциссы стал ледяным, — останется в Малфой-мэноре и будет продолжать жалеть себя и своё утраченное величие. Я больше не позволю ему разрушать нашу жизнь. Мою жизнь. Твою жизнь. Я не знаю, что будет дальше, но я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, я на твоей стороне. Всегда.

---

На следующее утро Гермиона спустилась вниз раньше обычного, надеясь избежать встречи с Нарциссой. Но она ошиблась.

Нарцисса уже сидела на кухне с чашкой чая. Крошка, предатель, устроился у неё на коленях и мурлыкал, как заведённый. Увидев Гермиону, она подняла голову и, к удивлению девушки, улыбнулась. Не той дежурной, светской улыбкой, которую Гермиона видела на светских мероприятиях, а тёплой, почти человеческой.

— Доброе утро, мисс Грейнджер. Не хотите чаю?

Гермиона замешкалась, не зная, что ответить. Она приготовилась к холодной вежливости, к прозрачным намёкам на то, что её присутствие здесь неуместно, к чему угодно, но только не к этому.

— Спасибо, — сказала она, садясь напротив.

Нарцисса налила ей чай, подвинула сахарницу. Они сидели в тишине, и это была не та тягостная тишина прошлого вечера, а что-то более спокойное.

— Драко много рассказывал о вас, — начала Нарцисса.

Гермиона внутренне подобралась.
— Надеюсь, ничего плохого.

— Он сказал, что вы сделали этот дом… живым, — Нарцисса помолчала, подбирая слова. — Я не была здесь раньше, но я вижу разницу. Эта лавка внизу, цветы на окнах, кот… Это всё вы, я права?

Гермиона не знала, что ответить. Она чувствовала, как в груди разливается странное тепло, смешанное с болью. Она не привыкла к тому, чтобы её благодарили. Не привыкла к тому, чтобы её замечали.

— Драко помог мне, когда я была… в трудной ситуации, — тихо сказала она. — Я просто пытаюсь отплатить ему тем же.

Нарцисса смотрела на неё долгим взглядом. В её глазах не было осуждения, только что-то, похожее на понимание.

— Я знаю, что значит быть в трудной ситуации, мисс Грейнджер, — сказала она. — Я знаю, что значит делать выбор, который осуждают все. И я знаю, что значит чувствовать себя одинокой, даже когда ты не одна.

Гермиона опустила взгляд на свою чашку, боясь, что слёзы, которые всегда были где-то близко, сейчас выступят на глазах.

— Я не знаю, что будет дальше, — прошептала она. — Я не знаю, правильно ли я делаю, что осталась здесь. Но я… я не хочу уходить.

— Тогда не уходите, — просто сказала Нарцисса.

Гермиона подняла глаза. Нарцисса смотрела на неё, и на её лице не было ни тени притворства.

— Мой сын, — сказала она, — был очень одинок. Слишком долго. Я вижу, как он меняется, даже за эти несколько часов. Я вижу, как он смотрит на вас. И я хочу, чтобы вы знали: я буду рада, если вы останетесь. Не как гостья. Как… часть его жизни.

Гермиона не нашла слов. Она просто кивнула, чувствуя, как что-то внутри неё — что-то, что было зажато в ледяной комок после всего, что случилось, — начинает медленно оттаивать.

---

Нарцисса пробыла ещё два дня. Она ходила по городу, заходила в лавку, покупала какие-то мелочи, разговаривала с Гермионой о книгах и растениях. Она не задавала лишних вопросов — о прошлом Гермионы, о её родителях, о причинах, по которым она оказалась здесь. Она просто была рядом.

В последний вечер, перед отъездом, она задержалась на пороге, глядя на дом.

— Знаешь, Драко, — сказала она, когда Гермиона ушла в лавку, чтобы проверить что-то перед закрытием, — этот дом наконец-то стал похож на дом. Не на убежище, не на крепость. На дом.

Драко стоял рядом, чувствуя, как в груди разливается тепло, которого он не ощущал много лет.

— Ты приедешь к нам на Рождество? — спросила Нарцисса, и в её голосе прозвучала робкая надежда. — Я поговорю с твоим отцом. Я заставлю его понять.

— Мама…

— Я обещаю, Драко, — она взяла его за руку. — Я больше не позволю ему обижать тебя. Никогда.

Он обнял её на прощание и стоял на пороге, глядя, как она исчезает в каминной сети с зелёным пламенем.

---

Ночью, когда дом затих, Драко сидел в гостиной, гладя Крошку, который устроился у него на коленях. Гермиона не спала — он слышал, как она ходит по комнате над головой.

Потом шаги стихли, и спустя минуту он услышал тихий скрип двери её спальни. Она вышла в коридор и, помедлив, спустилась в гостиную.

— Можно? — спросила она, остановившись на пороге.

— Конечно, — он подвинулся на диване, освобождая место.

Она села рядом, Крошка перебрался к ней на колени и тут же замурлыкал.

— Твоя мама… она удивительная, — тихо сказала Гермиона. — Я не ожидала.

— Я тоже не ожидал, — признался Драко.

Они сидели в тишине, слушая, как потрескивают дрова в камине. Ночь была тёплой, но Драко всё равно развёл огонь — так было уютнее.

— Она сказала мне, чтобы я осталась, — прошептала Гермиона, не глядя на него. — Сказала, что будет рада, если я стану частью твоей жизни.

Драко почувствовал, как сердце пропустило удар.

— И что ты ответила?

Она повернулась к нему. В свете камина её глаза казались золотыми, а на лице было то выражение, которое он не мог прочитать — надежда, страх, что-то ещё, более глубокое.

— Я сказала, что не хочу уходить.

Они смотрели друг на друга, и расстояние между ними казалось таким маленьким и таким огромным одновременно. Драко чувствовал, как его рука сама тянется к ней, но он остановил себя. Не сейчас. Не так. Она ещё не готова, и он знал это.

— Я рад, — сказал он просто. — Я очень рад, Гермиона.

Она улыбнулась — той робкой, неуверенной улыбкой, которая появлялась на её лице всё чаще в последнее время, и положила голову ему на плечо.

Крошка довольно замурлыкал, устраиваясь поудобнее на их коленях.

Камин потрескивал, часы внизу тикали, отсчитывая время, которое больше не было пустым. Которое наполнялось чем-то новым. Хрупким. Неуверенным.

Глава 6

Глава 6. Когда возвращается осень

Лето в том году выдалось на удивление тёплым и щедрым. Солнце заливало улицы Хогсмида с утра до вечера, воздух был густым от запаха цветущих кустов и свежескошенной травы, а маленькая лавка на первом этаже дома Малфоя стала одним из самых любимых мест в округе.

Гермиона и сама не заметила, как это случилось. Сначала она просто разбирала вещи, раскладывала их по полкам, чинила и отмывала то, что ещё могло послужить. Потом к ней начали заходить соседи — сначала из любопытства, потом за советом, а потом и за покупками. Оказалось, что в этой части Хогсмида давно не было места, где можно было найти что-то необычное, старое, но бережно сохранённое. Или починить любимую вещь, которая, казалось, уже отслужила своё.

Гермиона принимала заказы, искала нужные книги, помогала подбирать подарки. А потом, почти случайно, начала печь.

Всё началось с миссис Флауэрс, которая пришла за новыми пуговицами для кардигана и пожаловалась, что в городе нет приличной кондитерской.

— Раньше, бывало, зайдёшь в гости, а там и пирог, и печенье, и запах такой, что с ума сойти можно, — вздыхала она. — А теперь всё покупное, бездушное.

Гермиона вспомнила, как пекла с мамой. Как они возились на кухне, перепачканные в муке, и мама говорила: «Самое главное в выпечке — это не рецепт, дорогая. Это то, что ты вкладываешь в неё. С любовью даже самый простой пирог будет лучше любого торта из дорогой кондитерской».

На следующий день в лавке пахло яблочным пирогом.

— Это вам, миссис Флауэрс, — сказала Гермиона, протягивая коробочку. — Спасибо, что заходите.

Старушка была так тронута, что чуть не прослезилась. А на следующий день в лавку пришла её соседка, потом ещё одна, и вскоре слух о том, что в лавке Грейнджер можно отведать домашнюю выпечку, разлетелся по всему Хогсмиду.

Гермиона пекла каждое утро. Она вставала раньше Драко, спускалась вниз, ставила тесто, и первый солнечный свет заставал её уже в кругу этих привычных, успокаивающих движений — отмерить муку, добавить масло, размешать, поставить в печь. Крошка, который за лето превратился в большого, ленивого кота, сидел на подоконнике и наблюдал за ней с видом строгого дегустатора.

Драко спускался к завтраку, когда запах свежей выпечки уже заполнял весь дом. Он пил кофе, читал газету, а Гермиона сидела напротив, рассказывала о планах на день, и иногда ему казалось, что это сон. Что он вот-вот проснётся в своей холодной, пустой квартире, и ничего этого не было — ни пирогов, ни смеха, ни её, сидящей напротив в переднике, испачканном мукой.

Он смотрел на неё и любил. Любил так, что сердце замирало, так, что он боялся пошевелиться, боялся выдать себя, боялся спугнуть это хрупкое, невесомое счастье, которое поселилось в его доме.

Он любил её улыбку, которая появлялась всё чаще и становилась всё более настоящей. Любил, как она морщила нос, когда пробовала новое печенье. Любил, как она разговаривала с Крошкой, когда думала, что никто не слышит. Любил, как она поправляла волосы, выпавшие из пучка, и мука оставалась на щеке белым пятнышком.

Он ничего не говорил. Не мог. Не имел права. Она была здесь, рядом, и этого было достаточно. Должно было быть достаточно.

---

В середине августа Драко вернулся с работы мрачнее обычного. Гермиона заметила это сразу — она уже научилась читать его настроение по тому, как он ставил портфель, как снимал мантию, как молчал, прежде чем заговорить.

— Что случилось? — спросила она, вытирая руки о передник.

— Командировка, — коротко ответил он, не глядя на неё.

— Надолго?

— Не знаю. На месяц, может, больше. Секретный отдел, всё такое. Сама понимаешь.

Гермиона замерла. Месяц. Без него. В этом доме, который стал их общим, в этой жизни, которую они построили за лето, месяц без него казался вечностью.

— Это опасно? — спросила она тихо.

Драко поднял на неё глаза, и в этом взгляде было что-то, отчего у неё перехватило дыхание. Он хотел сказать что-то легкомысленное, она видела это, но передумал.

— Не больше, чем обычно, — ответил он.

Они оба знали, что это неправда.

---

Он уехал через три дня. Гермиона стояла на пороге, провожая его, и старалась улыбаться, хотя внутри всё сжималось от какого-то незнакомого, липкого страха.

— Ты будешь писать? — спросила она, когда он уже взялся за дверную ручку.

— Если будет возможность, — пообещал он.

Он обернулся на пороге, посмотрел на неё, на Крошку, который сидел у её ног, на дом, который стал тёплым и живым благодаря ей, и что-то дрогнуло в его лице.

— Береги себя, Грейнджер, — сказал он.

— Ты тоже, Малфой, — ответила она.

А потом он ушёл, и дом сразу стал другим. Тихим. Пустым. Словно кто-то выключил свет.

---

Август тянулся медленно. Гермиона просыпалась, пекла, открывала лавку, улыбалась покупателям, рассказывала о книгах и пуговицах, и всё это время внутри неё жила тихая, глухая тоска, которую она не хотела признавать.

Она ждала писем. Они приходили редко — короткие, деловые записки: «Всё в порядке. Не волнуйся. Д.» или «Работа идёт. Скоро вернусь. Д.» Она перечитывала их по десять раз, пытаясь угадать между строк то, что он не дописывал.

Ночью она лежала в темноте и слушала тишину. Раньше она боялась темноты и тишины — они напоминали ей о том времени, когда мир рухнул, когда она осталась одна, когда каждое утро приходилось заставлять себя встать и жить дальше. Но последние месяцы всё изменилось. Она привыкла засыпать под звуки его шагов в гостиной, под тихое мурлыканье Крошки, под ощущение того, что она не одна.

А теперь она снова была одна. И это было тяжелее, чем она могла себе представить.

Она ловила себя на том, что ловит звуки, которых нет. Что прислушивается к шагам на лестнице, хотя знает, что его нет в городе. Что смотрит на его кресло у камина, где он обычно читал газету, и чувствует, как что-то сжимается в груди.

«Я просто привыкла, — говорила она себе. — Я просто боюсь одиночества. Это не значит ничего большего».

Но по ночам, когда она не могла уснуть и смотрела в потолок, она думала о нём. О том, как он смеётся. О том, как он смотрит на неё, когда думает, что она не видит. О том, как он заботливо поправляет одеяло, когда она засыпает на диване. О том, как он принёс домой музыкальную шкатулку, потому что заметил её тоску.

«Я люблю его», — прошептала она однажды в темноту, и этот шёпот прозвучал так громко, что она испугалась сама себя.

Нет. Нельзя. Она не имела права. Она была разрушена, сломана, она не знала, как снова доверять, как снова любить. И потом, это Драко Малфой. Он не может… он не должен… она не позволит себе…

Она закрыла глаза и заставила себя думать о чём-то другом. О лавке. О заказах. О пирогах, которые нужно испечь завтра. О чём угодно, только не о серых глазах и не о том, как они смотрят на неё.

---

Август закончился, наступил сентябрь, а Драко всё не было.

Гермиона перестала спать нормально. Она вставала всё раньше, пекла всё больше, заполняя тишину дома запахами корицы и ванили, движением и суетой. Лавка процветала, слухи о её пирогах разлетелись далеко за пределы Хогсмида, и иногда у дверей выстраивалась очередь. Миссис Флауэрс говорила, что такого не было даже при старых хозяевах.

— Вы просто молодчина, дорогая, — говорила она, прихлёбывая чай с ромашковым печеньем. — И этот дом… как же он преобразился! Мистер Малфой, наверное, счастлив.

Гермиона улыбалась, кивала, но внутри всё сжималось при мысли о нём. Где он? Что с ним? Почему от него нет вестей уже две недели?

Крошка, чувствуя её тревогу, стал ещё более ласковым, крутился под ногами, тёрся о ноги, ложился на колени, когда она сидела у камина. Но даже его урчание не могло заполнить ту пустоту, которая образовалась в доме.

---

Он вернулся в начале октября.

Гермиона узнала об этом не от него — она просто открыла утром дверь лавки и увидела его. Он стоял на пороге, опираясь на косяк, и выглядел так, словно прошёл через что-то, что должно было его сломать.

Он похудел. Лицо заострилось, под глазами залегли тени, а в волосах — она заметила это сразу — появились первые серебряные нити, которых не было раньше. Он был в дорожной мантии, помятой и грязной, и в его облике было что-то от того мальчишки, который вернулся с войны много лет назад.

— Драко, — выдохнула она, и это имя прозвучало так, словно она ждала его всю жизнь.

— Здравствуй, Грейнджер, — сказал он, и голос его был хриплым, усталым, но в глазах, когда он смотрел на неё, был тот самый свет, который она так боялась признать.

Она хотела броситься к нему, обнять, ощутить, что он живой, что он здесь, что она снова не одна. Но она сдержалась. Она не могла. Она не имела права.

— Ты… как ты? — спросила она, и голос её дрогнул.

— Жив, — коротко ответил он, и в этом слове было столько всего, что она едва сдержала слёзы.

Он шагнул в дом, и она увидела, как он слегка прихрамывает, как его рука инстинктивно тянется к левому боку. Раны. Свежие, ещё не зажившие раны.

— Садись, — сказала она, подхватывая его под руку, не давая возразить. — Ты ранен. Ты нуждаешься в отдыхе. Я приготовлю чай.

Он не сопротивлялся. Опустился в своё кресло у камина — оно словно ждало его всё это время — и закрыл глаза. Крошка тут же запрыгнул к нему на колени и заурчал, как заведённый.

Гермиона стояла на кухне, готовила чай, и руки её дрожали. Она чувствовала, как что-то огромное, давно сдерживаемое, рвётся наружу. Любовь, страх, облегчение, боль — всё смешалось в один тугой комок, который застрял в горле.

Она принесла чай, поставила на столик, и в этот момент Драко потянулся за чашкой, и его рукав мантии соскользнул, обнажая предплечье.

Гермиона замерла.

Метка. Тёмная метка. Она видела её раньше, но никогда не рассматривала так близко. Она знала, что она есть, знала, что он носит её, как напоминание о прошлом. Но сейчас, в свете камина, она увидела не только череп и змею. Она увидела шрамы. Старые, давно зажившие, но от этого не менее страшные. Они тянулись от запястья к локтю, пересекались, накладывались друг на друга, и некоторые из них были такими глубокими, что могли остаться только от тёмных проклятий.

Это были не шрамы войны. Это были шрамы человека, которого пытали.

Гермиона смотрела на эти шрамы, и мир вокруг неё перестал существовать. Она вдруг увидела его — мальчишку, который был вынужден стать Пожирателем смерти, который носил на себе знак, который ненавидел, но не мог избавиться. Она увидела его в Малфой-мэноре, когда он не узнал её, когда смотрел на неё и делал вид, что не знает. Она увидела его в Запретном лесу, когда он стоял в стороне от всех, ни свой, ни чужой. Она увидела его после войны — одного, потерянного, пытающегося жить дальше с грузом, который невозможно сбросить.

И в этот момент она поняла. Поняла всё. Не словами, не разумом, а каждой клеткой своего израненного, уставшего, но всё ещё живого сердца.

Она любила его. Безнадёжно, безвозвратно, вопреки всему, что было между ними. Она любила его не за что-то, а просто потому, что он был. Потому что он был тем, кто приютил её, когда она была сломана. Потому что он покупал ей музыкальные шкатулки, потому что замечал её тоску. Потому что он спал на неудобном диване, чтобы ей было комфортно. Потому что он никогда не давил, не требовал, не спрашивал. Просто был рядом.

Она любила его. И это было страшно.

— Грейнджер? — его голос вернул её в реальность. — Ты чего застыла?

Она моргнула, поняла, что смотрит на его руку, и быстро отвела взгляд.

— Ничего, — сказала она, и голос её прозвучал глухо. — Просто… устала. Ты напугал меня. Не пиши две недели, не предупреждай…

Она говорила, говорила, чтобы не молчать, чтобы не думать, чтобы не чувствовать того, что чувствовала. Но внутри всё кипело, всё кричало, всё требовало выхода.

Драко смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она не могла прочитать. Беспокойство? Понимание?

— Прости, — сказал он тихо. — Не было возможности.

Она кивнула, не доверяя своему голосу, и быстро вышла на кухню, закрыв за собой дверь. Прислонилась к стене, закрыла глаза и заставила себя дышать. Глубоко. Медленно.

«Я люблю его, — повторила она себе, и это признание уже не было страшным. Оно было просто… фактом. — Я люблю Драко Малфоя».

Но что с этим делать? Как жить дальше, зная это? Как смотреть ему в глаза, как сидеть напротив за завтраком, как смеяться над его шутками, зная, что каждое его слово, каждый взгляд отзывается в ней такой болью, такой радостью, что она не знает, куда это деть?

Она боялась. Боялась, что если признается, всё разрушится. Что он не ответит. Что он ответит, и она не выдержит этого счастья, потому что уже однажды верила, и это счастье сгорело в её руках. Что она просто не умеет любить по-другому, что она сломана, и её любовь приносит только боль.

И ещё она боялась того, что чувствовала, когда смотрела на его шрамы. Желания защитить. Укрыть. Сказать, что всё будет хорошо. Сказать, что он не один. Сказать, что она… что она…

— Нет, — прошептала она, открывая глаза. — Не сейчас. Я не готова. Я не могу.

---

Осень вступила в свои права. Листья на деревьях за окнами лавки горели золотом и багрянцем, воздух стал прозрачным и хрустальным, а по утрам землю покрывал лёгкий иней, который таял под первыми лучами солнца. Гермиона любила эту пору — время, когда природа, прежде чем уснуть, устраивает последний, самый роскошный праздник.

Драко медленно восстанавливался. Он ходил по дому, помогал в лавке, когда хватало сил, и они снова жили одной жизнью — такой же, как летом. Но всё стало другим. И они оба это чувствовали.

Она замечала, как он смотрит на неё, когда думает, что она не видит. Как его взгляд задерживается на ней чуть дольше, чем нужно. Как он ищет повод коснуться её — передать чашку, поправить плед, отодвинуть стул. И каждый раз, когда это случалось, её сердце замирало, а потом билось так часто, что она боялась — он услышит.

Она тоже смотрела. Она не могла не смотреть. Как он работает в лавке, закатав рукава, и она видит край старого шрама на предплечье. Как он смеётся над Крошкой, который охотится за солнечным зайчиком. Как он читает у камина, и свет от огня делает его лицо мягче, моложе.

Она хотела подойти. Сесть рядом. Взять его за руку. Сказать: «Я вижу тебя. Настоящего. Я вижу твои шрамы, и они не пугают меня. Я вижу твою усталость, и я хочу быть рядом. Я вижу твоё одиночество, и я хочу сказать тебе, что ты больше не один».

Но она не могла. Каждый раз, когда она собиралась с духом, страх сковывал её. Страх снова ошибиться. Страх потерять то, что у неё есть. Страх разрушить это хрупкое равновесие, в котором они оба научились жить.

«Лучше так, — говорила она себе. — Лучше быть рядом, но не сближаться, чем потерять всё. Я не переживу ещё одной потери».

Но по ночам, когда дом затихал, она лежала без сна, слушая, как он ворочается в гостиной на том самом диване, который так и не заменил, и знала — он тоже не спит. И между ними, в темноте, было что-то живое, что требовало выхода, но они оба боялись его выпустить.

Крошка, устроившийся у неё в ногах, мурлыкал, и в его урчании было что-то успокаивающее, что-то, что говорило: «Всему своё время».

Гермиона закрывала глаза, слушала, как шуршат за окном золотые листья, и думала о том, что когда-нибудь, возможно, она наберётся смелости. Когда-нибудь, когда боль прошлого перестанет быть такой острой. Когда она перестанет бояться. Когда поймёт, что её любовь — не проклятие, а спасение.

Но пока она молчала. Пока они жили рядом, но не вместе. Пока осень за окнами сменялась золотом и багрянцем, и где-то глубоко внутри, под слоями страха и неуверенности, зарождалось что-то новое. Что-то, что обещало, что однажды всё изменится.

Глава 6

Глава 6. Когда возвращается осень

Лето в том году выдалось на удивление тёплым и щедрым. Солнце заливало улицы Хогсмида с утра до вечера, воздух был густым от запаха цветущих кустов и свежескошенной травы, а маленькая лавка на первом этаже дома Малфоя стала одним из самых любимых мест в округе.

Гермиона и сама не заметила, как это случилось. Сначала она просто разбирала вещи, раскладывала их по полкам, чинила и отмывала то, что ещё могло послужить. Потом к ней начали заходить соседи — сначала из любопытства, потом за советом, а потом и за покупками. Оказалось, что в этой части Хогсмида давно не было места, где можно было найти что-то необычное, старое, но бережно сохранённое. Или починить любимую вещь, которая, казалось, уже отслужила своё.

Гермиона принимала заказы, искала нужные книги, помогала подбирать подарки. А потом, почти случайно, начала печь.

Всё началось с миссис Флауэрс, которая пришла за новыми пуговицами для кардигана и пожаловалась, что в городе нет приличной кондитерской.

— Раньше, бывало, зайдёшь в гости, а там и пирог, и печенье, и запах такой, что с ума сойти можно, — вздыхала она. — А теперь всё покупное, бездушное.

Гермиона вспомнила, как пекла с мамой. Как они возились на кухне, перепачканные в муке, и мама говорила: «Самое главное в выпечке — это не рецепт, дорогая. Это то, что ты вкладываешь в неё. С любовью даже самый простой пирог будет лучше любого торта из дорогой кондитерской».

На следующий день в лавке пахло яблочным пирогом.

— Это вам, миссис Флауэрс, — сказала Гермиона, протягивая коробочку. — Спасибо, что заходите.

Старушка была так тронута, что чуть не прослезилась. А на следующий день в лавку пришла её соседка, потом ещё одна, и вскоре слух о том, что в лавке Грейнджер можно отведать домашнюю выпечку, разлетелся по всему Хогсмиду.

Гермиона пекла каждое утро. Она вставала раньше Драко, спускалась вниз, ставила тесто, и первый солнечный свет заставал её уже в кругу этих привычных, успокаивающих движений — отмерить муку, добавить масло, размешать, поставить в печь. Крошка, который за лето превратился в большого, ленивого кота, сидел на подоконнике и наблюдал за ней с видом строгого дегустатора.

Драко спускался к завтраку, когда запах свежей выпечки уже заполнял весь дом. Он пил кофе, читал газету, а Гермиона сидела напротив, рассказывала о планах на день, и иногда ему казалось, что это сон. Что он вот-вот проснётся в своей холодной, пустой квартире, и ничего этого не было — ни пирогов, ни смеха, ни её, сидящей напротив в переднике, испачканном мукой.

Он смотрел на неё и любил. Любил так, что сердце замирало, так, что он боялся пошевелиться, боялся выдать себя, боялся спугнуть это хрупкое, невесомое счастье, которое поселилось в его доме.

Он любил её улыбку, которая появлялась всё чаще и становилась всё более настоящей. Любил, как она морщила нос, когда пробовала новое печенье. Любил, как она разговаривала с Крошкой, когда думала, что никто не слышит. Любил, как она поправляла волосы, выпавшие из пучка, и мука оставалась на щеке белым пятнышком.

Он ничего не говорил. Не мог. Не имел права. Она была здесь, рядом, и этого было достаточно. Должно было быть достаточно.

---

В середине августа Драко вернулся с работы мрачнее обычного. Гермиона заметила это сразу — она уже научилась читать его настроение по тому, как он ставил портфель, как снимал мантию, как молчал, прежде чем заговорить.

— Что случилось? — спросила она, вытирая руки о передник.

— Командировка, — коротко ответил он, не глядя на неё.

— Надолго?

— Не знаю. На месяц, может, больше. Секретный отдел, всё такое. Сама понимаешь.

Гермиона замерла. Месяц. Без него. В этом доме, который стал их общим, в этой жизни, которую они построили за лето, месяц без него казался вечностью.

— Это опасно? — спросила она тихо.

Драко поднял на неё глаза, и в этом взгляде было что-то, отчего у неё перехватило дыхание. Он хотел сказать что-то легкомысленное, она видела это, но передумал.

— Не больше, чем обычно, — ответил он.

Они оба знали, что это неправда.

---

Он уехал через три дня. Гермиона стояла на пороге, провожая его, и старалась улыбаться, хотя внутри всё сжималось от какого-то незнакомого, липкого страха.

— Ты будешь писать? — спросила она, когда он уже взялся за дверную ручку.

— Если будет возможность, — пообещал он.

Он обернулся на пороге, посмотрел на неё, на Крошку, который сидел у её ног, на дом, который стал тёплым и живым благодаря ей, и что-то дрогнуло в его лице.

— Береги себя, Грейнджер, — сказал он.

— Ты тоже, Малфой, — ответила она.

А потом он ушёл, и дом сразу стал другим. Тихим. Пустым. Словно кто-то выключил свет.

---

Август тянулся медленно. Гермиона просыпалась, пекла, открывала лавку, улыбалась покупателям, рассказывала о книгах и пуговицах, и всё это время внутри неё жила тихая, глухая тоска, которую она не хотела признавать.

Она ждала писем. Они приходили редко — короткие, деловые записки: «Всё в порядке. Не волнуйся. Д.» или «Работа идёт. Скоро вернусь. Д.» Она перечитывала их по десять раз, пытаясь угадать между строк то, что он не дописывал.

Ночью она лежала в темноте и слушала тишину. Раньше она боялась темноты и тишины — они напоминали ей о том времени, когда мир рухнул, когда она осталась одна, когда каждое утро приходилось заставлять себя встать и жить дальше. Но последние месяцы всё изменилось. Она привыкла засыпать под звуки его шагов в гостиной, под тихое мурлыканье Крошки, под ощущение того, что она не одна.

А теперь она снова была одна. И это было тяжелее, чем она могла себе представить.

Она ловила себя на том, что ловит звуки, которых нет. Что прислушивается к шагам на лестнице, хотя знает, что его нет в городе. Что смотрит на его кресло у камина, где он обычно читал газету, и чувствует, как что-то сжимается в груди.

«Я просто привыкла, — говорила она себе. — Я просто боюсь одиночества. Это не значит ничего большего».

Но по ночам, когда она не могла уснуть и смотрела в потолок, она думала о нём. О том, как он смеётся. О том, как он смотрит на неё, когда думает, что она не видит. О том, как он заботливо поправляет одеяло, когда она засыпает на диване. О том, как он принёс домой музыкальную шкатулку, потому что заметил её тоску.

«Я люблю его», — прошептала она однажды в темноту, и этот шёпот прозвучал так громко, что она испугалась сама себя.

Нет. Нельзя. Она не имела права. Она была разрушена, сломана, она не знала, как снова доверять, как снова любить. И потом, это Драко Малфой. Он не может… он не должен… она не позволит себе…

Она закрыла глаза и заставила себя думать о чём-то другом. О лавке. О заказах. О пирогах, которые нужно испечь завтра. О чём угодно, только не о серых глазах и не о том, как они смотрят на неё.

---

Август закончился, наступил сентябрь, а Драко всё не было.

Гермиона перестала спать нормально. Она вставала всё раньше, пекла всё больше, заполняя тишину дома запахами корицы и ванили, движением и суетой. Лавка процветала, слухи о её пирогах разлетелись далеко за пределы Хогсмида, и иногда у дверей выстраивалась очередь. Миссис Флауэрс говорила, что такого не было даже при старых хозяевах.

— Вы просто молодчина, дорогая, — говорила она, прихлёбывая чай с ромашковым печеньем. — И этот дом… как же он преобразился! Мистер Малфой, наверное, счастлив.

Гермиона улыбалась, кивала, но внутри всё сжималось при мысли о нём. Где он? Что с ним? Почему от него нет вестей уже две недели?

Крошка, чувствуя её тревогу, стал ещё более ласковым, крутился под ногами, тёрся о ноги, ложился на колени, когда она сидела у камина. Но даже его урчание не могло заполнить ту пустоту, которая образовалась в доме.

---

Он вернулся в начале октября.

Гермиона узнала об этом не от него — она просто открыла утром дверь лавки и увидела его. Он стоял на пороге, опираясь на косяк, и выглядел так, словно прошёл через что-то, что должно было его сломать.

Он похудел. Лицо заострилось, под глазами залегли тени, а в волосах — она заметила это сразу — появились первые серебряные нити, которых не было раньше. Он был в дорожной мантии, помятой и грязной, и в его облике было что-то от того мальчишки, который вернулся с войны много лет назад.

— Драко, — выдохнула она, и это имя прозвучало так, словно она ждала его всю жизнь.

— Здравствуй, Грейнджер, — сказал он, и голос его был хриплым, усталым, но в глазах, когда он смотрел на неё, был тот самый свет, который она так боялась признать.

Она хотела броситься к нему, обнять, ощутить, что он живой, что он здесь, что она снова не одна. Но она сдержалась. Она не могла. Она не имела права.

— Ты… как ты? — спросила она, и голос её дрогнул.

— Жив, — коротко ответил он, и в этом слове было столько всего, что она едва сдержала слёзы.

Он шагнул в дом, и она увидела, как он слегка прихрамывает, как его рука инстинктивно тянется к левому боку. Раны. Свежие, ещё не зажившие раны.

— Садись, — сказала она, подхватывая его под руку, не давая возразить. — Ты ранен. Ты нуждаешься в отдыхе. Я приготовлю чай.

Он не сопротивлялся. Опустился в своё кресло у камина — оно словно ждало его всё это время — и закрыл глаза. Крошка тут же запрыгнул к нему на колени и заурчал, как заведённый.

Гермиона стояла на кухне, готовила чай, и руки её дрожали. Она чувствовала, как что-то огромное, давно сдерживаемое, рвётся наружу. Любовь, страх, облегчение, боль — всё смешалось в один тугой комок, который застрял в горле.

Она принесла чай, поставила на столик, и в этот момент Драко потянулся за чашкой, и его рукав мантии соскользнул, обнажая предплечье.

Гермиона замерла.

Метка. Тёмная метка. Она видела её раньше, но никогда не рассматривала так близко. Она знала, что она есть, знала, что он носит её, как напоминание о прошлом. Но сейчас, в свете камина, она увидела не только череп и змею. Она увидела шрамы. Старые, давно зажившие, но от этого не менее страшные. Они тянулись от запястья к локтю, пересекались, накладывались друг на друга, и некоторые из них были такими глубокими, что могли остаться только от тёмных проклятий.

Это были не шрамы войны. Это были шрамы человека, которого пытали.

Гермиона смотрела на эти шрамы, и мир вокруг неё перестал существовать. Она вдруг увидела его — мальчишку, который был вынужден стать Пожирателем смерти, который носил на себе знак, который ненавидел, но не мог избавиться. Она увидела его в Малфой-мэноре, когда он не узнал её, когда смотрел на неё и делал вид, что не знает. Она увидела его в Запретном лесу, когда он стоял в стороне от всех, ни свой, ни чужой. Она увидела его после войны — одного, потерянного, пытающегося жить дальше с грузом, который невозможно сбросить.

И в этот момент она поняла. Поняла всё. Не словами, не разумом, а каждой клеткой своего израненного, уставшего, но всё ещё живого сердца.

Она любила его. Безнадёжно, безвозвратно, вопреки всему, что было между ними. Она любила его не за что-то, а просто потому, что он был. Потому что он был тем, кто приютил её, когда она была сломана. Потому что он покупал ей музыкальные шкатулки, потому что замечал её тоску. Потому что он спал на неудобном диване, чтобы ей было комфортно. Потому что он никогда не давил, не требовал, не спрашивал. Просто был рядом.

Она любила его. И это было страшно.

— Грейнджер? — его голос вернул её в реальность. — Ты чего застыла?

Она моргнула, поняла, что смотрит на его руку, и быстро отвела взгляд.

— Ничего, — сказала она, и голос её прозвучал глухо. — Просто… устала. Ты напугал меня. Не пиши две недели, не предупреждай…

Она говорила, говорила, чтобы не молчать, чтобы не думать, чтобы не чувствовать того, что чувствовала. Но внутри всё кипело, всё кричало, всё требовало выхода.

Драко смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она не могла прочитать. Беспокойство? Понимание?

— Прости, — сказал он тихо. — Не было возможности.

Она кивнула, не доверяя своему голосу, и быстро вышла на кухню, закрыв за собой дверь. Прислонилась к стене, закрыла глаза и заставила себя дышать. Глубоко. Медленно.

«Я люблю его, — повторила она себе, и это признание уже не было страшным. Оно было просто… фактом. — Я люблю Драко Малфоя».

Но что с этим делать? Как жить дальше, зная это? Как смотреть ему в глаза, как сидеть напротив за завтраком, как смеяться над его шутками, зная, что каждое его слово, каждый взгляд отзывается в ней такой болью, такой радостью, что она не знает, куда это деть?

Она боялась. Боялась, что если признается, всё разрушится. Что он не ответит. Что он ответит, и она не выдержит этого счастья, потому что уже однажды верила, и это счастье сгорело в её руках. Что она просто не умеет любить по-другому, что она сломана, и её любовь приносит только боль.

И ещё она боялась того, что чувствовала, когда смотрела на его шрамы. Желания защитить. Укрыть. Сказать, что всё будет хорошо. Сказать, что он не один. Сказать, что она… что она…

— Нет, — прошептала она, открывая глаза. — Не сейчас. Я не готова. Я не могу.

---

Осень вступила в свои права. Листья на деревьях за окнами лавки горели золотом и багрянцем, воздух стал прозрачным и хрустальным, а по утрам землю покрывал лёгкий иней, который таял под первыми лучами солнца. Гермиона любила эту пору — время, когда природа, прежде чем уснуть, устраивает последний, самый роскошный праздник.

Драко медленно восстанавливался. Он ходил по дому, помогал в лавке, когда хватало сил, и они снова жили одной жизнью — такой же, как летом. Но всё стало другим. И они оба это чувствовали.

Она замечала, как он смотрит на неё, когда думает, что она не видит. Как его взгляд задерживается на ней чуть дольше, чем нужно. Как он ищет повод коснуться её — передать чашку, поправить плед, отодвинуть стул. И каждый раз, когда это случалось, её сердце замирало, а потом билось так часто, что она боялась — он услышит.

Она тоже смотрела. Она не могла не смотреть. Как он работает в лавке, закатав рукава, и она видит край старого шрама на предплечье. Как он смеётся над Крошкой, который охотится за солнечным зайчиком. Как он читает у камина, и свет от огня делает его лицо мягче, моложе.

Она хотела подойти. Сесть рядом. Взять его за руку. Сказать: «Я вижу тебя. Настоящего. Я вижу твои шрамы, и они не пугают меня. Я вижу твою усталость, и я хочу быть рядом. Я вижу твоё одиночество, и я хочу сказать тебе, что ты больше не один».

Но она не могла. Каждый раз, когда она собиралась с духом, страх сковывал её. Страх снова ошибиться. Страх потерять то, что у неё есть. Страх разрушить это хрупкое равновесие, в котором они оба научились жить.

«Лучше так, — говорила она себе. — Лучше быть рядом, но не сближаться, чем потерять всё. Я не переживу ещё одной потери».

Но по ночам, когда дом затихал, она лежала без сна, слушая, как он ворочается в гостиной на том самом диване, который так и не заменил, и знала — он тоже не спит. И между ними, в темноте, было что-то живое, что требовало выхода, но они оба боялись его выпустить.

Крошка, устроившийся у неё в ногах, мурлыкал, и в его урчании было что-то успокаивающее, что-то, что говорило: «Всему своё время».

Гермиона закрывала глаза, слушала, как шуршат за окном золотые листья, и думала о том, что когда-нибудь, возможно, она наберётся смелости. Когда-нибудь, когда боль прошлого перестанет быть такой острой. Когда она перестанет бояться. Когда поймёт, что её любовь — не проклятие, а спасение.

Но пока она молчала. Пока они жили рядом, но не вместе. Пока осень за окнами сменялась золотом и багрянцем, и где-то глубоко внутри, под слоями страха и неуверенности, зарождалось что-то новое. Что-то, что обещало, что однажды всё изменится.

Глава 8

Глава 7. Дорога домой

Осень пришла в Хогсмид неожиданно — в один холодный сентябрьский вечер деревья вспыхнули золотом, а по утрам землю начал покрывать лёгкий иней, который таял под первыми лучами солнца, оставляя на траве тысячи крошечных бриллиантов.

Гермиона любила осень. Всегда любила. Но в этом году она чувствовала её острее, чем когда-либо. Запах увядающих листьев, хрустальный воздух, тяжёлое низкое небо — всё это будило в ней что-то, что она так старательно прятала всё лето.

Тоску по дому.

Не по дому Драко — этот дом стал для неё убежищем, тихой гаванью, в которой она научилась снова дышать. Тоска была по другому дому. По запаху выпечки на кухне, по голосу отца, читающего вслух вечернюю газету, по маминым рукам, которые всегда находили нужные слова, даже когда их не было.

По Австралии. По родителям, которых она не видела больше года.

Она сидела на подоконнике в лавке, глядя на золотые листья, кружащиеся в воздухе, и чувствовала, как что-то тяжёлое, давно забытое, поднимается из глубины. Крошка, как всегда чувствуя её настроение, устроился у неё на коленях и мурлыкал, пытаясь утешить.

— Я скучаю по ним, — прошептала она коту, и тот открыл один глаз, посмотрел на неё с высоты своего кошачьего величия и снова закрыл. — Я так по ним скучаю.

В тот вечер, когда Драко ушёл спать, она села за маленький столик у камина, взяла перо и долго сидела, не зная, с чего начать. Бумага перед ней оставалась чистой, а в голове крутились тысячи слов, которые она не могла сложить в одно письмо.

Наконец, она просто написала:

«Дорогие мама и папа,

Я скучаю. Я так скучаю, что иногда не могу дышать. У меня всё хорошо, правда. Я живу в маленьком городке, у меня есть лавка, я пеку пироги, и у меня даже есть кот, который считает себя главным. Я нашла место, где мне спокойно. Но я хочу вас увидеть. Я хочу приехать, если вы позволите. Мне нужно вам столько рассказать. Мне нужно вас обнять.

Ваша Гермиона».

Внизу она написала обратный адрес, долго смотрела на него, а потом отправила письмо с совой, боясь, что если передумает, то никогда не решится.

Ответ пришёл через три дня. Мамин почерк, торопливый, взволнованный, заполнил целый лист:

«Наша девочка, конечно, приезжай! Мы так ждали, так надеялись. У нас всё хорошо, мы очень по тебе скучаем. Приезжай, когда сможешь, мы будем тебя ждать. Мы так хотим тебя обнять. Мы так любим тебя, Гермиона. Всегда. Приезжай».

Гермиона перечитывала письмо, сжимая его в руках, и слёзы катились по щекам, но это были хорошие слёзы. Слёзы облегчения. Слёзы надежды.

— Что случилось? — раздался голос Драко за спиной.

Она обернулась, вытирая глаза, и увидела его стоящим на пороге лавки. В одной руке он держал две чашки кофе, в другой — утреннюю газету. Он был в домашней мантии, с непривычно растрёпанными после сна волосами, и выглядел таким… родным, что у неё перехватило дыхание.

— Я еду к родителям, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — В Австралию.

Драко замер. В его глазах мелькнуло что-то — страх? растерянность? — но он быстро взял себя в руки.

— Это хорошо, — сказал он, подходя ближе и ставя чашки на стол. — Это правильно. Ты давно хотела.

— Я боюсь, — призналась она, и это признание вырвалось прежде, чем она успела его остановить. — Боюсь, что когда увижу их, всё вернётся. Что я снова стану той, кем была. Что не смогу…

Она замолчала, не зная, как объяснить то, что чувствовала.

— Ты не станешь, — сказал Драко, и в его голосе была такая уверенность, что она почти поверила. — Ты уже не та, Грейнджер. Ты другая. Сильнее.

Он помолчал, потом добавил, глядя куда-то в сторону:

— Когда ты планируешь ехать?

— Через пару дней. Нужно только найти, с кем оставить лавку…

— Я поеду с тобой, — перебил он, и его голос не терпел возражений.

Гермиона подняла на него удивлённые глаза.

— Драко, это не обязательно…

— Я знаю, что не обязательно, — он наконец посмотрел на неё, и в этом взгляде было что-то, что заставило её замолчать. — Просто… в Австралии водятся пауки. Огромные. Я слышал. Тебе нужен кто-то, кто будет их отгонять.

Она уставилась на него, не понимая, шутит он или говорит серьёзно. По его лицу нельзя было понять — Малфой всегда умел держать маску. А потом она заметила, как дрогнули уголки его губ, и рассмеялась.

— Драко Малфой, ты боишься пауков?

— Я не боюсь, — ответил он с таким достоинством, что это было смешно вдвойне. — Я просто считаю, что у них неприятный внешний вид. И размеры, о которых говорят применительно к австралийским паукам, вызывают обоснованное беспокойство.

— Обоснованное беспокойство, — повторила Гермиона, вытирая слёзы, которые на этот раз были от смеха. — Так вот почему ты хочешь ехать? Защищать меня от пауков?

— А также от кенгуру. Я слышал, они бьют задними лапами. Больно.

— Драко!

Он наконец улыбнулся — открыто, по-настоящему, и эта улыбка сделала его похожим на того мальчишку, который когда-то дразнил её в школьных коридорах, только теперь в его глазах не было злости, а было что-то другое, тёплое.

— Я хочу поехать, Грейнджер, — сказал он просто. — Если ты не против.

Она смотрела на него, и в груди разливалось что-то тёплое, огромное, пугающее. Она хотела сказать «нет». Хотела сказать, что справится сама, что не нужно, что не стоит. Но вместо этого услышала свой голос:

— Хорошо. Поехали. Но если ты будешь жаловаться на пауков, я оставлю тебя в Австралии.

— Договорились, — кивнул он. — Но тогда кто будет носить твои сумки?

— Нахал, — фыркнула она, но улыбка не сходила с её лица.

---

За те несколько дней, что оставались до отъезда, нужно было уладить дела с лавкой. И тут сама судьба послала ей помощника.

Томас Уитлок, сын пекаря с соседней улицы, появился на пороге в тот самый вечер, когда Гермиона ломала голову над тем, с кем оставить магазин. Пятнадцатилетний мальчишка с вечно взлохмаченными рыжими волосами и россыпью веснушек на носу, он мялся на пороге, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на неё так, словно она была по крайней мере Мерлином в юбке.

— Мисс Грейнджер, — выпалил он, когда она открыла дверь. — Я слышал, вы ищете помощника. Я умею чинить вещи, я помогаю отцу в пекарне, я могу всё, честно! И я готов работать бесплатно, только чтобы научиться…

— Томас, — перебила она, пытаясь вспомнить, как зовут мальчишку, который уже несколько раз забегал в лавку поглазеть на полки с книгами. — Ты же сын мистера Уитлока?

— Да, мисс! — он вытянулся по струнке, и это выглядело так забавно, что Гермиона едва сдержала улыбку. — Отец говорит, что я должен учиться делу, а не болтаться без дела. И я правда хочу помочь! Я могу и книги переплетать, и полки чинить, и с покупателями разговаривать, и…

— Томас, — снова перебила она, на этот раз улыбаясь. — Ты нанят. Но только на время, пока меня не будет. И платить я буду тебе, как положено. А когда вернусь, посмотрим, захочешь ли ты работать дальше.

Глаза мальчишки загорелись таким восторгом, что Гермиона невольно рассмеялась.

— Спасибо, мисс Грейнджер! Вы не пожалеете, честное слово!

Он убежал, едва не сбив с ног входившего в лавку Драко, и тот проводил его удивлённым взглядом.

— Это кто? — спросил он, поднимая упавшую с полки коробку с пуговицами.

— Мой новый помощник, — ответила Гермиона, и в её голосе было столько тепла, что Драко невольно улыбнулся. — Похоже, у лавки появляется постоянный сотрудник.

— Надеюсь, он умеет обращаться с книгами, — заметил Драко, рассматривая коробку. — И с пуговицами. Ты же знаешь, я не переживу ещё одного инцидента, как с теми, что отскочили и попали мне в лоб.

— Это было один раз, — фыркнула Гермиона.

— Они до сих пор где-то в гостиной. Я наступаю на них по ночам.

— Так может, перестанешь ходить босиком?

— Это мой дом, Грейнджер. Я имею право ходить в нём как угодно. Даже если это опасно для жизни из-за разгуливающих пуговиц.

Она закатила глаза, но улыбнулась. Этот их привычный, лёгкий спор был таким родным, таким уютным, что на мгновение она забыла о предстоящей поездке, о страхе, о том, что ждёт её в Австралии.

— Иди уже, — сказала она, легонько толкая его к выходу. — У тебя работа. А у меня — лавка, которую нужно подготовить к моему отсутствию.

— Да, мэм, — он изобразил шутливый поклон, и Гермиона запустила в него пригоршню пуговиц, которые уже успела рассортировать.

Он увернулся, и пуговицы с тихим стуком рассыпались по полу.

— Это была месть, — донеслось уже с лестницы. — За все те, что я насобирал по гостиной!

— Малфой!

Но он уже скрылся, и до неё долетел только его смех — тихий, тёплый, от которого у неё внутри всё переворачивалось.

---

Дорога в Австралию заняла два дня. Они путешествовали на поезде, потом на магловском самолёте, и всё это время Гермиона чувствовала, как внутри неё растёт напряжение, смешанное с надеждой. Драко был рядом. Он не задавал лишних вопросов, не пытался её успокоить, просто сидел рядом и был там. И этого было достаточно.

В самолёте, правда, он вцепился в подлокотники так, что побелели костяшки, и Гермиона, заметив это, не удержалась:

— Драко Малфой, ты что, боишься летать?

— Я не боюсь, — сквозь зубы процедил он. — Я просто не доверяю машинам, которые поднимаются в воздух без магии.

— Это называется «самолёт». Их придумали маглы.

— Я знаю, что это называется, Грейнджер. Я не живу в пещере. Но я всё равно не доверяю.

Она не стала его дразнить. Вместо этого она просто положила свою ладонь поверх его руки, сжимающей подлокотник. Он вздрогнул, посмотрел на неё, и что-то в его взгляде заставило её сердце биться быстрее.

— Всё будет хорошо, — сказала она тихо. — Самолёты — это безопасно. Я лечу на них с детства.

— Ты с детства делаешь много странных вещей, — проворчал он, но руку не убрал. И до самого приземления его пальцы были сжаты на её ладони.

---

Они добрались до дома её родителей к вечеру. Дом стоял на тихой улочке, окружённый высокими эвкалиптами, и в окнах горел тёплый жёлтый свет. Гермиона замерла на пороге, не решаясь постучать.

— Они ждут, — тихо сказал Драко, стоя у неё за спиной. — Иди.

— А что, если они… что, если я…

— Грейнджер, — он взял её за плечи и развернул к себе. — Ты Гермиона Грейнджер. Ты прошла через войну, через смерть, через всё, что может сломать человека. И ты здесь. Ты справилась. И сейчас справишься.

Она посмотрела в его серые глаза, такие спокойные, такие уверенные, и кивнула.

— Иди, — повторил он. — Я буду здесь.

Она постучала. Дверь открылась почти сразу — словно они стояли за ней и ждали. Мама. Папа. Такие же, как она помнила, и такие разные. Мама — с тёплыми карими глазами, полными слёз. Папа — с сединой в волосах, которой раньше не было.

— Гермиона, — выдохнула мама, и в этом одном слове было столько всего — и боль, и любовь, и облегчение, и надежда.

Гермиона шагнула вперёд и оказалась в их объятиях. Одновременно. Впервые за два года. Она чувствовала запах маминых духов, тепло папиных рук, и слёзы, которые она сдерживала так долго, наконец прорвались.

Она не знала, сколько они так стояли. Минуту, час, вечность. А когда наконец отстранилась, вытирая мокрое лицо, вспомнила, что они не одни.

Драко стоял в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. В его руках был небольшой букет цветов — она не заметила, когда он успел их купить. Он выглядел непривычно растерянным, почти мальчишеским, и это было так трогательно, что у неё снова защипало в глазах.

— Мама, папа, — сказала она, беря его за руку и чувствуя, как его пальцы сжимаются в ответ. — Это Драко. Он… он мой друг. Он помог мне. Он заботился обо мне. Без него я бы не…

Она не договорила, потому что мама уже шагнула вперёд и взяла Драко за обе руки.

— Спасибо, — сказала она просто, глядя ему прямо в глаза. — Спасибо, что привёз её к нам. Спасибо, что был рядом.

Драко, который, казалось, был готов ко всему, кроме этого, растерянно кивнул и протянул цветы.

— Это вам, миссис Грейнджер. Я… я рад, что она решилась приехать.

— О, какие красивые! — мама приняла букет и тут же, не отпуская его рук, потянула в дом. — Проходите, проходите. Вы, наверное, устали с дороги. Я как раз приготовила ужин.

Папа задержался на пороге, изучая Драко долгим, внимательным взглядом. Гермиона затаила дыхание. Но отец, к её удивлению, протянул руку.

— Драко, да? — сказал он. — Я слышал о вас. От Гермионы. Спасибо, что присматривали за ней.

Драко пожал протянутую руку, и в этом рукопожатии было что-то… взрослое. Уважительное.

— Она не нуждается в присмотре, сэр, — ответил он. — Она сама справляется лучше, чем кто-либо из нас. Я просто был рядом.

Папа кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение.

— Что ж, — сказал он. — Проходите. За ужином всё расскажете.

---

Вечер прошёл в тепле и свете. Мама накрыла стол, папа открыл бутылку вина, которое хранил для особого случая, и они сидели на кухне, где всё было так же, как в её детстве — тот же жёлтый свет, тот же узор на занавесках, та же любовь, которая никуда не делась, несмотря на разлуку.

А потом, когда посуда была вымыта, а чай остыл в чашках, Гермиона поняла, что пришло время. Она не знала, как начнёт, не знала, сможет ли, но слова пришли сами.

— Я должна вам рассказать, — сказала она, глядя в чашку, потому что не могла смотреть на них. — О том, что случилось. О том, почему я не приезжала. О том, что… что меня сломало.

Она рассказывала долго. О Роне. О том, как она думала, что они счастливы. О беременности, которую так ждала. О том дне, когда вернулась домой раньше. О Лаванде. О предательстве, которое оказалось не только его, но и Гарри, и Джинни, которые знали и молчали.

Она рассказывала о потере. О том, как кровь, которой не должно было быть, оказалась на её руках. О том, как она лежала в больничной палате, глядя в потолок, и чувствовала, как что-то умирает внутри неё. О том, как она встала, оделась, вышла и больше никогда не вернулась.

Она рассказывала о своём бегстве. О том, как бродила по стране, не зная, зачем просыпаться. О том, как оказалась в Хогсмиде, в библиотеке, в кафе. О том, как встретила Драко.

— А потом он приютил меня, — сказала она, и её голос дрогнула. — Он отдал мне свою спальню, спал на диване, помогал с лавкой. Он никогда не спрашивал. Никогда не давил. Он просто был рядом. И постепенно я начала… оживать.

Она замолчала, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. Мама сидела рядом, её рука лежала на её руке, тёплая, успокаивающая. Папа смотрел на неё с такой болью и любовью, что у неё разрывалось сердце.

— Девочка моя, — сказал он наконец. — Ты прошла через такое… Я не знаю, как ты выдержала.

— Я почти не выдержала, — прошептала она. — Но я здесь. И я хочу жить дальше.

Мама обняла её, и Гермиона уткнулась носом в её плечо, чувствуя, как мамины руки гладят её по голове, как в детстве.

— Ты сильная, — сказала мама. — Самая сильная девочка, которую я знаю.

Она кивнула в сторону гостиной, где Драко сидел на диване, листая старый фотоальбом, который папа дал ему, чтобы скоротать время. Он не подслушивал — Гермиона знала это. Он просто ждал. Ждал, сколько нужно.

— Он хороший, — сказала мама, и в её голосе было что-то, что заставило сердце Гермионы забиться быстрее. — Я вижу, как он на тебя смотрит.

— Мам, — Гермиона почувствовала, как щёки заливает краской. — Мы просто друзья.

— Конечно, дорогая, — мама улыбнулась той самой улыбкой, которая означала «я знаю лучше, но спорить не буду». — Просто друзья.

— Мама!

— Ладно, ладно. Просто… береги себя. И его тоже береги. Он, кажется, тоже не из тех, кому легко в этом мире.

Гермиона посмотрела в сторону гостиной. Драко листал альбом, и в свете лампы его лицо казалось мягче, спокойнее. На какой-то фотографии он задержался — там маленькая Гермиона сидела на плечах у отца и хохотала, запрокинув голову.

— Милая девочка, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Вы и тогда были… такой же.

— Какой же? — спросила она, подходя ближе.

— Счастливой, — ответил он, и в его голосе было что-то, от чего у неё защемило сердце. — Настоящей.

Она села рядом, и они долго листали альбом вместе. Драко задавал вопросы, она отвечала, и это было так естественно — сидеть рядом, смеяться над детскими фотографиями, рассказывать о детстве, которое было таким далёким от его собственного.

— А здесь ты на кого так смотришь? — спросил он, показывая фотографию, где пятилетняя Гермиона смотрела куда-то в сторону с выражением крайнего подозрения.

— На соседского мальчика, — усмехнулась она. — Он сказал, что девчонки не умеют играть в квиддич.

— И что ты сделала?

— Подкралась, когда он ушёл, и спрятала его метлу так, что он искал её три дня.

Драко рассмеялся — искренне, громко, и этот смех разлетелся по всему дому.

— Грейнджер, ты была ужасным ребёнком.

— Я была справедливым ребёнком, — поправила она. — Есть разница.

— Конечно, — он всё ещё улыбался, глядя на неё. — Конечно.

---

Они пробыли в Австралии три дня. Три дня тепла, разговоров, прогулок по городу, который когда-то был её домом. Драко держался немного в стороне, давая им время побыть вместе, но они сами втягивали его в разговоры, расспрашивали о работе, о доме, о том, как они живут.

Однажды утром Гермиона вышла на кухню и застала своего отца и Драко за разговором о налогах в магическом мире. Папа, стоматолог, понятия не имеющий о магическом налогообложении, слушал с таким видом, словно Драко читал ему лекцию в университете.

— …и поэтому министерство ввело дополнительный сбор на артефакты, созданные до семнадцатого века, — объяснял Драко, и в его голосе не было обычной насмешливости, только спокойная, деловая интонация. — Это, конечно, ударило по коллекционерам, но с точки зрения регулирования рынка…

— А как это влияет на малый бизнес? — спросил папа, и Гермиона замерла на пороге, поражённая.

— Папа, ты что, заинтересовался магическим налогообложением?

— Ваш друг очень увлекательно рассказывает, — пожал плечами отец. — И потом, это полезно — знать, как устроен мир, в котором живёт моя дочь.

Она посмотрела на Драко. Тот выглядел так, словно его только что похвалили, и он не знал, куда девать эту похвалу.

— Я… э… — начал он, но Гермиона его перебила:

— Драко, папа стоматолог. Ему не нужны знания о магическом налогообложении.

— Но это интересно, — возразил папа. — Правда, Драко?

— Да, сэр, — ответил тот, и Гермиона заметила, как уголки его губ дрогнули в улыбке.

Она покачала головой и пошла наливать чай, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Её отец и Драко Малфой обсуждают налоги. Только этого ей не хватало для полного счастья.

---

В последний вечер, когда они уже собрали вещи, папа отозвал Гермиону в сторону.

— Он хороший парень, — сказал он, кивнув в сторону гостиной, где Драко разговаривал с мамой. — Для бывшего Пожирателя смерти.

— Папа! — возмутилась Гермиона.

— Я шучу, шучу, — улыбнулся он. — Просто… я вижу, как он на тебя смотрит. И как ты на него смотришь.

— Папа, мы просто друзья, — повторила она уже в который раз.

— Конечно, — он поцеловал её в лоб. — Но если когда-нибудь вы перестанете быть просто друзьями… я буду только рад. Он мне нравится.

Гермиона ничего не ответила. Она просто обняла отца и прошептала:

— Я тоже скучала. Очень.

— Мы знаем, девочка. Мы знаем.

---

Обратный путь они решили сделать с остановкой в Лондоне. И там, в отеле, глядя на карту, Гермиона приняла решение, о котором сама не знала, что готова.

— Драко, — сказала она, когда они сидели в номере, уставшие после дороги. — Я хочу съездить в Нору.

Он поднял на неё удивлённые глаза. Они сидели на кроватях (ему досталась та, что у окна, потому что «ты выше, тебе нужно больше места», хотя на самом деле она просто хотела, чтобы ему было удобнее), и он как раз читал какую-то книгу по трансфигурации, которую нашёл в поезде.

— В Нору? — переспросил он, откладывая книгу. — Ты уверена?

— Нет, — честно ответила она. — Но я должна. Я скучаю по Молли. По Джорджу, по Артуру. По всем. Я должна их увидеть. Я должна… закрыть эту главу.

Она замолчала, собираясь с духом.

— И я хочу, чтобы ты поехал со мной, — добавила она тихо. — Если не против. Там… там может быть Рон. И я… я не хочу быть одна.

Драко смотрел на неё долгим взглядом. Она ждала, что он спросит, почему она не хочет быть одна, почему именно с ним, почему вообще он должен туда ехать. Но он не спросил.

— Конечно, — сказал он просто. — Но если эта… Уизли, мать его, попытается меня сожрать, я буду жаловаться.

— Молли тебя не съест, — усмехнулась Гермиона. — Если ты будешь вести себя прилично.

— Я всегда веду себя прилично.

— Ты назвал её «Уизли, мать его».

— Это было прилично для меня.

Она рассмеялась, и напряжение, которое нарастало всё утро, немного спало.

— Тогда решено, — сказала она. — Завтра едем в Нору.

— А сегодня? — спросил Драко, снова берясь за книгу. — Сегодня что?

— Сегодня я хочу спать, — она повалилась на кровать, раскинув руки. — Я так устала, что даже не чувствую ног.

— Ты всегда так драматизируешь, Грейнджер?

— Это не драматизм, это факт. Мои ноги меня больше не слушаются.

— Может, их украли? — предположил он, переворачивая страницу. — Пока ты спала в самолёте, я видел подозрительного типа с большой сумкой.

— Драко!

— Ладно, ладно. Отдыхай. Завтра у нас важный день. Нам предстоит покорить Нору.

— Это звучит как военная операция.

— А ты думала, это будет легко? Мы идём в логово Уизли, Грейнджер. Это требует стратегического планирования.

Она бросила в него подушку. Он поймал её, не отрываясь от книги, и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось.

— Спи, Грейнджер, — сказал он тихо. — Завтра будет трудный день.

Она закрыла глаза, чувствуя, как усталость накрывает её с головой. Последнее, что она помнила перед сном — это тихий шелест страниц и его присутствие рядом. Такое привычное. Такое нужное.

---

Нора встретила их теплом и запахом пирогов, как всегда.

Гермиона стояла у калитки, чувствуя, как дрожат колени, и боялась сделать шаг. Драко стоял рядом, и она чувствовала его напряжение — он был так же напуган, как и она, только по другим причинам.

— Я не знаю, смогу ли, — прошептала она.

— Сможешь, — ответил он, не прикасаясь к ней, но стоя так близко, что она чувствовала тепло его плеча. — Ты сильная. И я… я буду рядом.

Она глубоко вздохнула и постучала.

Дверь открыла Молли Уизли. Старушка замерла на пороге, и в её глазах сначала мелькнуло удивление, потом радость, потом слёзы. Она не сказала ни слова — просто шагнула вперёд и обняла Гермиону так, как обнимают дочь, которую потеряли и нашли.

— Девочка моя, — прошептала она. — Девочка моя, где же ты была?

— Я здесь, — прошептала Гермиона, утопая в этом объятии. — Я здесь, Молли. Простите меня. Я не могла. Я просто не могла.

— Тише, тише, — Молли гладила её по голове, как маленькую. — Главное, что ты здесь. Главное, что ты жива.

Она отстранилась, вытирая слёзы, и только тогда заметила Драко, стоящего на пороге.

— Мистер Малфой, — сказала она, и в её голосе не было ни холода, ни вражды, только удивление. — Вы… вы приехали с Гермионой?

— Да, миссис Уизли, — ответил он, и его голос звучал непривычно мягко. — Я подумал, что ей не помешает компания в дороге. И, честно говоря, я хотел убедиться, что она не натворит глупостей.

— Драко! — возмутилась Гермиона, но Молли вдруг улыбнулась.

— Заходите, — сказала она, отступая в сторону. — Заходите оба. У нас как раз обед. И, мистер Малфой, надеюсь, вы не против пирогов с мясом? Джордж говорит, что они у меня лучшие в Англии.

— Я слышал об этом, — серьёзно ответил Драко, хотя Гермиона видела, как дрожат уголки его губ. — И я был бы очень рад убедиться в этом лично.

Молли рассмеялась — радостно, звонко — и потянула их в дом.

— Ах ты, проныра, — шепнула Гермиона, когда они шли по коридору. — Когда ты успел стать таким дипломатом?

— Когда понял, что от этого зависит моя жизнь, — прошептал он в ответ. — Ты видела, как она смотрела на меня? Я боялся, что она превратит меня в чайник.

— Она бы не превратила. Она бы просто отлупила тебя сковородкой.

— Это обнадёживает.

Она чуть не рассмеялась вслух, но вовремя прикусила губу.

---

Дом был полон народу. Джордж, который стал таким серьёзным, но всё ещё улыбался той самой улыбкой, которая всегда была у Фреда. Артур, который, увидев Гермиону, прослезился и обнял её так крепко, что она не могла дышать. Дети Уизли, которых она не видела такими большими, и все они окружили её, говорили, спрашивали, смеялись, и в этом шуме, в этой суете Гермиона чувствовала себя… дома.

Рона не было. И она была благодарна за это.

Драко держался немного в стороне, но Молли быстро втянула его в разговор.

— Мистер Малфой, вы пьёте чай? Или предпочитаете что-то покрепче?

— Чай, миссис Уизли, спасибо. И, пожалуйста, зовите меня Драко. «Мистер Малфой» звучит так, будто я должен представиться в Министерстве.

— О, а вы работаете в Министерстве? — Артур тут же проявил интерес. — В каком отделе?

— В отделе магического правопорядка, сэр. Сектор аналитики.

— Аналитика! Это же замечательно! Мы с коллегами как раз обсуждали реформу системы классификации артефактов, и мне кажется, что без аналитического подхода…

Гермиона смотрела, как Драко, который ещё минуту назад выглядел так, словно готовился к допросу, включается в разговор с Артуром о классификации артефактов, и не верила своим глазам. Он улыбался, кивал, задавал вопросы, и выглядел при этом абсолютно естественно.

— Он неплохой парень, — сказал Джордж, подсаживаясь к ней. — Для Малфоя, конечно.

— Джордж! — возмутилась она, но он только ухмыльнулся.

— Я серьёзно. Если бы кто-нибудь сказал мне год назад, что я буду пить чай с Драко Малфоем в доме моей матери, я бы посоветовал ему обратиться к мозгоправу. А сейчас… смотрится органично. Как диван в гостиной.

— Ты сравнил его с диваном?

— Ну, он тоже вписался. Неожиданно, но к месту.

Гермиона рассмеялась, и Джордж, довольный, подмигнул ей.

— Рад видеть тебя улыбающейся, Герм. Мы все волновались. Очень.

— Я знаю, — она сжала его руку. — Простите меня. Я просто… не могла.

— Понимаем, — он стал серьёзным. — И если ты когда-нибудь захочешь поговорить о том, что случилось… я здесь. Мы все здесь. Даже если этот идиот, мой брат, всё испортил.

— Я не готова, — тихо сказала она. — Не сейчас.

— Когда будешь готова, — он снова улыбнулся. — А пока… присмотри за своим Малфоем. Кажется, папа собирается посвятить его во все тонкости работы с магловскими артефактами. Это может занять несколько часов.

— Он не мой Малфой, — возразила Гермиона, чувствуя, как краснеет.

— Конечно, — Джордж подмигнул ей и ушёл, оставив её с этим неловким теплом в груди.

---

Обед прошёл шумно и весело. Драко, к удивлению всех, вписался в разговор так естественно, словно обедал здесь каждый день. Он спорил с Джорджем о том, какое зелье лучше использовать для ремонта старой мебели, расспрашивал Артура о его работе, даже с детьми Уизли нашёл общий язык — когда один из мальчишек спросил, правда ли он был Пожирателем смерти, Драко серьёзно ответил: «Был. Но потом понял, что чёрный цвет мне не идёт. Бледнею в нём».

Гермиона чуть не поперхнулась чаем, а Молли рассмеялась так, что слёзы выступили на глазах.

— Ох, Драко, — сказала она, вытирая глаза. — А мы-то думали…

— Что я приду с драконом и потребую дань? — усмехнулся он. — Нет, миссис Уизли, я оставил дракона дома. Он присматривает за лавкой.

— У вас есть дракон? — вытаращил глаза младший Уизли.

— Кот, — пояснила Гермиона. — Его зовут Крошка. И он действительно считает себя драконом.

— Кот, который считает себя драконом, — протянул Джордж. — Это мы можем понять. У нас был петух, который считал себя фениксом.

— И чем всё кончилось? — спросил Драко.

— Попытался сгореть и возродиться из пепла. К счастью, мама вовремя заметила.

Все рассмеялись, и Гермиона поймала себя на мысли, что смеётся вместе со всеми, легко, свободно, не чувствуя той тяжести, которая давила на плечи последние месяцы. Драко сидел напротив, и когда их взгляды встретились, он чуть заметно улыбнулся. Только ей.

Она отвела глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

---

Перед отъездом Молли отвела Гермиону в сторону.

— Он хороший, — сказала она, и в её голосе не было вопроса. — Я видела много людей, Гермиона. И я знаю, когда мужчина смотрит на женщину с любовью.

— Молли, мы просто…

— Знаю, знаю, — старушка перебила её. — Просто друзья. Я тоже так говорила, когда была молодой. А потом Артур подарил мне цветы, которые сам вырастил в теплице, и я поняла, что никакие мы не друзья.

Гермиона покраснела, но Молли только улыбнулась и обняла её.

— Береги себя, девочка. И его береги. Такие, как он, нечасто встречаются.

— Я знаю, — прошептала Гермиона, и в этот раз она не стала спорить.

---

Вокзал встретил их шумом и суетой.

Гермиона шла по перрону, чувствуя непривычную лёгкость — впервые за долгое время она была спокойна. Родители приняли её. Молли и остальные Уизли — тоже. Она не рассказала им всего, но они знали достаточно, и всё равно любили её. Это было важно.

Драко нёс её сумку, потому что «ты с ней как-то неуклюже обращаешься, Грейнджер, я не хочу, чтобы она разорвалась и все твои книги рассыпались по перрону». Она не спорила. Ей нравилось смотреть, как он идёт впереди, уверенный, спокойный, и как его светлые волосы блестят в свете перронных фонарей.

— Грейнджер, ты идешь? — обернулся он.

— Иду, иду.

Она ускорила шаг и вдруг… замерла.

В нескольких метрах от них стоял Рон Уизли.

Он был один. Смотрел прямо на неё. В его глазах было столько всего — боль, вина, надежда, отчаяние. Он выглядел уставшим, осунувшимся, и в его рыжих волосах появилась седина, которой не было раньше.

Гермиона остановилась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Сердце забилось где-то в горле, ладони мгновенно стали влажными.

— Гермиона, — выдохнул Рон, делая шаг вперёд.

Она не могла пошевелиться. Не могла говорить. В голове шумело, перед глазами всё плыло, и она чувствовала, как паника, давно забытая, поднимается изнутри, сжимает горло, лишает воздуха.

А потом рядом с ней оказался Драко. Он не прикасался к ней, не говорил ни слова. Он просто встал рядом, плечом к плечу, так близко, что она чувствовала тепло его тела. Его присутствие — спокойное, уверенное — было как якорь в этом шторме.

Рон перевёл взгляд с Гермионы на Драко. Его лицо исказилось — гнев, непонимание, боль.

— Малфой? — выдохнул он. — Что ты…

— Рон, — голос Гермионы прозвучал тихо, но твёрже, чем она ожидала. — Не надо.

Она сделала шаг вперёд. Не к Рону, а к выходу с перрона. Драко двинулся следом, не отставая, не опережая, просто рядом.

— Гермиона, подожди! — крикнул Рон, но она не остановилась.

Она шла, чувствуя, как дрожат колени, как сердце колотится где-то в горле, как внутри всё кричит и плачет. Но она шла. И Драко шёл рядом.

— Грейнджер, — тихо сказал он, когда они вышли на улицу. — Ты как?

— Я… — она остановилась, глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь. — Я не знаю. Я думала, что готова. Я думала…

— Ты не обязана быть готовой, — перебил он. — Ты не обязана была с ним разговаривать. Ты вообще ничего ему не обязана.

Она посмотрела на него. В его серых глазах не было жалости, только спокойная уверенность и что-то ещё, что она не решалась назвать.

— Я просто… я не ожидала, — прошептала она.

— Я знаю, — он помолчал, потом спросил: — Ты хочешь вернуться? Поговорить с ним?

Она покачала головой.

— Нет. Не сейчас. Может быть, никогда. Я не знаю.

— Тогда пошли домой, — сказал он, и это «домой» прозвучало так естественно, так правильно, что у неё перехватило дыхание. — Крошка, наверное, уже съел все запасы, которые Томас ему оставил. Придётся его отчитывать.

Она улыбнулась — слабо, но искренне.

— Ты собираешься отчитывать кота?

— А что мне остаётся? Он не слушается. Как и некоторые люди, которых я знаю.

— Это ты на что намекаешь?

— Ни на что, — он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Просто констатирую факт.

Она хотела сказать что-то колкое в ответ, но вместо этого просто выдохнула и пошла рядом. Он нёс её сумку, она шла, глядя себе под ноги, и чувствовала, как страх и паника постепенно отступают, уступая место чему-то другому. Спокойствию. Безопасности. Теплу.

Они не держались за руки. Они не говорили о любви. Они просто шли рядом — через перрон, через улицы Лондона, к каминной сети, которая перенесёт их домой. В Хогсмид. В их лавку. К Крошке, который наверняка спал на их кровати.

И этого было достаточно.

Пока достаточно.

Глава 8

Глава 7. Дорога домой

Осень пришла в Хогсмид неожиданно — в один холодный сентябрьский вечер деревья вспыхнули золотом, а по утрам землю начал покрывать лёгкий иней, который таял под первыми лучами солнца, оставляя на траве тысячи крошечных бриллиантов.

Гермиона любила осень. Всегда любила. Но в этом году она чувствовала её острее, чем когда-либо. Запах увядающих листьев, хрустальный воздух, тяжёлое низкое небо — всё это будило в ней что-то, что она так старательно прятала всё лето.

Тоску по дому.

Не по дому Драко — этот дом стал для неё убежищем, тихой гаванью, в которой она научилась снова дышать. Тоска была по другому дому. По запаху выпечки на кухне, по голосу отца, читающего вслух вечернюю газету, по маминым рукам, которые всегда находили нужные слова, даже когда их не было.

По Австралии. По родителям, которых она не видела больше года.

Она сидела на подоконнике в лавке, глядя на золотые листья, кружащиеся в воздухе, и чувствовала, как что-то тяжёлое, давно забытое, поднимается из глубины. Крошка, как всегда чувствуя её настроение, устроился у неё на коленях и мурлыкал, пытаясь утешить.

— Я скучаю по ним, — прошептала она коту, и тот открыл один глаз, посмотрел на неё с высоты своего кошачьего величия и снова закрыл. — Я так по ним скучаю.

В тот вечер, когда Драко ушёл спать, она села за маленький столик у камина, взяла перо и долго сидела, не зная, с чего начать. Бумага перед ней оставалась чистой, а в голове крутились тысячи слов, которые она не могла сложить в одно письмо.

Наконец, она просто написала:

«Дорогие мама и папа,

Я скучаю. Я так скучаю, что иногда не могу дышать. У меня всё хорошо, правда. Я живу в маленьком городке, у меня есть лавка, я пеку пироги, и у меня даже есть кот, который считает себя главным. Я нашла место, где мне спокойно. Но я хочу вас увидеть. Я хочу приехать, если вы позволите. Мне нужно вам столько рассказать. Мне нужно вас обнять.

Ваша Гермиона».

Внизу она написала обратный адрес, долго смотрела на него, а потом отправила письмо с совой, боясь, что если передумает, то никогда не решится.

Ответ пришёл через три дня. Мамин почерк, торопливый, взволнованный, заполнил целый лист:

«Наша девочка, конечно, приезжай! Мы так ждали, так надеялись. У нас всё хорошо, мы очень по тебе скучаем. Приезжай, когда сможешь, мы будем тебя ждать. Мы так хотим тебя обнять. Мы так любим тебя, Гермиона. Всегда. Приезжай».

Гермиона перечитывала письмо, сжимая его в руках, и слёзы катились по щекам, но это были хорошие слёзы. Слёзы облегчения. Слёзы надежды.

— Что случилось? — раздался голос Драко за спиной.

Она обернулась, вытирая глаза, и увидела его стоящим на пороге лавки. В одной руке он держал две чашки кофе, в другой — утреннюю газету. Он был в домашней мантии, с непривычно растрёпанными после сна волосами, и выглядел таким… родным, что у неё перехватило дыхание.

— Я еду к родителям, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — В Австралию.

Драко замер. В его глазах мелькнуло что-то — страх? растерянность? — но он быстро взял себя в руки.

— Это хорошо, — сказал он, подходя ближе и ставя чашки на стол. — Это правильно. Ты давно хотела.

— Я боюсь, — призналась она, и это признание вырвалось прежде, чем она успела его остановить. — Боюсь, что когда увижу их, всё вернётся. Что я снова стану той, кем была. Что не смогу…

Она замолчала, не зная, как объяснить то, что чувствовала.

— Ты не станешь, — сказал Драко, и в его голосе была такая уверенность, что она почти поверила. — Ты уже не та, Грейнджер. Ты другая. Сильнее.

Он помолчал, потом добавил, глядя куда-то в сторону:

— Когда ты планируешь ехать?

— Через пару дней. Нужно только найти, с кем оставить лавку…

— Я поеду с тобой, — перебил он, и его голос не терпел возражений.

Гермиона подняла на него удивлённые глаза.

— Драко, это не обязательно…

— Я знаю, что не обязательно, — он наконец посмотрел на неё, и в этом взгляде было что-то, что заставило её замолчать. — Просто… в Австралии водятся пауки. Огромные. Я слышал. Тебе нужен кто-то, кто будет их отгонять.

Она уставилась на него, не понимая, шутит он или говорит серьёзно. По его лицу нельзя было понять — Малфой всегда умел держать маску. А потом она заметила, как дрогнули уголки его губ, и рассмеялась.

— Драко Малфой, ты боишься пауков?

— Я не боюсь, — ответил он с таким достоинством, что это было смешно вдвойне. — Я просто считаю, что у них неприятный внешний вид. И размеры, о которых говорят применительно к австралийским паукам, вызывают обоснованное беспокойство.

— Обоснованное беспокойство, — повторила Гермиона, вытирая слёзы, которые на этот раз были от смеха. — Так вот почему ты хочешь ехать? Защищать меня от пауков?

— А также от кенгуру. Я слышал, они бьют задними лапами. Больно.

— Драко!

Он наконец улыбнулся — открыто, по-настоящему, и эта улыбка сделала его похожим на того мальчишку, который когда-то дразнил её в школьных коридорах, только теперь в его глазах не было злости, а было что-то другое, тёплое.

— Я хочу поехать, Грейнджер, — сказал он просто. — Если ты не против.

Она смотрела на него, и в груди разливалось что-то тёплое, огромное, пугающее. Она хотела сказать «нет». Хотела сказать, что справится сама, что не нужно, что не стоит. Но вместо этого услышала свой голос:

— Хорошо. Поехали. Но если ты будешь жаловаться на пауков, я оставлю тебя в Австралии.

— Договорились, — кивнул он. — Но тогда кто будет носить твои сумки?

— Нахал, — фыркнула она, но улыбка не сходила с её лица.

---

За те несколько дней, что оставались до отъезда, нужно было уладить дела с лавкой. И тут сама судьба послала ей помощника.

Томас Уитлок, сын пекаря с соседней улицы, появился на пороге в тот самый вечер, когда Гермиона ломала голову над тем, с кем оставить магазин. Пятнадцатилетний мальчишка с вечно взлохмаченными рыжими волосами и россыпью веснушек на носу, он мялся на пороге, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на неё так, словно она была по крайней мере Мерлином в юбке.

— Мисс Грейнджер, — выпалил он, когда она открыла дверь. — Я слышал, вы ищете помощника. Я умею чинить вещи, я помогаю отцу в пекарне, я могу всё, честно! И я готов работать бесплатно, только чтобы научиться…

— Томас, — перебила она, пытаясь вспомнить, как зовут мальчишку, который уже несколько раз забегал в лавку поглазеть на полки с книгами. — Ты же сын мистера Уитлока?

— Да, мисс! — он вытянулся по струнке, и это выглядело так забавно, что Гермиона едва сдержала улыбку. — Отец говорит, что я должен учиться делу, а не болтаться без дела. И я правда хочу помочь! Я могу и книги переплетать, и полки чинить, и с покупателями разговаривать, и…

— Томас, — снова перебила она, на этот раз улыбаясь. — Ты нанят. Но только на время, пока меня не будет. И платить я буду тебе, как положено. А когда вернусь, посмотрим, захочешь ли ты работать дальше.

Глаза мальчишки загорелись таким восторгом, что Гермиона невольно рассмеялась.

— Спасибо, мисс Грейнджер! Вы не пожалеете, честное слово!

Он убежал, едва не сбив с ног входившего в лавку Драко, и тот проводил его удивлённым взглядом.

— Это кто? — спросил он, поднимая упавшую с полки коробку с пуговицами.

— Мой новый помощник, — ответила Гермиона, и в её голосе было столько тепла, что Драко невольно улыбнулся. — Похоже, у лавки появляется постоянный сотрудник.

— Надеюсь, он умеет обращаться с книгами, — заметил Драко, рассматривая коробку. — И с пуговицами. Ты же знаешь, я не переживу ещё одного инцидента, как с теми, что отскочили и попали мне в лоб.

— Это было один раз, — фыркнула Гермиона.

— Они до сих пор где-то в гостиной. Я наступаю на них по ночам.

— Так может, перестанешь ходить босиком?

— Это мой дом, Грейнджер. Я имею право ходить в нём как угодно. Даже если это опасно для жизни из-за разгуливающих пуговиц.

Она закатила глаза, но улыбнулась. Этот их привычный, лёгкий спор был таким родным, таким уютным, что на мгновение она забыла о предстоящей поездке, о страхе, о том, что ждёт её в Австралии.

— Иди уже, — сказала она, легонько толкая его к выходу. — У тебя работа. А у меня — лавка, которую нужно подготовить к моему отсутствию.

— Да, мэм, — он изобразил шутливый поклон, и Гермиона запустила в него пригоршню пуговиц, которые уже успела рассортировать.

Он увернулся, и пуговицы с тихим стуком рассыпались по полу.

— Это была месть, — донеслось уже с лестницы. — За все те, что я насобирал по гостиной!

— Малфой!

Но он уже скрылся, и до неё долетел только его смех — тихий, тёплый, от которого у неё внутри всё переворачивалось.

---

Дорога в Австралию заняла два дня. Они путешествовали на поезде, потом на магловском самолёте, и всё это время Гермиона чувствовала, как внутри неё растёт напряжение, смешанное с надеждой. Драко был рядом. Он не задавал лишних вопросов, не пытался её успокоить, просто сидел рядом и был там. И этого было достаточно.

В самолёте, правда, он вцепился в подлокотники так, что побелели костяшки, и Гермиона, заметив это, не удержалась:

— Драко Малфой, ты что, боишься летать?

— Я не боюсь, — сквозь зубы процедил он. — Я просто не доверяю машинам, которые поднимаются в воздух без магии.

— Это называется «самолёт». Их придумали маглы.

— Я знаю, что это называется, Грейнджер. Я не живу в пещере. Но я всё равно не доверяю.

Она не стала его дразнить. Вместо этого она просто положила свою ладонь поверх его руки, сжимающей подлокотник. Он вздрогнул, посмотрел на неё, и что-то в его взгляде заставило её сердце биться быстрее.

— Всё будет хорошо, — сказала она тихо. — Самолёты — это безопасно. Я лечу на них с детства.

— Ты с детства делаешь много странных вещей, — проворчал он, но руку не убрал. И до самого приземления его пальцы были сжаты на её ладони.

---

Они добрались до дома её родителей к вечеру. Дом стоял на тихой улочке, окружённый высокими эвкалиптами, и в окнах горел тёплый жёлтый свет. Гермиона замерла на пороге, не решаясь постучать.

— Они ждут, — тихо сказал Драко, стоя у неё за спиной. — Иди.

— А что, если они… что, если я…

— Грейнджер, — он взял её за плечи и развернул к себе. — Ты Гермиона Грейнджер. Ты прошла через войну, через смерть, через всё, что может сломать человека. И ты здесь. Ты справилась. И сейчас справишься.

Она посмотрела в его серые глаза, такие спокойные, такие уверенные, и кивнула.

— Иди, — повторил он. — Я буду здесь.

Она постучала. Дверь открылась почти сразу — словно они стояли за ней и ждали. Мама. Папа. Такие же, как она помнила, и такие разные. Мама — с тёплыми карими глазами, полными слёз. Папа — с сединой в волосах, которой раньше не было.

— Гермиона, — выдохнула мама, и в этом одном слове было столько всего — и боль, и любовь, и облегчение, и надежда.

Гермиона шагнула вперёд и оказалась в их объятиях. Одновременно. Впервые за два года. Она чувствовала запах маминых духов, тепло папиных рук, и слёзы, которые она сдерживала так долго, наконец прорвались.

Она не знала, сколько они так стояли. Минуту, час, вечность. А когда наконец отстранилась, вытирая мокрое лицо, вспомнила, что они не одни.

Драко стоял в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. В его руках был небольшой букет цветов — она не заметила, когда он успел их купить. Он выглядел непривычно растерянным, почти мальчишеским, и это было так трогательно, что у неё снова защипало в глазах.

— Мама, папа, — сказала она, беря его за руку и чувствуя, как его пальцы сжимаются в ответ. — Это Драко. Он… он мой друг. Он помог мне. Он заботился обо мне. Без него я бы не…

Она не договорила, потому что мама уже шагнула вперёд и взяла Драко за обе руки.

— Спасибо, — сказала она просто, глядя ему прямо в глаза. — Спасибо, что привёз её к нам. Спасибо, что был рядом.

Драко, который, казалось, был готов ко всему, кроме этого, растерянно кивнул и протянул цветы.

— Это вам, миссис Грейнджер. Я… я рад, что она решилась приехать.

— О, какие красивые! — мама приняла букет и тут же, не отпуская его рук, потянула в дом. — Проходите, проходите. Вы, наверное, устали с дороги. Я как раз приготовила ужин.

Папа задержался на пороге, изучая Драко долгим, внимательным взглядом. Гермиона затаила дыхание. Но отец, к её удивлению, протянул руку.

— Драко, да? — сказал он. — Я слышал о вас. От Гермионы. Спасибо, что присматривали за ней.

Драко пожал протянутую руку, и в этом рукопожатии было что-то… взрослое. Уважительное.

— Она не нуждается в присмотре, сэр, — ответил он. — Она сама справляется лучше, чем кто-либо из нас. Я просто был рядом.

Папа кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение.

— Что ж, — сказал он. — Проходите. За ужином всё расскажете.

---

Вечер прошёл в тепле и свете. Мама накрыла стол, папа открыл бутылку вина, которое хранил для особого случая, и они сидели на кухне, где всё было так же, как в её детстве — тот же жёлтый свет, тот же узор на занавесках, та же любовь, которая никуда не делась, несмотря на разлуку.

А потом, когда посуда была вымыта, а чай остыл в чашках, Гермиона поняла, что пришло время. Она не знала, как начнёт, не знала, сможет ли, но слова пришли сами.

— Я должна вам рассказать, — сказала она, глядя в чашку, потому что не могла смотреть на них. — О том, что случилось. О том, почему я не приезжала. О том, что… что меня сломало.

Она рассказывала долго. О Роне. О том, как она думала, что они счастливы. О беременности, которую так ждала. О том дне, когда вернулась домой раньше. О Лаванде. О предательстве, которое оказалось не только его, но и Гарри, и Джинни, которые знали и молчали.

Она рассказывала о потере. О том, как кровь, которой не должно было быть, оказалась на её руках. О том, как она лежала в больничной палате, глядя в потолок, и чувствовала, как что-то умирает внутри неё. О том, как она встала, оделась, вышла и больше никогда не вернулась.

Она рассказывала о своём бегстве. О том, как бродила по стране, не зная, зачем просыпаться. О том, как оказалась в Хогсмиде, в библиотеке, в кафе. О том, как встретила Драко.

— А потом он приютил меня, — сказала она, и её голос дрогнула. — Он отдал мне свою спальню, спал на диване, помогал с лавкой. Он никогда не спрашивал. Никогда не давил. Он просто был рядом. И постепенно я начала… оживать.

Она замолчала, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. Мама сидела рядом, её рука лежала на её руке, тёплая, успокаивающая. Папа смотрел на неё с такой болью и любовью, что у неё разрывалось сердце.

— Девочка моя, — сказал он наконец. — Ты прошла через такое… Я не знаю, как ты выдержала.

— Я почти не выдержала, — прошептала она. — Но я здесь. И я хочу жить дальше.

Мама обняла её, и Гермиона уткнулась носом в её плечо, чувствуя, как мамины руки гладят её по голове, как в детстве.

— Ты сильная, — сказала мама. — Самая сильная девочка, которую я знаю.

Она кивнула в сторону гостиной, где Драко сидел на диване, листая старый фотоальбом, который папа дал ему, чтобы скоротать время. Он не подслушивал — Гермиона знала это. Он просто ждал. Ждал, сколько нужно.

— Он хороший, — сказала мама, и в её голосе было что-то, что заставило сердце Гермионы забиться быстрее. — Я вижу, как он на тебя смотрит.

— Мам, — Гермиона почувствовала, как щёки заливает краской. — Мы просто друзья.

— Конечно, дорогая, — мама улыбнулась той самой улыбкой, которая означала «я знаю лучше, но спорить не буду». — Просто друзья.

— Мама!

— Ладно, ладно. Просто… береги себя. И его тоже береги. Он, кажется, тоже не из тех, кому легко в этом мире.

Гермиона посмотрела в сторону гостиной. Драко листал альбом, и в свете лампы его лицо казалось мягче, спокойнее. На какой-то фотографии он задержался — там маленькая Гермиона сидела на плечах у отца и хохотала, запрокинув голову.

— Милая девочка, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Вы и тогда были… такой же.

— Какой же? — спросила она, подходя ближе.

— Счастливой, — ответил он, и в его голосе было что-то, от чего у неё защемило сердце. — Настоящей.

Она села рядом, и они долго листали альбом вместе. Драко задавал вопросы, она отвечала, и это было так естественно — сидеть рядом, смеяться над детскими фотографиями, рассказывать о детстве, которое было таким далёким от его собственного.

— А здесь ты на кого так смотришь? — спросил он, показывая фотографию, где пятилетняя Гермиона смотрела куда-то в сторону с выражением крайнего подозрения.

— На соседского мальчика, — усмехнулась она. — Он сказал, что девчонки не умеют играть в квиддич.

— И что ты сделала?

— Подкралась, когда он ушёл, и спрятала его метлу так, что он искал её три дня.

Драко рассмеялся — искренне, громко, и этот смех разлетелся по всему дому.

— Грейнджер, ты была ужасным ребёнком.

— Я была справедливым ребёнком, — поправила она. — Есть разница.

— Конечно, — он всё ещё улыбался, глядя на неё. — Конечно.

---

Они пробыли в Австралии три дня. Три дня тепла, разговоров, прогулок по городу, который когда-то был её домом. Драко держался немного в стороне, давая им время побыть вместе, но они сами втягивали его в разговоры, расспрашивали о работе, о доме, о том, как они живут.

Однажды утром Гермиона вышла на кухню и застала своего отца и Драко за разговором о налогах в магическом мире. Папа, стоматолог, понятия не имеющий о магическом налогообложении, слушал с таким видом, словно Драко читал ему лекцию в университете.

— …и поэтому министерство ввело дополнительный сбор на артефакты, созданные до семнадцатого века, — объяснял Драко, и в его голосе не было обычной насмешливости, только спокойная, деловая интонация. — Это, конечно, ударило по коллекционерам, но с точки зрения регулирования рынка…

— А как это влияет на малый бизнес? — спросил папа, и Гермиона замерла на пороге, поражённая.

— Папа, ты что, заинтересовался магическим налогообложением?

— Ваш друг очень увлекательно рассказывает, — пожал плечами отец. — И потом, это полезно — знать, как устроен мир, в котором живёт моя дочь.

Она посмотрела на Драко. Тот выглядел так, словно его только что похвалили, и он не знал, куда девать эту похвалу.

— Я… э… — начал он, но Гермиона его перебила:

— Драко, папа стоматолог. Ему не нужны знания о магическом налогообложении.

— Но это интересно, — возразил папа. — Правда, Драко?

— Да, сэр, — ответил тот, и Гермиона заметила, как уголки его губ дрогнули в улыбке.

Она покачала головой и пошла наливать чай, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Её отец и Драко Малфой обсуждают налоги. Только этого ей не хватало для полного счастья.

---

В последний вечер, когда они уже собрали вещи, папа отозвал Гермиону в сторону.

— Он хороший парень, — сказал он, кивнув в сторону гостиной, где Драко разговаривал с мамой. — Для бывшего Пожирателя смерти.

— Папа! — возмутилась Гермиона.

— Я шучу, шучу, — улыбнулся он. — Просто… я вижу, как он на тебя смотрит. И как ты на него смотришь.

— Папа, мы просто друзья, — повторила она уже в который раз.

— Конечно, — он поцеловал её в лоб. — Но если когда-нибудь вы перестанете быть просто друзьями… я буду только рад. Он мне нравится.

Гермиона ничего не ответила. Она просто обняла отца и прошептала:

— Я тоже скучала. Очень.

— Мы знаем, девочка. Мы знаем.

---

Обратный путь они решили сделать с остановкой в Лондоне. И там, в отеле, глядя на карту, Гермиона приняла решение, о котором сама не знала, что готова.

— Драко, — сказала она, когда они сидели в номере, уставшие после дороги. — Я хочу съездить в Нору.

Он поднял на неё удивлённые глаза. Они сидели на кроватях (ему досталась та, что у окна, потому что «ты выше, тебе нужно больше места», хотя на самом деле она просто хотела, чтобы ему было удобнее), и он как раз читал какую-то книгу по трансфигурации, которую нашёл в поезде.

— В Нору? — переспросил он, откладывая книгу. — Ты уверена?

— Нет, — честно ответила она. — Но я должна. Я скучаю по Молли. По Джорджу, по Артуру. По всем. Я должна их увидеть. Я должна… закрыть эту главу.

Она замолчала, собираясь с духом.

— И я хочу, чтобы ты поехал со мной, — добавила она тихо. — Если не против. Там… там может быть Рон. И я… я не хочу быть одна.

Драко смотрел на неё долгим взглядом. Она ждала, что он спросит, почему она не хочет быть одна, почему именно с ним, почему вообще он должен туда ехать. Но он не спросил.

— Конечно, — сказал он просто. — Но если эта… Уизли, мать его, попытается меня сожрать, я буду жаловаться.

— Молли тебя не съест, — усмехнулась Гермиона. — Если ты будешь вести себя прилично.

— Я всегда веду себя прилично.

— Ты назвал её «Уизли, мать его».

— Это было прилично для меня.

Она рассмеялась, и напряжение, которое нарастало всё утро, немного спало.

— Тогда решено, — сказала она. — Завтра едем в Нору.

— А сегодня? — спросил Драко, снова берясь за книгу. — Сегодня что?

— Сегодня я хочу спать, — она повалилась на кровать, раскинув руки. — Я так устала, что даже не чувствую ног.

— Ты всегда так драматизируешь, Грейнджер?

— Это не драматизм, это факт. Мои ноги меня больше не слушаются.

— Может, их украли? — предположил он, переворачивая страницу. — Пока ты спала в самолёте, я видел подозрительного типа с большой сумкой.

— Драко!

— Ладно, ладно. Отдыхай. Завтра у нас важный день. Нам предстоит покорить Нору.

— Это звучит как военная операция.

— А ты думала, это будет легко? Мы идём в логово Уизли, Грейнджер. Это требует стратегического планирования.

Она бросила в него подушку. Он поймал её, не отрываясь от книги, и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось.

— Спи, Грейнджер, — сказал он тихо. — Завтра будет трудный день.

Она закрыла глаза, чувствуя, как усталость накрывает её с головой. Последнее, что она помнила перед сном — это тихий шелест страниц и его присутствие рядом. Такое привычное. Такое нужное.

---

Нора встретила их теплом и запахом пирогов, как всегда.

Гермиона стояла у калитки, чувствуя, как дрожат колени, и боялась сделать шаг. Драко стоял рядом, и она чувствовала его напряжение — он был так же напуган, как и она, только по другим причинам.

— Я не знаю, смогу ли, — прошептала она.

— Сможешь, — ответил он, не прикасаясь к ней, но стоя так близко, что она чувствовала тепло его плеча. — Ты сильная. И я… я буду рядом.

Она глубоко вздохнула и постучала.

Дверь открыла Молли Уизли. Старушка замерла на пороге, и в её глазах сначала мелькнуло удивление, потом радость, потом слёзы. Она не сказала ни слова — просто шагнула вперёд и обняла Гермиону так, как обнимают дочь, которую потеряли и нашли.

— Девочка моя, — прошептала она. — Девочка моя, где же ты была?

— Я здесь, — прошептала Гермиона, утопая в этом объятии. — Я здесь, Молли. Простите меня. Я не могла. Я просто не могла.

— Тише, тише, — Молли гладила её по голове, как маленькую. — Главное, что ты здесь. Главное, что ты жива.

Она отстранилась, вытирая слёзы, и только тогда заметила Драко, стоящего на пороге.

— Мистер Малфой, — сказала она, и в её голосе не было ни холода, ни вражды, только удивление. — Вы… вы приехали с Гермионой?

— Да, миссис Уизли, — ответил он, и его голос звучал непривычно мягко. — Я подумал, что ей не помешает компания в дороге. И, честно говоря, я хотел убедиться, что она не натворит глупостей.

— Драко! — возмутилась Гермиона, но Молли вдруг улыбнулась.

— Заходите, — сказала она, отступая в сторону. — Заходите оба. У нас как раз обед. И, мистер Малфой, надеюсь, вы не против пирогов с мясом? Джордж говорит, что они у меня лучшие в Англии.

— Я слышал об этом, — серьёзно ответил Драко, хотя Гермиона видела, как дрожат уголки его губ. — И я был бы очень рад убедиться в этом лично.

Молли рассмеялась — радостно, звонко — и потянула их в дом.

— Ах ты, проныра, — шепнула Гермиона, когда они шли по коридору. — Когда ты успел стать таким дипломатом?

— Когда понял, что от этого зависит моя жизнь, — прошептал он в ответ. — Ты видела, как она смотрела на меня? Я боялся, что она превратит меня в чайник.

— Она бы не превратила. Она бы просто отлупила тебя сковородкой.

— Это обнадёживает.

Она чуть не рассмеялась вслух, но вовремя прикусила губу.

---

Дом был полон народу. Джордж, который стал таким серьёзным, но всё ещё улыбался той самой улыбкой, которая всегда была у Фреда. Артур, который, увидев Гермиону, прослезился и обнял её так крепко, что она не могла дышать. Дети Уизли, которых она не видела такими большими, и все они окружили её, говорили, спрашивали, смеялись, и в этом шуме, в этой суете Гермиона чувствовала себя… дома.

Рона не было. И она была благодарна за это.

Драко держался немного в стороне, но Молли быстро втянула его в разговор.

— Мистер Малфой, вы пьёте чай? Или предпочитаете что-то покрепче?

— Чай, миссис Уизли, спасибо. И, пожалуйста, зовите меня Драко. «Мистер Малфой» звучит так, будто я должен представиться в Министерстве.

— О, а вы работаете в Министерстве? — Артур тут же проявил интерес. — В каком отделе?

— В отделе магического правопорядка, сэр. Сектор аналитики.

— Аналитика! Это же замечательно! Мы с коллегами как раз обсуждали реформу системы классификации артефактов, и мне кажется, что без аналитического подхода…

Гермиона смотрела, как Драко, который ещё минуту назад выглядел так, словно готовился к допросу, включается в разговор с Артуром о классификации артефактов, и не верила своим глазам. Он улыбался, кивал, задавал вопросы, и выглядел при этом абсолютно естественно.

— Он неплохой парень, — сказал Джордж, подсаживаясь к ней. — Для Малфоя, конечно.

— Джордж! — возмутилась она, но он только ухмыльнулся.

— Я серьёзно. Если бы кто-нибудь сказал мне год назад, что я буду пить чай с Драко Малфоем в доме моей матери, я бы посоветовал ему обратиться к мозгоправу. А сейчас… смотрится органично. Как диван в гостиной.

— Ты сравнил его с диваном?

— Ну, он тоже вписался. Неожиданно, но к месту.

Гермиона рассмеялась, и Джордж, довольный, подмигнул ей.

— Рад видеть тебя улыбающейся, Герм. Мы все волновались. Очень.

— Я знаю, — она сжала его руку. — Простите меня. Я просто… не могла.

— Понимаем, — он стал серьёзным. — И если ты когда-нибудь захочешь поговорить о том, что случилось… я здесь. Мы все здесь. Даже если этот идиот, мой брат, всё испортил.

— Я не готова, — тихо сказала она. — Не сейчас.

— Когда будешь готова, — он снова улыбнулся. — А пока… присмотри за своим Малфоем. Кажется, папа собирается посвятить его во все тонкости работы с магловскими артефактами. Это может занять несколько часов.

— Он не мой Малфой, — возразила Гермиона, чувствуя, как краснеет.

— Конечно, — Джордж подмигнул ей и ушёл, оставив её с этим неловким теплом в груди.

---

Обед прошёл шумно и весело. Драко, к удивлению всех, вписался в разговор так естественно, словно обедал здесь каждый день. Он спорил с Джорджем о том, какое зелье лучше использовать для ремонта старой мебели, расспрашивал Артура о его работе, даже с детьми Уизли нашёл общий язык — когда один из мальчишек спросил, правда ли он был Пожирателем смерти, Драко серьёзно ответил: «Был. Но потом понял, что чёрный цвет мне не идёт. Бледнею в нём».

Гермиона чуть не поперхнулась чаем, а Молли рассмеялась так, что слёзы выступили на глазах.

— Ох, Драко, — сказала она, вытирая глаза. — А мы-то думали…

— Что я приду с драконом и потребую дань? — усмехнулся он. — Нет, миссис Уизли, я оставил дракона дома. Он присматривает за лавкой.

— У вас есть дракон? — вытаращил глаза младший Уизли.

— Кот, — пояснила Гермиона. — Его зовут Крошка. И он действительно считает себя драконом.

— Кот, который считает себя драконом, — протянул Джордж. — Это мы можем понять. У нас был петух, который считал себя фениксом.

— И чем всё кончилось? — спросил Драко.

— Попытался сгореть и возродиться из пепла. К счастью, мама вовремя заметила.

Все рассмеялись, и Гермиона поймала себя на мысли, что смеётся вместе со всеми, легко, свободно, не чувствуя той тяжести, которая давила на плечи последние месяцы. Драко сидел напротив, и когда их взгляды встретились, он чуть заметно улыбнулся. Только ей.

Она отвела глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

---

Перед отъездом Молли отвела Гермиону в сторону.

— Он хороший, — сказала она, и в её голосе не было вопроса. — Я видела много людей, Гермиона. И я знаю, когда мужчина смотрит на женщину с любовью.

— Молли, мы просто…

— Знаю, знаю, — старушка перебила её. — Просто друзья. Я тоже так говорила, когда была молодой. А потом Артур подарил мне цветы, которые сам вырастил в теплице, и я поняла, что никакие мы не друзья.

Гермиона покраснела, но Молли только улыбнулась и обняла её.

— Береги себя, девочка. И его береги. Такие, как он, нечасто встречаются.

— Я знаю, — прошептала Гермиона, и в этот раз она не стала спорить.

---

Вокзал встретил их шумом и суетой.

Гермиона шла по перрону, чувствуя непривычную лёгкость — впервые за долгое время она была спокойна. Родители приняли её. Молли и остальные Уизли — тоже. Она не рассказала им всего, но они знали достаточно, и всё равно любили её. Это было важно.

Драко нёс её сумку, потому что «ты с ней как-то неуклюже обращаешься, Грейнджер, я не хочу, чтобы она разорвалась и все твои книги рассыпались по перрону». Она не спорила. Ей нравилось смотреть, как он идёт впереди, уверенный, спокойный, и как его светлые волосы блестят в свете перронных фонарей.

— Грейнджер, ты идешь? — обернулся он.

— Иду, иду.

Она ускорила шаг и вдруг… замерла.

В нескольких метрах от них стоял Рон Уизли.

Он был один. Смотрел прямо на неё. В его глазах было столько всего — боль, вина, надежда, отчаяние. Он выглядел уставшим, осунувшимся, и в его рыжих волосах появилась седина, которой не было раньше.

Гермиона остановилась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Сердце забилось где-то в горле, ладони мгновенно стали влажными.

— Гермиона, — выдохнул Рон, делая шаг вперёд.

Она не могла пошевелиться. Не могла говорить. В голове шумело, перед глазами всё плыло, и она чувствовала, как паника, давно забытая, поднимается изнутри, сжимает горло, лишает воздуха.

А потом рядом с ней оказался Драко. Он не прикасался к ней, не говорил ни слова. Он просто встал рядом, плечом к плечу, так близко, что она чувствовала тепло его тела. Его присутствие — спокойное, уверенное — было как якорь в этом шторме.

Рон перевёл взгляд с Гермионы на Драко. Его лицо исказилось — гнев, непонимание, боль.

— Малфой? — выдохнул он. — Что ты…

— Рон, — голос Гермионы прозвучал тихо, но твёрже, чем она ожидала. — Не надо.

Она сделала шаг вперёд. Не к Рону, а к выходу с перрона. Драко двинулся следом, не отставая, не опережая, просто рядом.

— Гермиона, подожди! — крикнул Рон, но она не остановилась.

Она шла, чувствуя, как дрожат колени, как сердце колотится где-то в горле, как внутри всё кричит и плачет. Но она шла. И Драко шёл рядом.

— Грейнджер, — тихо сказал он, когда они вышли на улицу. — Ты как?

— Я… — она остановилась, глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь. — Я не знаю. Я думала, что готова. Я думала…

— Ты не обязана быть готовой, — перебил он. — Ты не обязана была с ним разговаривать. Ты вообще ничего ему не обязана.

Она посмотрела на него. В его серых глазах не было жалости, только спокойная уверенность и что-то ещё, что она не решалась назвать.

— Я просто… я не ожидала, — прошептала она.

— Я знаю, — он помолчал, потом спросил: — Ты хочешь вернуться? Поговорить с ним?

Она покачала головой.

— Нет. Не сейчас. Может быть, никогда. Я не знаю.

— Тогда пошли домой, — сказал он, и это «домой» прозвучало так естественно, так правильно, что у неё перехватило дыхание. — Крошка, наверное, уже съел все запасы, которые Томас ему оставил. Придётся его отчитывать.

Она улыбнулась — слабо, но искренне.

— Ты собираешься отчитывать кота?

— А что мне остаётся? Он не слушается. Как и некоторые люди, которых я знаю.

— Это ты на что намекаешь?

— Ни на что, — он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Просто констатирую факт.

Она хотела сказать что-то колкое в ответ, но вместо этого просто выдохнула и пошла рядом. Он нёс её сумку, она шла, глядя себе под ноги, и чувствовала, как страх и паника постепенно отступают, уступая место чему-то другому. Спокойствию. Безопасности. Теплу.

Они не держались за руки. Они не говорили о любви. Они просто шли рядом — через перрон, через улицы Лондона, к каминной сети, которая перенесёт их домой. В Хогсмид. В их лавку. К Крошке, который наверняка спал на их кровати.

И этого было достаточно.

Пока достаточно.

Глава 10

Глава 10. Зимнее солнце

Первый снег выпал в ноябре — неожиданно, в один холодный вечер, когда Гермиона закрывала лавку. Она вышла на порог и замерла: весь Хогсмид утонул в белой тишине, фонари отбрасывали мягкий жёлтый свет на пушистые сугробы, а в воздухе кружились крупные, медленные снежинки, похожие на маленькие звёзды.

— Красиво, — сказал Драко, появляясь у неё за спиной. Он стоял в домашней мантии, с чашкой кофе в руках, и выглядел таким… домашним, что у неё перехватило дыхание.

— Я люблю первый снег, — ответила она, не оборачиваясь. — В детстве мы с папой всегда строили снеговика. Мама потом ругалась, что мы приносим в дом лужи, но сама всегда выходила с морковкой для носа.

Она улыбнулась воспоминаниям, и Драко, глядя на её профиль, освещённый уличным фонарём, подумал, что готов смотреть на неё вечно.

— Ты скучаешь по ним, — сказал он.

— Очень, — она повернулась к нему, и в её глазах не было той привычной защиты. — Но они приедут. В декабре. На неделю.

— В гости? — удивился он. — Сюда?

— Если ты не против, — она вдруг смутилась, словно только сейчас поняла, что приглашает родителей в дом, который принадлежит ему. — Я понимаю, что это неудобно, они могут остановиться в гостинице, я просто…

— Грейнджер, — перебил он, и она замолчала. — Это твой дом. Привози кого хочешь. Хоть всю Австралию.

Она рассмеялась — легко, свободно, и этот смех был громче слов.

— Всю Австралию не надо. Только маму и папу. И Крошку предупредить, чтобы вёл себя прилично.

— Крошка? — Драко посмотрел на кота, который спал на подоконнике, свернувшись калачиком, и даже не думал просыпаться. — Этот нахал? Он будет требовать, чтобы ему клали добавку первым.

— Тогда мы скажем, что он главный в доме, — улыбнулась Гермиона. — Это почти правда.

---

Родители приехали в первых числах декабря, когда зима окончательно вступила в свои права.

Драко, который накануне весь вечер переставлял мебель в гостиной, пытаясь сделать её «более презентабельной», и поругался с Крошкой, который категорически отказался покидать своё место на диване, встретил Грейнджеров на пороге с таким видом, словно готовился к приёму у министра магии.

— Мистер и миссис Грейнджер, — он слегка поклонился, и Гермиона, стоящая за его спиной, едва сдержала смех. — Добро пожаловать.

— Драко, дорогой, — мама шагнула вперёд и, к его полному изумлению, обняла его. — Мы так рады вас видеть. Гермиона столько о вас рассказывала!

— Она… рассказывала? — он растерянно посмотрел на Гермиону, но та только пожала плечами и улыбнулась.

— Только хорошее, не волнуйся.

Папа, который нёс два огромных чемодана и коробку с австралийскими сладостями, хлопнул Драко по плечу.

— Рад вас видеть, сынок. Надеюсь, вы не против, что мы вломились на неделю?

— Это ваш дом, сэр, — ответил Драко, и Гермиона почувствовала, как тепло разливается в груди. — Всегда.

Неделя пролетела как один день.

Гермиона показывала родителям лавку, рассказывала о каждой книге, каждой безделушке, которые нашла и восстановила. Мама помогала печь пироги, и на кухне пахло яблоками и корицей, как в её детстве. Папа ходил с Драко по городу, и они обсуждали налоги — Гермиона слышала их разговоры и не верила своим ушам.

— Твой отец и Малфой — лучшие друзья, — заметил однажды Гарри, который заглянул на огонёк и теперь сидел на кухне с кружкой чая, наблюдая за этой идиллией.

— Не смейся, — шикнула на него Гермиона, но сама улыбнулась.

— Я не смеюсь, — он поднял руки в примирительном жесте. — Просто… странно видеть Малфоя, который обсуждает с маглом налоговые льготы. Это почти… мило.

— Гарри!

— Ладно, ладно. Я только хотел сказать, что он изменился. И ты изменилась. Ты выглядишь… счастливой.

Она посмотрела в сторону гостиной, где Драко показывал папе какую-то старую книгу по трансфигурации, и её сердце забилось быстрее.

— Я стараюсь, — сказала она. — Я очень стараюсь.

---

В последний вечер, перед отъездом родителей, Гермиона сидела с мамой на кухне, и они пили чай, как в старые времена.

— Он хороший, — сказала мама, глядя на дверь, за которой Драко помогал папе упаковывать чемоданы. — Я за вас спокойна.

— Мам, мы просто друзья, — в который раз повторила Гермиона.

— Конечно, дорогая, — мама улыбнулась той самой улыбкой, которая означала «я знаю лучше, но спорить не буду». — Но даже если просто друзья… он заботится о тебе. А это главное.

Она помолчала, потом добавила:

— Ты думала о том, чтобы встретиться с Роном?

Гермиона вздрогнула. Она думала. Постоянно. Особенно после того, как начала переписываться с Джинни.

Джинни писала ей почти каждый день. Сначала короткие, неловкие послания: «Как ты?», «Я скучаю», «Прости». Потом письма стали длиннее. Джинни рассказывала о детях, о Джордже, о том, как Молли переживает. И о Роне. О том, как он изменился. Как перестал пить. Как пытался найти её. Как плакал, когда узнал правду.

— Я думаю, — ответила Гермиона. — Я не знаю, готова ли. Но… я хочу закрыть эту главу. Хочу перестать бояться. Хочу жить дальше.

Мама взяла её за руку.

— Тогда сделай это, — сказала она. — Для себя. Не для него. Для себя.

---

После отъезда родителей дом опустел, но Гермиона чувствовала, как силы возвращаются. Она снова улыбалась, смеялась над шутками Томаса, спорила с Драко о том, какой пирог лучше — яблочный или вишнёвый, и даже начала читать перед сном, а не просто лежать в темноте, глядя в потолок.

— Я готова, — сказала она однажды вечером, когда они сидели у камина. — Я хочу встретиться с Роном.

Драко, который гладил Крошку, замер.

— Ты уверена?

— Да, — она посмотрела на него, и в её глазах не было страха, только спокойная решимость. — Я хочу закрыть это. Раз и навсегда.

— Тогда я скажу Поттеру, — Драко отставил кота и взял перо.

— Драко, — она остановила его, положив руку на его ладонь. Он замер, чувствуя тепло её пальцев. — Ты пойдёшь со мной?

— Всегда, — сказал он, как уже говорил сто раз. — Ты же знаешь.

Она улыбнулась и убрала руку, но тепло осталось.

---

Рон не спал третью ночь.

Он сидел на кухне в Норе, глядя на пустую кружку, и пытался собрать воедино слова, которые скажет завтра. Он повторял их сотни раз, но каждый раз они рассыпались, как карточный домик.

— Ты должен извиниться, — говорила Молли, когда он метался по дому. — Просто извиниться. Без оправданий. Без «но». Просто сказать, что ты был неправ.

— Она не простит, — сказал он в тот вечер, и в его голосе не было надежды.

— Может, и не простит, — ответила мать. — Но ты должен попытаться. Ради неё. Ради себя.

Он смотрел на свои руки — большие, неловкие руки, которые никогда не умели делать то, что нужно. Он думал о том, как держал её за руку в Большом зале, когда всё закончилось. Как думал, что это навсегда. Как считал, что она никуда не денется.

А она ушла.

— Ты должен сказать ей, что отпускаешь, — сказал Гарри, когда они встретились накануне. — Не требуй, не умоляй. Просто скажи, что ты понял. Что ты был дураком. Что ты хочешь, чтобы она была счастлива. Даже если не с тобой.

— Даже если с Малфоем? — спросил Рон, и его голос дрогнул.

Гарри посмотрел на него долгим взглядом.

— Даже если с Малфоем, — сказал он. — Если она будет с ним счастлива… ты готов это принять?

Рон молчал. Он не был готов. Но он знал, что должен.

— Я попробую, — сказал он наконец.

---

Они встретились в небольшом кафе на окраине Хогсмида. Гарри выбрал это место — тихое, уютное, с отдельными кабинками, где можно было поговорить, не привлекая внимания.

Гермиона пришла первой. Она выбрала столик у окна, чтобы видеть улицу, и заказала чай, хотя не собиралась пить. Драко сел за соседний столик вместе с Гарри — так, чтобы видеть её, но не слышать разговора, если она не позовёт.

— Ты как? — спросил Гарри, глядя, как Драко сжимает кружку с огневиски, хотя обычно не пил его днём.

— Нормально, — ответил Драко, не отрывая взгляда от Гермионы.

— Ты похож на хищника перед прыжком.

— Я просто смотрю.

— Ты готовишься наброситься на Рона, если он скажет что-то не то.

Драко перевёл взгляд на Гарри. В его глазах была холодная ярость, которую он так старательно прятал.

— А ты нет? — спросил он.

Гарри помолчал.

— Тоже, — признался он. — Но мы не можем. Это её разговор. Она должна сама.

— Знаю, — Драко снова посмотрел на Гермиону. — Но если он сделает ей больно…

— Не сделает, — Гарри положил руку ему на плечо. — Я обещал. Я с ним говорил. Он… он изменился.

— Посмотрим.

Дверь кафе открылась, и внутрь вошёл Рон.

Он выглядел не так, как в их последнюю встречу на вокзале. Исчезла та слепая ярость, которая горела в его глазах. Теперь он был просто… потерянным. Уставшим. Похудевшим. В его рыжих волосах появилась седина, которой не было раньше.

Он увидел Гермиону и замер на пороге, словно боялся подойти.

— Иди уже, — прошептал Драко, хотя Рон не мог его слышать.

Гарри сжал его плечо, удерживая на месте.

— Дай им время, — сказал он.

Рон медленно подошёл к столику, остановился, не решаясь сесть.

— Привет, — сказал он, и голос его был хриплым.

— Привет, — ответила Гермиона. — Садись.

Он сел напротив, и они смотрели друг на друга, не зная, с чего начать.

— Я… — начал он и замолчал. Слова, которые он готовил три дня, разлетелись, как осколки.

— Рон, — она посмотрела на него спокойно, без гнева, без боли. — Давай сразу. Не надо долгих вступлений.

Он кивнул, сглотнул комок в горле.

— Я был дураком, — сказал он. — Самым большим дураком на свете. Я изменил тебе. Я причинил тебе боль. Я… я не знал о ребёнке. Если бы я знал…

— Что бы ты сделал? — перебила она. — Перестал бы ей изменять? Или просто стал бы осторожнее?

Он побледнел.

— Я не знаю, — честно ответил он. — Я хочу сказать, что да. Что я бы остановился. Но я не знаю. Я был таким идиотом. Я думал только о себе. О том, что мне скучно. Что ты слишком много работаешь. Что я тебе не нужен. А на самом деле…

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— На самом деле я был трусом, — сказал он. — Я испугался. Испугался, что не смогу быть тем, кем ты хочешь меня видеть. Испугался, что ты поймёшь, что я тебя не стою. И вместо того, чтобы стать лучше, я сделал хуже. Я предал тебя.

Гермиона смотрела на него, и в её глазах не было слёз. Только спокойная, тяжёлая грусть.

— Я не прощу тебя, — сказала она. — Не сейчас. Может быть, никогда. Я не знаю.

Он кивнул, словно ожидал этого.

— Но я хочу закрыть эту главу, — продолжала она. — Я хочу перестать бояться. Перестать думать о том, что было. Я хочу жить дальше. Без боли. Без ненависти. Без… всего этого.

— Я понимаю, — его голос дрогнул. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если… даже если не со мной.

Она улыбнулась — слабо, но искренне.

— Спасибо, — сказала она.

Он помолчал, потом спросил, не глядя на неё:

— Ты… ты с Малфоем?

Гермиона замерла. За соседним столиком Драко напрягся, чувствуя, как Гарри сжимает его плечо.

— Мы живём в одном доме, — ответила она. — У меня своя комната. Своя лавка. Мы друзья.

— Друзья, — повторил Рон, и в его голосе не было той ярости, что на вокзале, только глухая, тяжёлая боль. — Он смотрит на тебя так, будто ты… — он замолчал, не договорив.

— Как? — спросила она тихо.

— Будто ты всё, — сказал Рон. — Будто без тебя мир закончится.

Она не ответила. Не могла.

— Я видел его на вокзале, — продолжал Рон. — Когда ты уходила, он встал между нами. Не словами, не заклинанием. Просто… встал. Заслонил тебя собой. Как будто я мог тебя ударить. Как будто я мог…

Он замолчал, сжав кулаки.

— А я мог, — сказал он тихо. — Не рукой, нет. Но я уже ударил. Я ударил тебя тогда, когда изменил. Я убил… я убил нашего ребёнка. Я это сделал. Своими руками. Своей глупостью. Своей трусостью.

— Рон, — голос Гермионы дрогнул.

— Нет, дай сказать, — он поднял на неё глаза, и они были мокрыми от слёз. — Я это сделал. Я убил его. И я не смогу это исправить никогда. И я не прошу прощения. Я не имею права. Я просто… я хочу, чтобы ты знала. Я помню. Каждый день. Я помню, что потерял. И я знаю, что не заслуживаю второго шанса.

Она смотрела на него, и в её груди разрывалось что-то, что она так долго прятала. Не любовь — любовь умерла в тот день, в больничной палате. Не ненависть — ненависть сгорела за эти месяцы. Что-то другое. Освобождение.

— Я уезжаю, — сказал Рон. — Хотел уже давно. Но не мог… не мог уехать, не поговорив с тобой. Я хотел знать, что ты жива. Что ты в порядке. Что ты…

— Я в порядке, — сказала она. — Я жива. И я буду жить дальше.

Он кивнул, вытер лицо рукавом и встал.

— Я рад, что ты встретила его, — сказал он, не глядя на Драко. — Рад, что ты не одна. Что у тебя есть кто-то, кто… кто заботится.

Она тоже встала.

— Прощай, Рон, — сказала она.

— Прощай, Гермиона, — ответил он. — Будь счастлива.

Он вышел, не оборачиваясь.

---

За соседним столиком Драко сидел, вцепившись в кружку так, что побелели костяшки. Гарри не убирал руку с его плеча, чувствуя, как тот дрожит от напряжения.

— Всё хорошо, — сказал Гарри. — Всё прошло.

— Если бы он сказал хоть слово… — начал Драко.

— Но не сказал, — перебил Гарри. — Он всё понял. Отпустил.

Драко посмотрел на Гермиону. Она стояла у столика, глядя в окно, на улицу, где уже темнело, и на её лице не было ни боли, ни облегчения. Только спокойствие.

— Иди к ней, — сказал Гарри, убирая руку. — Она ждёт.

Драко поднялся, подошёл к её столику, остановился рядом.

— Грейнджер? — позвал он.

Она повернулась, посмотрела на него, и в её глазах, наконец, появилась улыбка. Та самая, настоящая, от которой у него перехватывало дыхание.

— Пошли домой, — сказала она. — Я хочу домой.

— Пошли, — ответил он, и они вышли из кафе, оставив позади всё, что было.

---

Зима вступила в свои права. Снег укутал Хогсмид белым одеялом, в лавке горели свечи, пахло корицей и хвоей, и Гермиона, кажется, улыбалась чаще, чем за всё время.

— Ты стала другой, — заметил Драко однажды вечером, когда они пили чай у камина.

— Какой? — спросила она.

— Легче, — он подбирал слова. — Свободнее. Как будто… как будто ты сбросила что-то тяжёлое.

— Я сбросила, — она посмотрела на огонь. — Я носила это так долго. Не знала, как отпустить. А теперь… теперь я готова жить дальше.

Она помолчала, потом добавила:

— Мама звонила. Они хотят, чтобы мы приехали на Рождество. В Австралию.

— Мы? — удивился он.

— Ну, я. И ты, если захочешь, — она отвела взгляд, и он заметил, как она смутилась. — Если у тебя нет планов.

— Планов? — он усмехнулся. — Мои планы — сидеть здесь с котом и смотреть, как выпадает снег.

— Крошка поедет с нами, — твёрдо сказала она. — Я не оставлю его одного.

— Конечно, — он улыбнулся. — Куда мы без нашего дракона.

Крошка, услышав своё имя, лениво приоткрыл один глаз и снова закрыл, всем своим видом показывая, что ему всё равно, куда они поедут, главное — чтобы его кормили вовремя.

А потом пришло письмо от Нарциссы.

«Драко, дорогой, — писала она своим изящным почерком. — Я была бы очень рада видеть тебя на Рождество. И мисс Грейнджер, конечно, если она захочет. В прошлый раз мы так и не успели поговорить по-настоящему. Пожалуйста, подумай. Я скучаю. Твоя мать».

Драко прочитал письмо трижды, потом сунул его в карман и не говорил о нём весь вечер. Но Гермиона, которая научилась читать его настроение лучше, чем он сам, заметила.

— Что случилось? — спросила она, когда они мыли посуду.

— Ничего, — ответил он слишком быстро.

— Драко.

Он вздохнул, достал письмо, протянул ей. Она прочитала, и на её лице появилась тёплая улыбка.

— Твоя мама приглашает нас на Рождество. Это же замечательно.

— Ты серьёзно? — он посмотрел на неё с сомнением. — Ты хочешь поехать в Малфой-мэнор?

— Я хочу, чтобы ты помирился с мамой, — ответила она. — И с папой, если получится. Ты помог мне разобраться с моим прошлым. Позволь мне помочь тебе.

— С отцом не получится, — голос его был глухим. — Он не изменился. Он никогда не изменится.

— Может, и не изменится, — она взяла его за руку. — Но ты можешь попробовать. Для себя. Не для него.

Он молчал, чувствуя тепло её пальцев, и думал о том, что она права. Что он тоже должен закрыть свою главу. Что он не сможет двигаться дальше, пока не перестанет бояться.

— Хорошо, — сказал он. — Поехали.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было обещание чего-то большего.

---

За неделю до Рождества Драко получил срочный вызов из Министерства.

— Командировка, — сказал он, читая письмо. — На несколько дней. Северная граница, какие-то проблемы с артефактами. Вернусь до праздников.

— Это опасно? — спросила Гермиона, и в её голосе прозвучало беспокойство, которого она не могла скрыть.

— Нет, — он улыбнулся, стараясь выглядеть беззаботным. — Просто скучно. Бумаги, отчёты, стандартная проверка.

Она кивнула, но не успокоилась. Когда он собирал вещи, она стояла в дверях его спальни (своей спальни, которую она теперь считала своей) и смотрела, как он складывает мантию.

— Пиши мне, — сказала она. — Каждый день.

— Каждый день, — пообещал он.

Он уехал утром, когда солнце только начинало золотить снежные крыши Хогсмида. Гермиона стояла на пороге, глядя, как он исчезает за поворотом, и чувствовала, как в груди разрастается что-то холодное и липкое.

— Возвращайся, — прошептала она.

Крошка, сидевший у её ног, мяукнул, словно обещая, что всё будет хорошо.

---

Первые два дня письма приходили регулярно. Короткие, деловые: «Всё в порядке. Работа идёт. Скучаю по дому. Д.» или «Снег здесь сильнее, чем в Хогсмиде. Холодно. Крошку не корми после шести, он толстеет. Д.»

Гермиона перечитывала их по нескольку раз, улыбаясь, и отвечала: «Крошка требует добавки, несмотря на твои запреты. Я ему потакаю. Возвращайся скорее. Г.»

А потом письма перестали приходить.

День. Два. Три.

Гермиона ходила по дому, не находя себе места. Она проверила совятню — писем не было. Спросила у Томаса — никто не приносил. Написала в Министерство — ответа не было.

На четвёртый день она сидела на подоконнике в лавке, глядя на заснеженную улицу, и чувствовала, как паника сжимает горло.

Крошка, который обычно спал на своём месте, не отходил от неё, тёрся о ноги, мурлыкал, пытаясь успокоить.

— Где же ты? — прошептала она, глядя на темнеющее небо. — Что случилось?

Снег падал на пустую улицу, укрывая её белым, молчаливым покрывалом. Где-то далеко, на севере, бушевала метель, и Гермиона, сама того не зная, смотрела в ту сторону, где её не было.

Где не было его.

Она сжала в руке последнее письмо, которое он прислал, и прошептала в темноту:

— Возвращайся, пожалуйста. Просто возвращайся.

Крошка мяукнул, прижимаясь к ней, и они остались вдвоём в тихом доме, где всё ещё пахло его одеколоном, а в гостиной стояла нетронутая чашка с остывшим чаем.

И снег всё падал и падал, укрывая Хогсмид белым, молчаливым покрывалом.

Глава 11

Глава 11. Сквозь метель

Гермиона не спала.

Она лежала в темноте, глядя в потолок, и слушала, как ветер завывает за окном, бросая пригоршни снега в стёкла. Крошка, который обычно спал у неё в ногах, сегодня устроился на подушке рядом, и его тёплое, мурлыкающее тело было единственным, что не давало ей сойти с ума.

Третьи сутки без вестей.

Она перебирала в голове все варианты. Связаться с Министерством? Она уже писала — ответа не было. Связаться с коллегами Драко? Она не знала их имён. Он редко говорил о работе, а она редко спрашивала — это было их негласным правилом.

«Он в опасности», — шептал внутренний голос, и она не могла его заглушить. Она чувствовала это каждой клеткой, каждой нервной окончанием. Так же, как чувствовала, когда что-то было не так с родителями. Так же, как чувствовала перед битвой за Хогвартс.

Она села на кровати, и Крошка, возмущённый нарушением покоя, открыл один глаз.

— Я не могу сидеть сложа руки, — сказала она коту. — Я должна что-то сделать.

Кот посмотрел на неё с видом «ты сошла с ума, на улице метель», но она уже встала и натягивала халат.

В камине ещё тлели угли. Гермиона бросила горсть летучего пороха и, когда пламя вспыхнуло зелёным, шагнула вперёд.

— Нора, — сказала она, и огонь подхватил её.

---

Молли Уизли, которая как раз собиралась ложиться спать, едва не выронила кружку с чаем, когда из камина вывалилась растрёпанная, бледная Гермиона в халате и тапочках.

— Гермиона? — воскликнула она. — Девочка моя, что случилось?

— Мне нужен Гарри, — выдохнула Гермиона, хватая Молли за руку. — Срочно. Где Гарри?

— Он у себя, но что…

— Молли, пожалуйста, — в голосе Гермионы было столько отчаяния, что Молли не стала задавать вопросов.

Через пять минут Гарри, заспанный, взлохмаченный, в пижаме с золотыми снитчами, стоял посреди гостиной и смотрел на Гермиону так, словно она была видением.

— Гермиона, который час? Что случилось?

— Драко пропал, — сказала она, и её голос дрогнул. — Три дня назад он уехал в командировку на северную границу. Два дня писал, а потом — тишина. Я чувствую, что с ним что-то случилось. Я чувствую, что он в опасности.

Гарри посмотрел на неё долгим взглядом. Он знал это чувство. Оно возникало у него всякий раз, когда с кем-то из близких случалась беда.

— Ты уверена? — спросил он.

— Я уверена, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Гарри, пожалуйста. Мне нужно знать, куда его отправили. Ты можешь узнать?

Он кивнул, не колеблясь.

— Я узнаю.

---

К утру Гарри вернулся с новостями.

— Северный форпост, — сказал он, разворачивая карту на кухонном столе в Норе. — Обычная проверка старых защитных артефактов. Ничего опасного. Такие выезды проводят раз в полгода.

— Тогда почему он пропал? — спросила Гермиона, и в её голосе была сталь.

Гарри помолчал.

— Я проверил ещё раз. Глубже. Оказалось, что за последние две недели в том районе пропали три патруля. Министерство это скрывает, чтобы не поднимать панику. Но слухи уже пошли. Говорят, там орудуют бывшие Пожиратели смерти. Те, кто сбежал после войны.

Гермиона побледнела.

— Мы должны ехать, — сказала она, вставая. — Сейчас же.

— Гермиона, — Гарри взял её за руку. — Я не знаю, что там. Это может быть опасно. Очень опасно.

— Мне всё равно, — она выдернула руку. — Он там один. Раненый, может быть. Или хуже. Я не оставлю его.

Гарри смотрел на неё, и в её глазах горел тот самый огонь, который он помнил ещё с первого курса. Тот, который делал её Гермионой Грейнджер.

— Хорошо, — сказал он. — Но мы поедем вместе. И возьмём подкрепление.

— Какое подкрепление? — спросила Гермиона.

Из коридора донёсся голос, от которого она вздрогнула:

— А вы кого хотели? Чарли Уизли и его верного дракона? Или, может, пригласить Кингсли, чтобы он составил нам компанию?

В дверях стоял Джордж, а за его плечом маячил Чарли.

— Я услышал, что нужна помощь, — сказал Чарли, и его лицо, обветренное и суровое, было серьёзным. — Мы с Джорджем едем с вами.

— Чарли, ты же в Румынии… — начала Гермиона.

— Был, — он усмехнулся. — Но с драконами я наработал стаж. С Пожирателями, думаю, тоже справлюсь. Тем более, если этот Малфой, о котором ты так переживаешь, действительно в беде. Мы, Уизли, умеем держаться вместе. Даже если помогаем бывшему врагу.

— Это благородно, — заметил Джордж, подмигивая. — Я бы сказал, что это в духе нашей семьи. И потом, давно я не участвовал в хорошей драке. А тут такой повод.

— Ты участвуешь в драках каждый раз, когда в «Трёх мётлах» кто-то говорит, что твои фейерверки опасны, — заметил Чарли.

— Это не драка, это защита чести семейного бизнеса.

— Джордж! — рявкнула Молли из-за спины. — Ты что, опять?

— Мама, это было три года назад!

— А ты мне сказал, что это случайность!

— Ну, случайность, которая повторилась дважды… ладно, трижды…

— Молли, — Гарри мягко перебил этот семейный спор, — нам нужно выезжать. Чем скорее, тем лучше.

Молли посмотрела на него, потом на Гермиону, потом на своих сыновей, и тяжело вздохнула.

— Только вернитесь все, — сказала она. — Все. Ясно?

— Ясно, мама, — хором ответили Джордж и Чарли.

— И этого Малфоя привезите, — добавила Молли, и все удивлённо на неё посмотрели. — Что? Он Гермионе дорог. Значит, и нам теперь дорог. Разбираться будем потом. А сейчас — везите его домой.

Гермиона смотрела на Молли, и слёзы подступали к горлу.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не благодари, — Молли обняла её. — Просто привези его. Живым.

---

Северная граница встретила их ледяным ветром и снежной пеленой, которая скрывала всё на расстоянии вытянутой руки. Гарри шёл первым, освещая путь палочкой, за ним — Гермиона, кутающаяся в мантию, которую Молли сунула ей в руки перед выходом, и замыкали Джордж с Чарли, которые, несмотря на серьёзность ситуации, умудрялись переругиваться шёпотом.

— Я наступаю в яму, — прошипел Джордж.

— Это след от твоего предыдущего падения, — ответил Чарли.

— Я упал потому, что ты толкнул меня локтем!

— Я уклонялся от ветки, которая нависала прямо над твоей головой. Спасибо мне скажешь.

— Ты спас меня от ветки, чтобы я свалился в яму?

— Это была жертва.

— Чарли!

— Тише! — шикнул Гарри, и они замолчали.

Они шли уже несколько часов. Следы, которые Гарри нашёл на окраине форпоста, вели в глухой лес, где метель бушевала сильнее.

— Он здесь, — сказала Гермиона, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я знаю, что он здесь.

— Откуда ты знаешь? — спросил Джордж.

— Чувствую, — она не стала объяснять. Не могла.

Гарри посмотрел на неё и кивнул.

— Тогда идём.

---

Драко потерял счёт времени.

Он лежал на полу заброшенного дома, прижимая руку к ране на боку, и чувствовал, как силы покидают его вместе с кровью. За окном выла метель, и он уже не понимал, где кончается реальность и начинается бред.

Всё пошло не так с самого начала.

Форпост встретил его тишиной. Слишком большой тишиной. Он понял, что что-то не так, когда увидел разбитые защитные амулеты и следы борьбы на снегу. А потом они пришли.

Пятеро. Бывшие Пожиратели, те, кто сбежал после войны, те, кто не смирился с поражением. Они узнали его. Узнали Малфоя.

— Предатель, — прошипел один из них, и это слово ударило больнее любого проклятия. — Ты предал своего лорда. Ты предал свою семью. Ты достоин смерти.

Он отбивался. Двоих уложил сразу, третьего ранил, но четвёртый достал его проклятием, которое рассекло бок, и Драко упал в снег, чувствуя, как горячая кровь заливает одежду.

Он бежал. Не знал куда, не знал зачем, просто бежал, пока не наткнулся на эту развалину. Забился в угол, наложил заглушающие чары и ждал.

Они искали его. Он слышал их голоса, их шаги, их дыхание. Знал, что если воспользуется патронусом или пошлёт сигнал, они найдут его сразу. Оставалось только ждать. Ждать и надеяться.

«На кого? — усмехнулся он про себя. — На Поттера? На Грейнджер? Они даже не знают, где я».

Но где-то глубоко, там, где разум уже начинал сдаваться под натиском боли и холода, теплилась надежда. Она придёт. Она всегда приходила. Не к нему — раньше не к нему, — но теперь… теперь, может быть…

Он закрыл глаза, и перед ними возникло её лицо. Веснушки, непослушные волосы, улыбка, которая становилась всё чаще. Он не сказал ей. Не успел. И теперь, возможно, уже не скажет никогда.

— Грейнджер, — прошептал он в темноту. — Если ты меня слышишь…

Он не договорил. Силы кончились.

---

— Сюда! — Гермиона рванулась вперёд, и Гарри едва успел схватить её за руку.

— Гермиона, подожди! Мы не знаем, что там…

— Я знаю, — она вырвалась и побежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, проваливаясь в снег.

Она видела его. Не глазами — сердцем. Чувствовала, как он истекает кровью, как теряет сознание, как зовёт её. И она бежала, не чувствуя холода, не чувствуя усталости, только одно желание: успеть. Успеть. Успеть.

Развалины возникли из снежной пелены внезапно. Гермиона влетела внутрь, и свет её палочки выхватил из темноты фигуру, скорчившуюся в углу.

— Драко!

Она упала на колени рядом с ним, не чувствуя боли, и её руки, дрожащие, отчаянные, нащупали его лицо. Холодное. Слишком холодное.

— Драко, открой глаза, — она гладила его щёки, прижималась к нему, пыталась согреть. — Пожалуйста, открой глаза. Я здесь. Я пришла.

Он не шевелился. Кровь, тёмная на снегу, растекалась по полу, и Гермиона, которая видела смерть, которая знала, как она выглядит, вдруг почувствовала, что мир рушится.

— Нет, — прошептала она. — Нет, пожалуйста, только не…

— Грейнджер, — голос был тихим, едва слышным, но она услышала. — Ты… всегда… такая громкая…

Она подняла глаза. Он смотрел на неё — мутным, затуманенным взглядом, но смотрел. Живой. Живой.

— Драко! — она обхватила его лицо руками, не веря, не веря. — Ты жив. Ты жив.

— Пока да, — он попытался усмехнуться, но закашлялся, и кровь выступила на губах. — Но если ты… не перестанешь меня трясти… я, кажется… отключусь…

— Прости, прости, — она отпустила его, и её руки заметались, не зная, за что хвататься. — Я сейчас, я помогу, я…

— Гермиона! — Гарри влетел в развалины, за ним — Джордж и Чарли. — Они здесь. Я чувствую их. Нужно уходить.

— Он не может идти, — она посмотрела на Гарри, и в её глазах была паника. — Он ранен, он потерял много крови…

— Значит, будем его нести, — сказал Джордж, и в его голосе не было привычной насмешки. — Чарли, бери его.

Чарли подошёл, но в этот момент снаружи раздался взрыв, и стены развалин содрогнулись.

— Нашли, — процедил Гарри. — Держите оборону. Джордж, прикрой Чарли. Гермиона, ты с ним.

— Я не оставлю его, — сказала она.

— Я и не прошу, — он посмотрел на неё, и в его глазах был тот самый огонь, который горел в битве за Хогвартс. — Просто не дай ему умереть.

А потом начался ад.

Заклинания летали со всех сторон. Гарри отбивался от двоих сразу, Джордж прикрывал Чарли, который тащил на себе потерявшего сознание Драко, а Гермиона шла следом, отбрасывая проклятия, которые летели в них.

— Их четверо, — крикнул Гарри. — Двоих я уложил, но эти двое…

— Этих мы берём! — голос Джорджа был весёлым, почти безумным. — Чарли, помнишь, как в детстве мы дрались с братьями?

— Ты всегда проигрывал! — крикнул Чарли, уклоняясь от красной вспышки.

— Это потому, что Фред мухлевал!

— Фред всегда мухлевал, это не оправдание!

— Мальчики, — прошипела Гермиона, отбрасывая щит, который принял на себя очередное проклятие. — Может, позже?

— Она права, — Гарри вышел вперёд, и его голос был спокоен, почти ледяным. — Малфоя нужно доставить в безопасное место. Я их задержу.

— Гарри! — Гермиона схватила его за руку.

— Я справлюсь, — он посмотрел на неё, и в его глазах была уверенность. — Иди. Он тебя ждёт.

Она хотела возразить, но Чарли уже вышел вперёд, неся Драко, а Джордж подхватил её под локоть.

— Пошли, Грейнджер. Он будет в порядке. Ты же знаешь Поттера — он всегда выкручивается.

Она бросила последний взгляд на Гарри, который стоял в снегу, палочка наготове, и чувствовала, как сердце разрывается между ним и Драко.

— Иди! — крикнул он, и она побежала.

---

Они добрались до форпоста, когда метель начала стихать. Чарли уложил Драко на койку, и Гермиона, чьи руки уже не дрожали, принялась обрабатывать рану.

— Он потерял много крови, — сказал Чарли, глядя на бледное лицо Драко. — Нужно доставить его в больницу.

— Мы доставим, — Гермиона накладывала повязку, и её движения были уверенными, хотя внутри всё кричало. — Как только Гарри вернётся.

— Он вернётся, — сказал Джордж, стоя у окна и вглядываясь в темноту. — Всегда возвращается. Бесит, честно говоря.

Чарли усмехнулся.

— Помнишь, когда он впервые полез на дракона? Я чуть не поседел.

— Ты уже был седым.

— Это от рождения. Не важно.

— Мальчики, — голос Гермионы заставил их замолчать. — Он приходит в себя.

Драко открыл глаза.

Он смотрел на неё — мутно, непонимающе, но смотрел. И когда его взгляд сфокусировался, на его лице появилось что-то, что она не могла описать.

— Грейнджер, — прошептал он.

— Я здесь, — она взяла его за руку, чувствуя, как холодные пальцы сжимаются в ответ. — Я здесь. Всё хорошо.

— Ты… пришла, — он говорил с трудом, каждое слово давалось с болью. — Я думал… мне показалось…

— Это не показалось, — она улыбнулась, и слёзы, которые она сдерживала, наконец потекли по щекам. — Я пришла. И больше никуда не уйду. Понял?

Он хотел что-то ответить, но в этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился Гарри. Запыхавшийся, взлохмаченный, но живой.

— Порядок, — сказал он, отряхивая снег с мантии. — Двоих связал, двое сбежали. Но они далеко не уйдут, я вызвал подкрепление.

— Ты как? — спросил Джордж.

— Жив, — Гарри посмотрел на Драко, который лежал на койке, сжимая руку Гермионы. — Как он?

— Жить будет, — ответила она, и в её голосе была такая уверенность, что все поверили.

— Ну и отлично, — Чарли хлопнул в ладоши. — А то мама нас убьёт, если мы вернёмся без него. Она уже, кажется, прониклась к нему симпатией.

— Мама прониклась к нему симпатией, потому что он спас кота, — заметил Джордж. — А для неё это выше любых заслуг.

— Я не спасал кота, — слабым голосом возразил Драко. — Кот сам себя спас. Он нахал.

— Он вас слышит, — улыбнулась Гермиона, вытирая слёзы.

— О, значит, он ещё и шутить может, — Джордж подошёл ближе. — Тогда точно выживет. Малфои живучие, я слышал.

— Это семейное, — прошептал Драко, и все рассмеялись.

---

Через час, когда подкрепление прибыло и раненого Драко погрузили на носилки, Гермиона шла рядом, не отпуская его руки.

— Ты дурак, — сказала она, когда они остались на минуту одни. — Ты мог погибнуть.

— Я знаю, — ответил он, и в его глазах была такая усталость, что у неё сжалось сердце.

— Не смей больше так делать, — она сжала его пальцы. — Не смей пропадать. Не смей не писать. Не смей…

— Грейнджер, — перебил он, и она замолчала. — Ты пришла. Ты нашла меня. Ты спасла меня.

— Это Гарри…

— Это ты, — он посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то, что заставило её сердце биться быстрее. — Ты пришла. Ты всегда приходишь. Даже когда я не заслуживаю.

Она хотела возразить, но он закрыл глаза, и его рука обмякла в её ладони.

— Драко? — она испуганно посмотрела на него. — Драко!

— Спит, — сказал подошедший целитель. — Потеря сил. Ему нужен отдых.

Она выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает.

— Спи, — прошептала она, поглаживая его холодные пальцы. — Я буду рядом.

---

Они вернулись в Хогсмид под утро. Метель утихла, и солнце, бледное, зимнее, поднималось над крышами, окрашивая снег в розовый цвет.

Драко увезли в больницу, и Гермиона, которая не спала больше суток, сидела в коридоре, глядя на закрытую дверь.

— Иди домой, — сказал Гарри, опускаясь рядом. — Он будет в порядке. Ему нужен только отдых.

— Я не могу, — она покачала головой. — Я не могу оставить его. Не сейчас.

Гарри посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты любишь его, — сказал он, и это был не вопрос.

Она молчала. Слова застряли в горле.

— Я знаю, — Гарри улыбнулся. — И он тебя любит. Это же очевидно.

— Гарри…

— Только не говори, что вы просто друзья, — он поднял руки. — Я это уже слышал от Джинни. Потом от Молли. Потом от твоей мамы. Если вы просто друзья, то я — летающий поросёнок.

Она не удержалась и рассмеялась — устало, сквозь слёзы.

— Мы ещё не… — начала она.

— Я знаю, — перебил он. — Но когда будете готовы… я рад. Правда. Он хороший. Для бывшего Пожирателя смерти.

— Гарри!

— Шучу, шучу, — он обнял её за плечи. — Иди к нему. Я посторожу дверь. Никто не войдёт.

Она посмотрела на него, благодарная, и тихонько открыла дверь палаты.

Драко спал. Бледный, исхудавший, с перевязанным боком, но живой. Она села на стул рядом, взяла его за руку и прижалась щекой к его ладони.

— Ты только поправляйся, — прошептала она. — А потом… потом мы поговорим.

Он не ответил. Но его пальцы чуть заметно сжались в ответ.

И этого было достаточно. Пока — достаточно.

Глава 13

Глава 12. Возвращение

Слухи разлетелись быстрее, чем совы.

«Нападение на северной границе», «бывшие Пожиратели смерти», «раненый сотрудник Министерства». Имя Драко Малфоя замелькало в газетах, и Гермиона, которая сидела у его постели в больнице, держала его за руку и чувствовала, как он мечется в беспокойном сне, знала: теперь это не скрыть.

— Он будет в порядке? — спросила она в сотый раз у целителя, который проверял повязки.

— Молодой организм, хорошее здоровье, — ответил тот, не поднимая глаз. — Неделя-другая, и встанет на ноги. Но ему нужен покой. И тишина.

Тишина. Гермиона усмехнулась про себя. Тишина — это последнее, что их ждёт.

Она ошиблась. Тишина наступила — но не та, которую она ожидала.

---

Люциус Малфой появился в больнице на второй день, и его появление было таким же, каким он сам — ледяным, величественным, не терпящим возражений. Нарцисса шла рядом, и её лицо было бледным, а руки дрожали, но она держалась.

— Моего сына, — голос Люциуса звучал тихо, но в этой тишине было столько силы, что медсёстры расступались перед ним, как волны перед кораблём. — Я хочу видеть моего сына.

— Мистер Малфой, — целитель, молодой и нервный, вышел вперёд. — Ваш сын сейчас спит. Ему нужен покой. Врачи не рекомендуют…

— Я не спрашиваю ваших рекомендаций, — ледяной взгляд Люциуса заставил целителя замолчать. — Я требую видеть своего сына.

— Люциус, — голос Нарциссы был тихим, но твёрдым. — Мы подождём. Если врачи говорят…

— Врачи говорят то, что им приказано говорить, — он повернулся к жене, и в его глазах была такая боль, которую он не мог скрыть. — Мой сын лежит там, и я не могу…

— Вы не можете, — раздался голос из коридора.

Все обернулись. Гермиона стояла в дверях палаты, и её лицо было бледным, но спокойным. Она не спала вторые сутки, под глазами залегли тени, но в её взгляде была та самая сталь, которую она унаследовала от войны.

— Мисс Грейнджер, — Люциус посмотрел на неё, и в его голосе не было удивления — только холодная вежливость. — Я не ожидал вас здесь увидеть.

— А я ожидала вас, — ответила она, и в её голосе не было вызова, только спокойная уверенность. — Но Драко сейчас спит. Ему делали перевязку, он потерял много крови. Если вы войдёте сейчас, вы его разбудите. А ему нужно восстанавливать силы.

Она говорила спокойно, ровно, и Нарцисса, которая видела Гермиону впервые после той встречи в доме Драко, почувствовала, как в груди разливается что-то тёплое. Эта девушка защищала её сына. Не словами — делом.

— Мы подождём, — сказала Нарцисса, беря мужа под руку. — Мы подождём, сколько нужно.

Люциус посмотрел на неё, потом на Гермиону, и что-то в его взгляде изменилось. Он не сказал ни слова, но кивнул и позволил увести себя в коридор.

---

Они не увидели Драко в тот день. Ни в следующий. Целители были непреклонны: больному нужен покой, а посещения — только по разрешению лечащего врача.

— Он не хочет нас видеть, — сказал Люциус на второй день, и в его голосе не было гнева, только глухая, тяжёлая боль. — Мой сын не хочет меня видеть.

— Он не знает, что вы здесь, — ответила Гермиона, которая принесла им чай. — Он спит. Ему дают успокоительные зелья, чтобы он не метался во сне.

— Он мечется? — Нарцисса подняла на неё глаза, и в них был страх.

— Ему снятся кошмары, — тихо сказала Гермиона. — Он кричит. Зовёт… зовёт иногда. Но это пройдёт. Целители говорят, это нормально после такой потери крови.

Люциус сидел на неудобном больничном стуле, и впервые Гермиона увидела в нём не надменного аристократа, а просто отца, который боится за своего сына. Он выглядел старше, чем она помнила. Гораздо старше.

— Вы живёте с ним, — сказал он, и это был не вопрос.

— Да, — Гермиона села напротив. — У меня своя комната. И лавка на первом этаже. Я помогаю по хозяйству, пеку пироги. Драко… Драко помог мне, когда я была в беде. Теперь я помогаю ему.

— Помогаете ему, — повторил Люциус, и в его голосе появилась горечь. — А я… я даже не знал, что он был в командировке. Что он вообще работает в Министерстве. Что он…

Он замолчал, не в силах продолжать.

— Он не хотел, чтобы вы знали, — тихо сказала Гермиона. — Он боялся, что вы будете… недовольны. Что вы скажете, что он позорит семейное имя.

Люциус дёрнулся, словно от удара.

— Он так думает? — спросил он, и в его голосе не было надменности, только боль.

— Он знает, — ответила Гермиона. — Вы сказали ему это, когда он ушёл. Вы сказали, что он позорит семью. Что он променял наследие на жалкую должность. Он запомнил каждое слово.

Нарцисса закрыла лицо руками. Люциус смотрел на Гермиону, и его лицо было белым, как снег за окном.

— Я был… — начал он и замолчал.

— Вы были его отцом, — сказала Гермиона. — И он вас любил. И до сих пор любит. Он просто не знает, как вернуться. Как сделать шаг, когда вы всегда говорили, что он делает всё не так.

В коридоре повисла тишина. Больничные часы тикали, отсчитывая секунды, которые тянулись бесконечно.

— Мы хотим остаться в его доме, — сказала Нарцисса, поднимая голову. — Пока он не выйдет. Если вы не против.

Гермиона посмотрела на неё, потом на Люциуса.

— Это его дом, — сказала она. — И вы его родители. Конечно, оставайтесь.

---

Дом Драко встретил их теплом и запахом выпечки.

Крошка, который дремал на подоконнике, открыл один глаз, посмотрел на вошедших с видом полновластного хозяина и, решив, что гости не представляют угрозы, снова закрыл глаза.

— У них есть кот, — сказал Люциус, и в его голосе прозвучало удивление.

— Его зовут Крошка, — Гермиона сняла пальто и повесила его на вешалку. — Он считает себя главным в доме. И, честно говоря, он не так уж и неправ.

Нарцисса, которая помнила Малфой-мэнор с его идеальной чистотой и порядком, с удивлением оглядывалась. В доме было тепло, уютно, по-домашнему. На столе стояли цветы в глиняном горшке, на полках — книги, на подоконнике — кот. В воздухе пахло корицей и яблоками, и где-то на кухне тихо играла музыкальная шкатулка.

— Вы это сделали, — сказала Нарцисса, глядя на Гермиону. — Вы сделали его дом… домом.

— Мы сделали это вместе, — ответила Гермиона. — Он разрешил мне остаться. Он отдал мне свою спальню, спал на диване. Он помогал мне с лавкой. Он… он вернул меня к жизни.

Она говорила спокойно, но в её голосе было что-то, что заставило Люциуса посмотреть на неё внимательнее.

— Вы его любите, — сказал он, и это был не вопрос.

Гермиона посмотрела ему прямо в глаза.

— Да, — сказала она, и в её голосе не было страха. — Я люблю вашего сына. И я не позволю никому сделать ему больно. Даже вам.

Нарцисса ахнула. Люциус замер, и в его глазах промелькнуло что-то — гнев, удивление, а потом… уважение?

— Вы смелая, — сказал он наконец. — Я всегда это знал.

— Это не смелость, — ответила Гермиона. — Это любовь. И если вы не понимаете разницы, то я очень сожалею о том, что вы потеряли сына не тогда, когда он ушёл, а гораздо раньше.

Она развернулась и ушла на кухню, оставив их одних.

Нарцисса смотрела ей вслед, и на её лице появилась улыбка.

— Она намного сильнее, чем я думала, — сказала она. — Она намного сильнее, чем мы все.

Люциус молчал. Он смотрел на цветы на столе, на кота на подоконнике, на книги, аккуратно расставленные на полках, и чувствовал, как что-то ломается внутри него. То, что он строил годами. То, что считал правильным.

— Я потерял его, — сказал он тихо. — Я потерял сына.

— Ты можешь его вернуть, — ответила Нарцисса, беря его за руку. — Если сможешь принять то, что он выбрал.

Люциус не ответил. Но он остался.

---

Драко выписали через пять дней.

Он вошёл в дом, опираясь на трость, которую целители выдали ему «для поддержки», и замер на пороге. На кухне гремела посудой Гермиона, на диване спал Крошка, а в гостиной… в гостиной сидели его родители.

— Мама? — голос его дрогнул. — Папа?

Нарцисса вскочила и бросилась к нему, обнимая, прижимая к себе, шепча что-то бессвязное. Люциус остался сидеть, и его лицо было бледным, а руки сжимали подлокотники кресла так, что побелели костяшки.

— Я в порядке, — сказал Драко, отстраняясь от матери. — Я в порядке, мама.

— Ты не в порядке, — голос Люциуса был низким, хриплым. — Ты едва стоишь на ногах. Ты…

— Я жив, — Драко посмотрел на отца, и в его глазах не было вызова, только усталость. — Этого недостаточно?

Люциус встал. Они стояли друг напротив друга — отец и сын, разделённые годами молчания, обидами, словами, которые нельзя вернуть.

— Нам нужно поговорить, — сказал Люциус.

— Да, — ответил Драко. — Нужно.

Они ушли на кухню и закрыли за собой дверь.

Гермиона, которая стояла в коридоре, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, посмотрела на Нарциссу.

— Всё будет хорошо? — спросила она.

— Не знаю, — ответила Нарцисса, и в её голосе была та же тревога. — Но они должны поговорить. Должны.

---

На кухне было тихо. Драко сел на стул, чувствуя, как дрожат ноги — последствия раны давали о себе знать. Люциус стоял у окна, глядя на заснеженный сад.

— Ты мог погибнуть, — сказал он, не оборачиваясь.

— Мог, — Драко смотрел на отца. — Но не погиб.

— Если бы не Грейнджер… если бы не Поттер… ты был бы мёртв.

— Если бы не Грейнджер, меня бы здесь вообще не было, — ответил Драко. — Она дала мне то, чего у меня не было никогда.

— И что же? — Люциус повернулся, и в его глазах была боль.

— Дом, — сказал Драко. — Семью. Смысл. Она дала мне понять, что я могу быть кем-то, кроме Малфоя. Что я имею право на свою жизнь. На свои ошибки. На своё счастье.

Люциус смотрел на него, и его лицо было белым.

— Я был неправ, — сказал он, и эти слова, казалось, стоили ему неимоверных усилий. — Я был неправ, когда сказал, что ты позоришь семью. Я был неправ, когда… когда требовал от тебя быть тем, кем ты не хотел быть.

Драко молчал, чувствуя, как что-то сжимается в груди.

— Я боялся, — продолжал Люциус, и его голос дрогнул. — Я боялся, что ты повторишь мои ошибки. Что ты выберешь путь, который разрушит тебя. Я хотел защитить тебя, но… я не знал как. Я умел только приказывать. Только требовать. Только…

Он замолчал, не в силах продолжать.

— Я знаю, — сказал Драко. — Я знаю, папа.

Он не называл его так с детства. Слово застряло в горле, но вырвалось, и Люциус вздрогнул, словно от удара.

— Я не прошу прощения, — сказал Люциус, и его голос был глухим. — Я не имею права. Но я хочу, чтобы ты знал: я горжусь тобой. Тем, кем ты стал. Тем, что ты выбрал. Даже если я не понимал этого раньше.

Драко смотрел на отца, и в его глазах стояли слёзы, которые он не мог сдержать.

— Я тоже горжусь, — сказал он. — Тем, что вы здесь. Что вы пришли.

— Ты мой сын, — Люциус сделал шаг вперёд. — Я всегда приду. Всегда.

Они стояли друг напротив друга, и между ними было расстояние в шаг и годы молчания, которые нельзя вернуть. Но они были вместе. И этого было достаточно.

— Ты принял её? — спросил Драко, и его голос дрогнул. — Гермиону.

Люциус помолчал.

— Она смелая, — сказал он. — Она любит тебя. И она спасла тебе жизнь. Этого достаточно.

Драко выдохнул, чувствуя, как напряжение, которое он носил в себе годами, наконец отпускает.

— Она хорошая, — сказал он. — Самая лучшая.

— Я вижу, — Люциус посмотрел на дверь, за которой, он знал, стоит Гермиона. — Иди к ней. Она ждёт.

Драко встал, опираясь на трость, и на пороге остановился.

— Папа?

— Да?

— Спасибо, что приехал.

Люциус не ответил, но когда Драко вышел, он остался стоять у окна, глядя на заснеженный сад, и впервые за много лет чувствовал, что сделал правильно.

---

Гермиона ждала в гостиной.

Когда Драко вышел из кухни, она вскочила с дивана, и он увидел страх в её глазах. Страх, который она прятала все эти дни.

— Всё хорошо? — спросила она. — Вы поговорили?

— Всё хорошо, — он подошёл к ней, чувствуя, как дрожат ноги, и остановился в шаге. — Он принял. Всё принял.

Она выдохнула, и слёзы, которые она сдерживала, наконец потекли по щекам.

— Я так боялась, — прошептала она. — Я так боялась, что вы не помиритесь. Что он…

— Ты говорила с ним, — перебил Драко. — Ты сказала ему. В больнице.

— Я… я просто…

— Ты защищала меня, — он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что заставило её сердце биться быстрее. — Ты всегда меня защищаешь. Даже от моей семьи.

— Я люблю тебя, — сказала она, и эти слова, которые она так долго держала в себе, наконец вырвались. — Я люблю тебя, Драко. И я не позволю никому сделать тебе больно. Даже твоему отцу.

Он смотрел на неё, и мир вокруг замер. Только её слова, только её глаза, только она.

— Я тоже, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я тоже люблю тебя. С первого дня. С первой встречи. Я всегда…

Она шагнула вперёд и обняла его, осторожно, боясь сделать больно, и он обнял её в ответ, прижимая к себе, чувствуя, как её слёзы падают ему на плечо.

— Только не умирай больше, — прошептала она. — Пожалуйста. Не умирай.

— Не буду, — ответил он, и его голос был хриплым. — Обещаю.

Крошка, который спал на диване, открыл один глаз, посмотрел на них и, решив, что всё в порядке, снова закрыл. На кухне Нарцисса тихо плакала, уткнувшись в плечо мужа, а Люциус стоял у окна и смотрел на снег, падающий на заснеженный сад.

В доме было тепло. В доме было тихо. В доме была любовь, которая, казалось, могла растопить любые льды.

Даже те, что копились годами.

Глава 13

Глава 13. Там, где падают звёзды

Зима в том году выдалась на удивление спокойной. Снег укутал Хогсмид белым пушистым одеялом, в лавке Грейнджер пахло корицей и хвоей, а очередь из желающих отведать её знаменитый яблочный пирог выстраивалась с утра и не рассасывалась до вечера.

— Вам нужно расширяться, — сказал однажды Томас, когда они с Гермионой разбирали очередную партию книг. — Места уже не хватает.

— Это лавка старых вещей, а не кондитерская, — возразила Гермиона, но в её голосе не было строгости.

— Скажите это миссис Флауэрс, которая приходит за пирогом каждую среду, — усмехнулся Томас. — Или мистеру Поттеру, который в прошлую субботу утащил три коробки печенья.

— Гарри всегда был сладкоежкой, — улыбнулась Гермиона.

— Гарри всегда был вашим другом, — поправил Томас, и в его голосе прозвучало что-то, что заставило Гермиону посмотреть на него внимательнее. — А теперь у вас есть и другие друзья. И лавка, которую любят. И дом, в котором вас ждут.

Она не ответила. Потому что он был прав.

Жизнь наладилась. Не сразу, не вдруг, но она наладилась. Драко восстановился после ранения и снова ходил на работу в Министерство, правда, теперь Гермиона каждый вечер встречала его у камина с чашкой чая и долго смотрела, как он снимает мантию, проверяя, не появились ли новые шрамы.

— Ты меня пересчитываешь? — спросил он однажды, заметив её взгляд.

— Проверяю, — ответила она, не смутившись. — На месте ли все детали.

— Все детали на месте, Грейнджер, — он усмехнулся. — Можешь не волноваться.

Она волновалась. И он знал это.

---

В начале февраля, когда солнце начало задерживаться на небе чуть дольше, а снег — понемногу таять, Гермиона получила письмо из Министерства.

«Уважаемая мисс Грейнджер, в связи с недавними событиями на северной границе мы испытываем острую потребность в квалифицированных специалистах по древней магии и артефактам. Ваш опыт и знания были бы неоценимы для отдела магического правопорядка. Мы будем рады видеть вас в наших рядах…»

Она перечитала письмо трижды, потом отложила в сторону и не возвращалась к нему два дня.

Драко, заметив конверт с гербом Министерства на столе, не спросил ни о чём. Он ждал, когда она сама заговорит.

— Они зовут меня обратно, — сказала она вечером, когда они сидели у камина. — Работа в отделе магического правопорядка. Аналитика древних артефактов.

— И что ты думаешь? — спросил он, глядя на огонь.

— Не знаю, — она помолчала. — Я ушла оттуда, потому что не могла больше… потому что всё напоминало…

Она не договорила. Он понял.

— А теперь? — спросил он.

— Теперь я не знаю, — она посмотрела на него. — Мне нравится моя лавка. Мне нравится печь пироги. Мне нравится… — она замолчала, не решаясь закончить фразу.

— Что тебе нравится? — спросил он, и в его голосе было что-то, от чего её сердце забилось быстрее.

— Мне нравится, как всё есть, — сказала она. — Я не хочу ничего менять.

Он кивнул, и больше они к этой теме не возвращались.

Но письмо осталось лежать в ящике стола, и иногда, открывая его за новой партией пуговиц, Гермиона видела герб Министерства и думала о том, что, возможно, когда-нибудь она будет готова. Но не сейчас.

---

Жизнь текла своим чередом. Они навещали родителей Гермионы в Австралии (Драко вёл себя безупречно, и папа даже сказал, что «этот парень не так уж плох для бывшего Пожирателя смерти», за что получил от мамы локтем в бок). Ездили в Нору, где Молли кормила их пирогами и смотрела на них с тем выражением, которое означало «я всё вижу, но молчу». Встречались с Гарри и Джинни в Хогсмиде, пили чай, смеялись, и иногда, когда никто не видел, их взгляды встречались, и в воздухе повисало что-то, чего они оба боялись нарушить.

Гарри, который видел это, однажды не выдержал и сказал Драко:

— Вы когда-нибудь?..

— Не твоё дело, Поттер, — ответил Драко, но в его голосе не было злости, только усталость от собственного бессилия.

— Моё, — Гарри посмотрел на него серьёзно. — Вы оба мои друзья. И я хочу, чтобы вы были счастливы.

— Мы счастливы, — сказал Драко, и это была правда.

— Но могли бы быть счастливее, — заметил Гарри.

Драко не ответил. Он смотрел на Гермиону, которая смеялась над чем-то с Джинни, и чувствовал, как сердце сжимается от того, что он не может — не решается — сделать шаг.

---

Это случилось в субботу, когда снег за окном таял под первыми лучами весеннего солнца, а в доме пахло свежей выпечкой и чем-то ещё, неуловимым, обещающим.

Гермиона решила, что пора навести порядок в кладовке, где хранились вещи, которые Драко собирался выбросить, но она, как истинный коллекционер, уговорила оставить «на всякий случай». За год там накопилось столько всего, что она уже и не помнила, что именно.

— Ты уверена, что хочешь этим заняться? — спросил Драко, завязывая галстук перед зеркалом. — Я могу помочь, когда вернусь.

— Я сама, — отозвалась она из коридора. — Иди уже, а то опоздаешь.

Он усмехнулся, поправил воротник рубашки и вышел из спальни. Гермиона уже стояла в кладовке на стремянке, пытаясь дотянуться до верхней полки.

— Грейнджер, ты уверена, что это безопасно? — спросил он, глядя, как она балансирует на шаткой конструкции.

— Всё под контролем, — ответила она, не оборачиваясь. — Иди уже, Малфой.

— Я ещё не ушёл, — он задержался в дверях, чувствуя, как что-то не пускает его из дома. — Может, отложишь до вечера?

— Драко, — она наконец обернулась и посмотрела на него с той улыбкой, от которой у него всегда замирало сердце. — Я справлюсь. Обещаю.

Он хотел ответить, но в этот момент коробка, которую она пыталась достать, с грохотом рухнула вниз, Гермиона дёрнулась, потеряла равновесие, и мир перевернулся.

Она падала.

Время замедлилось, растянулось, как тягучий мёд. Она успела увидеть потолок, потом пол, потом — его лицо, искажённое ужасом, и его руки, протянутые к ней.

Драко рванулся вперёд, забыв о галстуке, о работе, о всём на свете. Он успел. Схватил её за талию, прижал к себе, и они вместе рухнули на пол, но он успел подставить плечо, чтобы она не ударилась.

Тишина.

Они лежали на полу в коридоре, перепутанные, тяжело дышащие, и сердце его колотилось где-то в горле.

— Ты как? — выдохнул он, не выпуская её.

— Я… — её голос дрожал. — Я в порядке. Ты…

Она подняла голову и посмотрела на него.

И мир остановился.

Они лежали так близко, что она чувствовала тепло его тела, чувствовала, как его руки всё ещё сжимают её талию, чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с её. И он — он смотрел на неё, и в его глазах было всё, что он не смел сказать за этот год.

Его рубашка расстегнулась, когда он падал, и теперь она видела его плечи, его грудь, его ключицы. И шрамы. Множество шрамов, старых и новых, которые она никогда не видела, потому что он всегда прятал их под безупречными рубашками и мантиями.

Она хотела спросить. Хотела дотронуться. Хотела…

Он поцеловал её.

Сначала осторожно, едва касаясь губами, словно боясь, что она исчезнет, что это сон, что он спугнёт это хрупкое, невесомое чудо, которое держал в руках. Его пальцы скользнули в её волосы, запутались в кудрях, и он почувствовал, как она выдыхает — тихо, прерывисто — и её руки поднимаются к его плечам.

Она не отстранилась. Она ответила.

И тогда мир взорвался.

Поцелуй стал глубже, жарче, отчаяннее. Год. Целый год они жили рядом, дышали одним воздухом, боялись прикоснуться, боялись сказать, боялись сделать шаг. Год они смотрели друг на друга и молчали, потому что не знали, как сказать, потому что боялись, что разрушат то хрупкое равновесие, которое построили.

А теперь всё рухнуло. И это было прекрасно.

Его руки скользили по её спине, прижимая ближе, сильнее, словно он хотел вобрать её в себя, стать с ней одним целым. Её пальцы вцепились в его плечи, в его волосы, в его рубашку, которая мешала, и он помог ей избавиться от неё, не прерывая поцелуя, потому что не мог оторваться от её губ.

Она чувствовала его кожу под своими ладонями — горячую, живую, покрытую шрамами, которые рассказывали истории, которые она не знала, но теперь хотела узнать. Она чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с её, как дыхание сбивается, как мир сужается до них двоих.

— Драко, — прошептала она, когда он оторвался от её губ, чтобы перевести дыхание.

— Я знаю, — ответил он, и его голос был хриплым, сбивчивым. — Я знаю.

Он подхватил её на руки — легко, словно она ничего не весила — и понёс в спальню. Ту самую, где она проснулась в первый раз. Ту самую, которая стала её убежищем.

— Я так долго ждал, — прошептал он, закрывая дверь. — Так долго боялся.

— Я тоже, — ответила она, притягивая его к себе. — Я тоже.

---

Ночь укутала их своим тёплым, бархатным одеялом. Снег за окном таял, капал с крыш, и где-то вдалеке пела проснувшаяся весна.

Они лежали в темноте, переплетённые, уставшие, счастливые, и молчали. Молчание не было тяжёлым — оно было тем, что бывает только когда все слова сказаны без слов.

Гермиона провела пальцами по его груди, по шрамам, которые пересекали её, как линии на старой карте.

— Их много, — сказала она тихо.

— Я знаю, — он накрыл её руку своей, не давая убрать. — Некоторые старые, некоторые новые.

— Расскажешь?

— Когда-нибудь, — он повернул голову и посмотрел на неё. В свете луны, пробивавшемся сквозь занавески, её глаза казались почти чёрными. — Тебе не страшно?

— Чего?

— Меня, — он помолчал. — Всего этого. Моей семьи. Моего прошлого.

Она приподнялась на локте, посмотрела на него сверху вниз, и в её взгляде было что-то, что заставило его сердце сжаться.

— Драко Малфой, — сказала она, и её голос был спокойным, твёрдым. — Я видела твоё прошлое. Я знаю твою семью. Я живу в твоём доме уже год. И единственное, чего я боялась — это того, что я тебе не нужна.

Он притянул её к себе, уткнулся носом в её волосы, пахнущие корицей и чем-то ещё, только её.

— Не нужна? — его голос дрогнул. — Грейнджер, я думал, что сойду с ума. Каждый день. Каждую минуту. Я смотрел на тебя и не знал, как сказать.

— А сейчас знаешь? — спросила она, улыбаясь в его плечо.

— Сейчас… — он помолчал. — Сейчас я просто хочу, чтобы ты никуда не уходила.

— Я никуда не уйду, — она поцеловала его в плечо, туда, где начинался старый шрам. — Никогда.

---

Утром они проснулись от того, что Крошка, недовольный тем, что его не покормили вовремя, прыгнул на кровать и требовательно мяукнул прямо в лицо Драко.

— Крошка! — рассмеялась Гермиона, отодвигаясь. — Что ты делаешь?

— Он мстит, — проворчал Драко, пытаясь увернуться от кота, который наступил ему на волосы. — Он всегда знал, что я его конкурент.

— Конкурент в чём? — она приподнялась на локте, и её волосы рассыпались по подушке.

— В твоём внимании, — ответил он, и в его глазах была такая нежность, что у неё перехватило дыхание.

Крошка, не дождавшись реакции, спрыгнул с кровати и гордо удалился на кухню, всем своим видом показывая, что он оскорблён в лучших чувствах.

— Он не простит, — сказал Драко.

— Простит, — она улыбнулась. — Если ты пойдёшь и покормишь его.

— Я должен кормить кота, который наступил мне на лицо?

— Ты должен кормить кота, который был с тобой в трудные времена.

Он посмотрел на неё, потом на дверь, вздохнул и поднялся.

— Я кормлю кота, — сказал он, надевая рубашку. — Но только потому, что ты меня об этом просишь.

— Я знаю, — она смотрела, как он застёгивает пуговицы, и чувствовала, как тепло разливается в груди. — Драко?

— Ммм?

— Я люблю тебя.

Он замер, не донеся руку до следующей пуговицы. Повернулся к ней. В его глазах было что-то, что заставило её сердце забиться быстрее.

— Я тоже, — сказал он, и его голос был хриплым. — Я люблю тебя, Грейнджер. С первого дня. С первой минуты. С того самого момента, как ты появилась на пороге моего дома с грязным котом за пазухой.

Она рассмеялась, и слёзы, которые она не могла сдержать, потекли по щекам.

— Это было ужасно романтично, — сказала она. — Вся в пыли, с соломой в волосах.

— Для меня это было самое прекрасное зрелище в мире, — он подошёл к кровати, наклонился и поцеловал её. — И ты это знаешь.

Она обняла его, прижимаясь всем телом, чувствуя, как он пахнет — его одеколоном, домом, чем-то только его, и думала о том, как ей повезло.

— Иди корми кота, — сказала она, отстраняясь. — А я приготовлю завтрак.

— А потом? — спросил он, не отпуская её.

— А потом пойдём в лавку. Сегодня суббота, будет много народу.

— Я не о том, — он посмотрел на неё, и в его глазах была улыбка. — Я о нас.

Она улыбнулась.

— А потом будем жить дальше. Вместе.

— Вместе, — повторил он, и это слово прозвучало как обещание.

---

В лавку они спустились вместе, и миссис Флауэрс, которая пришла за пирогом, как всегда, в субботу утром, открыла рот, закрыла, потом снова открыла и наконец выдавила:

— О, Мерлин!

— Доброе утро, миссис Флауэрс, — сказала Гермиона, чувствуя, как краснеет.

— Доброе утро, — Драко стоял рядом, и его рука лежала на её плече, и это было так естественно, так правильно, что старушка вдруг расплылась в улыбке.

— Наконец-то, — сказала она, всплеснув руками. — Наконец-то, дети мои! Я уж думала, что так и умру, не дождавшись!

— Миссис Флауэрс! — воскликнула Гермиона.

— Что, что? — старушка не обращала внимания на её протесты. — Все вокруг видели, что вы друг для друга созданы. Весь Хогсмид только об этом и говорил! А вы всё ходили вокруг да около, как два слепых котёнка!

— Крошка был слепым котёнком, — заметил Драко.

— Крошка ваш — нахал, — отрезала миссис Флауэрс. — А вы — молодые люди, которые наконец-то взялись за ум. И я очень рада. Очень!

Она чмокнула Гермиону в щёку, хлопнула Драко по плечу и, забрав свой пирог, ушла, оставив их стоять посреди лавки с пылающими лицами.

— Весь Хогсмид говорил? — спросил Драко.

— Похоже на то, — она посмотрела на него. — Ты в курсе был?

— Я в курсе, что соседка снизу уже полгода пыталась нас свести, — признался он. — Она оставляла нам цветы. Вместе. На пороге.

— Я думала, это ты!

— Я думал, это ты!

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Мы были слепы, — сказал Драко.

— Мы были дураками, — поправила она.

— Это одно и то же.

Она хотела ответить, но в дверь постучали. Томас, который пришёл помогать, замер на пороге, переводя взгляд с Драко на Гермиону и обратно.

— Вы… — начал он и замолчал.

— Мы, — подтвердила Гермиона.

— Наконец-то, — выдохнул Томас. — Я уж думал, что вы никогда…

— Томас! — хором сказали они, и он, улыбаясь, поднял руки.

— Всё, всё, молчу. Пойду книги разбирать.

Он ушёл в подсобку, а они остались стоять посреди лавки, глядя друг на друга и улыбаясь.

— Ты готов к тому, что теперь об этом будут говорить все? — спросила она.

— Я готов к тому, что ты будешь рядом, — ответил он. — Остальное не важно.

Она взяла его за руку, и они стояли так, глядя на солнечный свет, который заливал лавку, на полки с книгами, на коробки с пуговицами, на цветы в глиняном горшке, которые она поставила на подоконник вчера.

Всё было как всегда. И всё стало другим.

— Пойдём, — сказала она, потянув его за собой. — Надо открывать лавку. Сегодня будет много народу.

— Ты уверена? — спросил он.

— Уверена, — она улыбнулась. — Теперь я во всём уверена.

Они открыли дверь, и солнечный свет хлынул внутрь, озаряя их, стоящих на пороге, вместе, наконец-то вместе.

И весь Хогсмид, который, как оказалось, только этого и ждал, мог теперь спать спокойно.

Глава 14

Глава 14. И долго, и счастливо

Решение пришло неожиданно, как это часто бывает с самыми важными решениями в жизни.

Гермиона сидела на кухне, перечитывала письмо из Министерства, которое пришло уже в третий раз, и смотрела на Драко, который возился с Крошкой. Кот, постаревший, но не утративший своего нахальства, требовал, чтобы его кормили рыбой, а не сухим кормом, и Драко, который всегда был с ним сговорчивее, чем следовало, уже доставал из холодильника заветную баночку.

— Ты его балуешь, — сказала Гермиона, и в её голосе не было осуждения, только тепло.

— Он заслужил, — ответил Драко, открывая банку. — Этот кот прошёл с нами через всё.

Крошка, услышав знакомый звук, издал довольное мурлыканье и потёрся о ноги хозяина.

— Драко, — она помолчала, собираясь с духом. — Я решила.

Он повернулся, и в его глазах было спокойствие, которое появлялось у него, когда он смотрел на неё.

— Насчёт Министерства, — продолжала она. — Я соглашусь. Если ты не против.

Он подошёл, сел напротив, взял её за руку.

— Я за тебя рад, — сказал он. — Ты будешь на своём месте. Я всегда это знал.

— А лавка? — она всё ещё сомневалась.

— Лавкой займётся Томас, — ответил он. — Он давно готов. И мы будем помогать по выходным. Всё будет хорошо.

Она посмотрела на него, и страх, который держал её всё это время, отступил.

— Всё будет хорошо, — повторила она.

---

Так началась их новая жизнь.

Работа в Министерстве оказалась именно тем, что было нужно Гермионе. Отдел магического правопорядка, сектор анализа древних артефактов, где её знания и страсть к книгам наконец нашли применение. Драко работал этажом выше, и они часто пересекались в коридорах, обменивались короткими взглядами, которые говорили больше, чем любые слова.

— Вы так смотрите друг на друга, — заметила однажды коллега, молодая ведьма с восхищением в глазах. — Как будто в мире никого больше нет.

— Так и есть, — ответила Гермиона, не смутившись, и коллега смутилась уже за неё.

Лавка не закрылась, как она боялась. Томас, который за годы работы стал настоящим мастером своего дела, с восторгом принял предложение стать управляющим. Он перебирал книги, чинил старые вещи, принимал заказы, и даже пироги, которые Гермиона теперь пекла только по выходным, разлетались в первый же час.

— Вы не представляете, как соскучились по вашим пирогам, — говорил он, когда она приносила свежую выпечку. — В будни ко мне приходят и спрашивают: «А когда мисс Грейнджер будет печь?»

— Передавай, что по субботам, — смеялась она.

Соседи, которые за годы стали почти семьёй, подхватили традицию. Миссис Флауэрс, которая теперь считала себя главной хранительницей их семейного очага, приносила ужин два раза в неделю, «чтобы вы, молодые, не голодали, пока пропадаете на своей работе». Мистер Уитлок, отец Томаса, снабжал их свежим хлебом, а из соседней булочной пахло такими вкусными булочками, что Гермиона иногда не выдерживала и покупала их, несмотря на то, что сама умела печь не хуже.

— Мы обрастаем хозяйством, — заметил Драко, когда в очередной раз открыл дверь и обнаружил на пороге корзину с овощами от миссис Флауэрс, буханку хлеба от мистера Уитлока и записку от Томаса: «Книги по целительству разобраны, пуговицы закончились, завтра завезу новые».

— Это называется «быть частью сообщества», — ответила Гермиона, появляясь у него за спиной. — Привыкай, Малфой.

— Привыкаю, — он обнял её, прижимая к себе. — Уже привык.

---

Шли годы. Не быстро, не медленно — так, как идёт счастливая жизнь, когда каждый день наполнен смыслом, а вечера — теплом дома.

Они работали, встречались с друзьями, ездили к родителям Гермионы в Австралию (Драко теперь называли не «парнем Гермионы», а «нашим зятем», и он, кажется, был этим горд, хотя и делал вид, что не замечает). Навещали Малфой-мэнор, где Нарцисса встречала их с неизменным радушием, а Люциус, который после того разговора на кухне стал другим, иногда даже шутил — правда, его шутки были настолько сухими, что Гермиона не всегда понимала, смеяться или проверять, не обиделась ли она.

— Он пытается, — шептал ей Драко, когда отец в очередной раз отпускал замечание о том, что «магловские книги, возможно, и не лишены достоинств, хотя и уступают нашим старым изданиям».

— Я вижу, — шептала она в ответ. — И ценю это.

На большие праздники они собирались в Норе. Молли накрывала огромный стол, дети Уизли приезжали со своими семьями, и дом наполнялся шумом, смехом, запахом пирогов и вечным спором Джорджа и Чарли о том, кто из них более несносен.

И Рон тоже приезжал.

Он изменился. Повзрослел. В его глазах больше не было той слепой ярости, которая когда-то толкала его на глупости. Он привозил с собой девушку — Эстеллу, которую встретил во время своих путешествий. Она была тихой, умной, с каштановыми волосами и веснушками, и все, кто её видел, невольно ловили себя на мысли, что она чем-то похожа на Гермиону. Но это было только внешнее. Внутри она была другой, и Рон любил её — по-настоящему, взрослой любовью, которая не требует, не ищет замены, а просто принимает человека таким, какой он есть.

— Я рада за него, — сказала Гермиона однажды, когда они возвращались из Норы. — Он заслужил счастье.

— Ты очень великодушна, — заметил Драко.

— Я просто… отпустила, — ответила она. — Давно. И теперь мне ничего не мешает быть счастливой.

Он сжал её руку, и они поехали домой, в свой маленький уютный Хогсмид, где их ждал Крошка, который, несмотря на возраст, всё ещё требовал рыбы по утрам.

---

Это случилось поздней осенью, когда листья уже облетели, но первый снег ещё не выпал, и воздух был прозрачным, хрустальным, каким бывает только в преддверии зимы.

Гермиона поняла это не сразу. Сначала она списала усталость на загруженность в Министерстве, потом на смену сезонов. Но когда утренняя тошнота стала повторяться с пугающей регулярностью, а запах свежесваренного кофе, который она всегда любила, вдруг стал вызывать отвращение, она поняла.

Она сидела на краю ванны, сжимая в руках тест, который показывал то, что она уже знала, и чувствовала, как внутри неё всё замирает от страха и радости, переплетённых в один тугой, пульсирующий комок.

Она боялась. Боялась сказать ему. Не потому, что он не обрадуется — нет, он будет счастлив, она знала это. Она боялась того, что случилось в прошлый раз. Боялась, что её счастье, такое хрупкое, такое выстраданное, может рассыпаться, как карточный домик. Боялась, что если она скажет вслух, то что-то пойдёт не так.

Она пряталась три дня. Три дня она улыбалась, ходила на работу, пекла пироги, разговаривала с Томасом, а внутри неё росло что-то, что она не решалась назвать.

Драко заметил. Конечно, заметил. Он всегда замечал.

— Что случилось? — спросил он вечером, когда они сидели у камина.

— Ничего, — ответила она слишком быстро.

— Грейнджер, — он посмотрел на неё тем взглядом, который не терпел лжи. — Я тебя знаю. Ты что-то скрываешь.

Она открыла рот, чтобы снова сказать «ничего», но не смогла. Слёзы, которые она сдерживала, вдруг хлынули из глаз, и она закрыла лицо руками.

— Гермиона, — он встал на колени перед её креслом, убрал её руки от лица. — Что бы ни случилось, мы справимся. Вместе. Ты же знаешь.

— Я боюсь, — прошептала она. — Я так боюсь, Драко.

— Чего?

Она посмотрела на него, и в её глазах была такая уязвимость, какой он не видел даже в самые тяжёлые дни.

— Я беременна, — сказала она, и её голос дрогнул.

Он замер. На его лице отразилось удивление, потом непонимание, а потом…

— Ты… — он не мог вымолвить слово. — Мы…

Она кивнула, не в силах говорить.

А потом он улыбнулся. Так, как она видела всего несколько раз за все годы — открыто, по-детски, беззащитно.

— Гермиона, — он взял её лицо в ладони. — Это же… это же чудо.

— Я боялась, что ты…

— Боялась? — он рассмеялся — тихо, счастливо. — Я счастлив. Я безумно, безумно счастлив.

Она смотрела на него, не веря, и слёзы всё текли по щекам.

— Ты правда не…

— Я люблю тебя, — сказал он, и это было важнее всех слов. — И я люблю нашего ребёнка. И я никуда вас не отпущу. Никогда.

Она уткнулась ему в плечо, и страх, который держал её три дня, наконец отпустил, оставив только радость. Чистую, светлую, всепоглощающую.

— Я тоже люблю, — прошептала она. — Так сильно.

---

Нарцисса поняла раньше, чем ей сказали.

Она приехала в Хогсмид через неделю, с корзиной, полной детских вещей, и Гермиона, открыв дверь, замерла, глядя на кружевные чепчики и крошечные пинетки.

— Я… — начала она.

— Я знаю, — сказала Нарцисса, и её глаза сияли. — Мать всегда знает.

Она вошла в дом, поставила корзину на стол и обняла Гермиону так, как обнимают дочь.

— Я так счастлива за вас, — прошептала она. — Так счастлива.

— Откуда вы… — Драко появился из кабинета и замер, увидев корзину. — Мама?

— Не перебивай, — Нарцисса жестом остановила его. — Я приехала помочь. Гермионе нужен отдых, а не работа в Министерстве и в лавке.

— Я не собираюсь уходить из Министерства, — начала Гермиона.

— Конечно, не собираешься, — Нарцисса улыбнулась. — Но, может быть, возьмёшь отпуск? Хотя бы на время.

Гермиона посмотрела на Драко, потом на свекровь, потом на корзину с крошечными вещами, и внутри неё разлилось такое тепло, что она не смогла отказать.

— Хорошо, — сказала она. — На время.

Драко подошёл, обнял её за плечи, и они стояли так, глядя на вещи, которые ждали маленького человека, который скоро войдёт в их жизнь.

— Ты знала? — спросил он у матери.

— Я догадывалась, — ответила Нарцисса. — Ты стал ещё более внимательным, чем обычно. А она — ещё более рассеянной. И потом, она перестала пить кофе. Это было очевидно.

— Почему ты не сказала? — спросил Драко.

— Это не моя тайна, — ответила Нарцисса, и в её голосе была мудрость, которой она научилась за долгие годы. — Вы должны были сами.

Она уехала вечером, оставив корзину и обещание приехать снова, «когда понадобится помощь».

— Твоя мама — замечательная женщина, — сказала Гермиона, глядя на пинетки, которые держала в руках.

— Я знаю, — ответил Драко. — Мне потребовалось много времени, чтобы это понять.

Она посмотрела на него, улыбнулась и положила пинетку ему в ладонь.

— Держи. Тренируйся.

— В чём?

— В обращении с маленькими вещами, — она усмехнулась. — Они будут повсюду.

---

Гермиона ушла из Министерства в конце осени, когда живот уже нельзя было скрыть под свободными мантиями. Коллеги устроили прощальный обед, подарили гору книг по детской магии и обещали ждать её возвращения.

— Я вернусь, — сказала она, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Мы знаем, — ответила её начальница, молодая ведьма с острым умом и добрым сердцем. — Но пока — наслаждайся. Это время не повторится.

Она наслаждалась. Каждым утром, когда Драко уходил на работу, а она оставалась дома, чтобы выпить чай без кофеина, погладить Крошку и подумать о том, что сегодня испечь. Каждым днём в лавке, где Томас встречал её с неизменным: «Мисс Грейнджер, вам нельзя поднимать тяжести!», а миссис Флауэрс приносила пироги, «чтобы вы не утруждали себя выпечкой». Каждым вечером, когда Драко возвращался, прижимался к её животу и что-то шептал туда, в тепло, где росла их маленькая жизнь.

— Что ты ему говоришь? — спросила она однажды.

— Ему? — Драко поднял голову. — А вдруг это она?

— Тогда что ты ей говоришь?

— Что я её люблю, — он улыбнулся. — Что её мама — самая лучшая женщина в мире. Что её ждёт самый тёплый дом и самый нахальный кот. Что она будет счастлива.

Гермиона смотрела на него, и сердце её переполнялось такой любовью, что не было слов.

— Ты будешь хорошим отцом, — сказала она.

— Я постараюсь, — ответил он. — Я очень постараюсь.

---

Весной, когда снег сошёл и на деревьях появились первые почки, Гермиона сидела на крыльце лавки, греясь в лучах ещё робкого, но уже тёплого солнца. Крошка спал у её ног, свернувшись калачиком, и мурлыкал во сне.

— Ты выглядишь как картина, — сказал Драко, выходя из дома.

— Как счастливая картина, — ответила она, прищурившись от солнца.

Он сел рядом, положил руку ей на живот, и в этот момент — впервые — они почувствовали толчок. Маленький, едва заметный, но такой отчётливый.

— Она… — выдохнул Драко.

— Или он, — улыбнулась Гермиона.

— Она, — твёрдо сказал он, и в его глазах стояли слёзы. — Она нас слышит.

Ребёнок толкнулся снова, и они замерли, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это чудо.

— Здравствуй, малыш, — прошептал Драко, наклоняясь к животу. — Мы тебя ждали. Мы тебя очень ждали.

Гермиона смотрела на него, на их дом, на лавку, на улицу, где проходили соседи, махавшие им рукой, и чувствовала, как внутри неё распускается что-то огромное, светлое, всепоглощающее.

Счастье.

Не то, которое бывает ярким и шумным. А то, которое тихо, спокойно, уверенно входит в твою жизнь и остаётся в ней навсегда. Которое не нужно доказывать, не нужно защищать. Которое просто есть.

Она положила голову ему на плечо, и они сидели так, глядя, как солнце поднимается над Хогсмидом, освещая крыши домов, окна лавки, дорожку, по которой скоро пойдут их дети.

— Драко? — сказала она.

— Ммм?

— Мы сделали это. Мы справились.

Он повернулся, поцеловал её в висок.

— Мы только начинаем, — ответил он. — Но да. Мы справились.

Крошка, проснувшись, потянулся, посмотрел на них с высоты своего кошачьего величия и, решив, что всё в порядке, снова закрыл глаза.

А в доме, где пахло корицей и яблоками, где на полках стояли книги, а на подоконнике — цветы, где каждый уголок был наполнен любовью и теплом, ждала новая жизнь.

Маленькая. Беспомощная. Самая лучшая.

И впереди было только хорошее. Только счастливое. Только — вместе.

---

Конец