НОКС

Глава 1 Конец

Дождь шел с самого вечера.
Он то усиливался, превращая двор Хогвартса в вязкое месиво из грязи, золы и крови, то почти затихал, оставляя после себя лишь тяжелый запах мокрого камня. Сейчас он едва моросил. Крупные капли медленно срывались с полуразрушенных башен, стекали по трещинам древних стен и падали на землю с удивительно тихим звуком. После нескольких часов непрерывной битвы эта тишина казалась неправильной.
Хогвартс никогда не был таким.
За сотни лет он видел войны, пожары, смерти, но всегда оставался живым. Его лестницы разговаривали сами с собой, портреты спорили за рамками, призраки бесконечно бродили по коридорам, а где-то вдалеке обязательно хлопала дверь или раздавался чей-нибудь смех.
Сегодня замок молчал.
Словно вместе с людьми умерло что-то гораздо большее. Гермиона стояла посреди внутреннего двора и никак не могла заставить себя опустить палочку. Пальцы свело судорогой настолько сильно, что рукоять буквально впилась в ладонь. Костяшки побелели. Она почти не чувствовала правую руку. Где-то выше локтя под разорванным рукавом медленно стекала кровь, но боль казалась настолько далекой, что сознание просто перестало ее замечать.
Вокруг лежали люди. Некоторые уже никогда не поднимутся. Некоторые еще дышали. Она видела, как неподалеку двигалась чья-то рука, медленно царапая мокрый камень. Кто-то тихо стонал под грудой обломков. Из разрушенного Большого зала доносился приглушенный плач. Война закончилась всего несколько мгновений назад, но смерть еще продолжала собирать свое.
Гермиона смотрела только вперед. Туда, где лежал Гарри. Она не помнила самого последнего заклинания. Не могла вспомнить, кто именно закричал первым. Все события последних секунд словно растворились в ослепительной зеленой вспышке, после которой мир перестал двигаться.
Он лежал на спине, неестественно спокойно. Темные волосы прилипли ко лбу, лицо казалось непривычно бледным. Очки отлетели на несколько метров в сторону, одно стекло треснуло почти пополам. Бузинная палочка лежала чуть дальше, одиноко поблескивая на мокром камне. Это выглядело неправильно. Не как смерть. Как чей-то нелепый сон.
Гермиона поймала себя на мысли, что все еще ждет. Сейчас Гарри нахмурится, сядет, потянется за очками и с усталой улыбкой скажет что-нибудь вроде: «Кажется, на этот раз было действительно близко».
Он всегда возвращался: после Тайной комнаты, после кладбища, после Министерства, после леса, после всего, что должно было его убить. Гермиона смотрела на неподвижное тело и цеплялась за эту мысль с почти болезненным упрямством, потому что иначе не могла закончиться их история. Не бывает сказок, где герой погибает в самом конце. Дамблдор не мог ошибаться. Снейп не мог умереть зря. Добби, Фред, Люпин, Тонкс, Сириус, родители Гарри, все они не могли пройти через смерть только ради того, чтобы Волдеморт остался стоять посреди двора живым. Мир обязан был сейчас исправиться. Просто обязан. Но мир не исправлялся.
Первым пошевелился Рон. Он шел к Гарри медленно, почти не сгибая левую ногу, и каждый шаг давался ему с трудом. Лицо было перепачкано копотью и кровью, одна сторона мантии обгорела, левая кисть безвольно висела вдоль тела, но он будто не чувствовал ни ран, ни холода, ни дождя. Все в нем было обращено к фигуре на мокрых камнях. Опустившись рядом на колени, он несколько секунд молчал, так неподвижно, что Гермионе показалось, будто он тоже перестал дышать. Потом Рон осторожно протянул руку и коснулся плеча Гарри, совсем легко, почти бережно, словно боялся разбудить человека, который слишком крепко уснул.
- Гарри... - тихо сказал он.
Ответа не было. Рон слабо улыбнулся, устало и виновато, как улыбаются тому, кто вот-вот откроет глаза и прекратит эту нелепую, жестокую шутку.
- Хватит. Поднимайся.
Он слегка потряс Гарри за плечо. Тело безвольно качнулось и снова застыло. Улыбка медленно исчезла с лица Рона. Он сглотнул, облизнул пересохшие губы и повторил уже громче:
- Гарри.
Снова ничего. Тогда он потряс его сильнее.
- Гарри!
Собственный голос Рона эхом ударился о полуразрушенные стены и растворился в тишине. Только теперь Гермиона поняла, что вокруг больше никто не разговаривает. Все смотрели на них: защитники Хогвартса, Пожиратели смерти, великаны, оборотни, люди, чудовища, победители и побежденные. Сотни взглядов были прикованы к рыжему парню, который отчаянно пытался разбудить своего лучшего друга.
Рон не видел никого. Он схватил Гарри обеими руками за плечи и резко потянул к себе, но тело оказалось тяжелым, безвольным, чужим. Голова Гарри бессильно запрокинулась назад, и именно тогда на лице Рона что-то изменилось. Не было крика, не было слез, не было красивого отчаяния, каким его описывают в книгах. Просто из него исчезла последняя надежда. Он медленно опустил Гарри обратно на мокрые камни, наклонился так близко, что почти коснулся лбом его лба, и едва слышно произнес:
- Ты обещал...
Гермиона закрыла глаза. Эти два слова ударили сильнее любого заклинания, потому что Гарри действительно обещал. Не вслух, не торжественно, без клятв и громких фраз, но всей своей жизнью он обещал им, что однажды все закончится, что они вернутся, что смогут снова сидеть в гостиной Гриффиндора, спорить из-за домашнего задания, смеяться над глупостями и жить так, словно война не отняла у них почти все. Теперь вместе с Гарри умерло и это обещание.
Гермиона не сразу поняла, что плачет. Слезы текли сами собой, смешиваясь с дождевой водой, но не приносили ни облегчения, ни ощущения, что боль наконец нашла выход. Все происходило слишком быстро и одновременно слишком медленно. Сознание продолжало отчаянно искать ошибку, за которую можно было бы ухватиться, однако вокруг не осталось ничего, что позволило бы усомниться в случившемся.
Она осторожно опустилась рядом с Роном. Колени болезненно ударились о холодный камень, но она почти не почувствовала этого. Рука сама потянулась к Гарри, словно память жила отдельно от разума. Гермиона убрала с его лба мокрую прядь волос и коснулась щеки. Кожа уже теряла тепло. Она резко отдернула ладонь.
Нет.
Наверное, ей показалось. Пальцы сами были ледяными от дождя. Она снова прикоснулась к нему, уже медленнее, словно заранее знала, что сейчас почувствует. Настоящий холод. Не тот, который появляется после долгого пребывания под дождем, а тот, что приходит только тогда, когда жизнь уже ушла. В этот момент внутри нее что-то окончательно сломалось.
Гарри умер.
Эта мысль больше не требовала доказательств. Она не сопровождалась криком или вспышкой отчаяния. Просто возникла внутри, тяжелая и неподвижная, словно существовала там всегда и лишь ждала, когда Гермиона перестанет от нее прятаться.
Она посмотрела на Рона. Он все еще не отпускал плечо Гарри, будто боялся, что стоит убрать руку, и между ними останется расстояние, которое уже невозможно будет преодолеть. Его взгляд был прикован к лицу друга, но казалось, он ничего не видел. Перед ним больше не было ни двора Хогвартса, ни развалин, ни сотен людей вокруг. Остался только мальчишка, с которым одиннадцать лет назад они вместе сели в поезд на платформе девять и три четверти.
Гермиона вдруг вспомнила тот день с пугающей ясностью. Она увидела старое купе, коробку шоколадных лягушек, рассыпанные по сиденью сладости и Гарри, который с таким неподдельным восторгом смотрел на волшебный мир, будто не мог поверить, что наконец оказался дома. Воспоминание вспыхнуло и исчезло так же внезапно, оставив после себя только ощущение пустоты.
Дом больше не существовал. Хогвартс, который столько лет был для них убежищем, превратился в братскую могилу.
Где-то неподалеку кто-то громко всхлипнул. Затем послышался еще один плач. Словно смерть Гарри стала последней нитью, удерживающий людей от окончательного отчаяния. Защитники замка медленно опускали палочки. Некоторые просто садились прямо на мокрые камни рядом с телами друзей, не обращая внимания на дождь. Кто-то закрывал лицо руками. Кто-то смотрел перед собой с таким выражением, будто больше не понимал, зачем ему жить.
Профессор Макгонагалл стояла в нескольких метрах от них. Ее изумрудная мантия была разорвана, серебристые волосы выбились из строгого пучка и прилипли к вискам. За все годы Гермиона ни разу не видела ее такой. Казалось, директор Хогвартса постарела сразу на несколько десятилетий. Она продолжала сжимать палочку, но рука медленно опускалась все ниже, словно даже в ней не осталось сил сопротивляться очевидному.
Невилл стоял неподалеку, тяжело дыша после боя. По его лицу стекала кровь из глубокой раны над бровью, но он не пытался ее остановить. Он смотрел на Гарри с таким выражением, будто вместе с другом потерял не только последнего союзника, но и самого себя. Джинни застыла в нескольких шагах, не решаясь приблизиться. Она не плакала. Ее глаза были широко раскрыты, а лицо сделалось пугающе спокойным, словно сознание еще не позволило ей понять, что произошло.
Именно тогда Гермиона впервые почувствовала не горе.
А страх. Не за себя, не за Рона. Страх перед тем, что будет дальше. Потому что война действительно закончилась.
И… они проиграли.
Детский крик прорезал тишину так неожиданно, что Гермиона вздрогнула всем телом. Он донесся от северной стены, где во время последних минут битвы обрушилась галерея. Среди груды расколотых плит мелькнул желтый пуффендуйский шарф, а затем показалась тонкая детская рука, отчаянно пытавшаяся выбраться из-под завала. Девочка была еще жива.
Гермиона сорвалась с места прежде, чем успела подумать. За годы войны она слишком привыкла бежать туда, где нужна была помощь. Это стало чем-то большим, чем привычка, почти инстинктом, который оказался сильнее страха, сильнее горя и даже сильнее осознания того, что несколько секунд назад они потеряли Гарри. Она не успела сделать и нескольких шагов. Путь ей преградили сразу трое Пожирателей смерти.
Они появились словно из ниоткуда, занимая проход между ней и завалом. Один из них был ранен в плечо и с трудом удерживал палочку в дрожащей руке, второй держал наготове заклинание, а третий молча шагнул вперед, не позволяя Гермионе пройти дальше. Их лица скрывали серебристые маски, одинаковые настолько, что различить людей под ними было невозможно. Гермиона подняла палочку.
- Там ребенок.
Никто не ответил. Из-под обломков снова донесся плач, на этот раз совсем тихий, захлебывающийся. Девочка пыталась пошевелиться, но тяжелая каменная плита придавила ей ноги. Гермиона видела, как маленькие пальцы бессильно скользят по мокрому камню, не находя опоры. Она уже открыла рот, чтобы произнести заклинание, когда кто-то резко схватил ее за плечо и оттолкнул назад.
Рон.
Он оказался перед ней так быстро, что она даже не заметила, когда успел подняться с колен. Несколько мгновений назад он неподвижно сидел рядом с телом Гарри, а теперь заслонил Гермиону собой, крепко сжимая палочку в здоровой руке. Его лицо изменилось до неузнаваемости. Оно было бледным, перепачканным кровью и дождевой водой, но страшнее всего были глаза. Гермиона никогда прежде не видела в них такой пустой, выжженной ярости.
- Не подходите к ней, - хрипло произнес он.
Пожиратели не двинулись с места. Рон не стал ждать.
Первое заклинание сорвалось с его палочки почти одновременно с последним словом. За ним последовало второе, затем третье. Лучи вспарывали влажный воздух один за другим, заставляя Пожирателей отступать. Они отвечали, закрывались защитными чарами, отбрасывали летящие в них проклятия, и уже через несколько секунд вокруг снова вспыхнул бой, будто короткое оцепенение последних минут никогда не существовало.
Гермиона почти сразу присоединилась к Рону. Она больше не думала о смерти, поражении или страхе. Осталось только одно желание: прорваться к ребенку, который все еще был жив. Красные и золотые вспышки заклинаний освещали развалины, дробили остатки колонн, выбивали искры из мокрого камня. Где-то совсем рядом раздался новый крик, затем еще один, и словно этого только и ждали остальные защитники Хогвартса. Один за другим они снова поднимали палочки. Кто-то бросался прикрывать товарищей, кто-то вытаскивал раненых, кто-то вновь вступал в бой с Пожирателями смерти. На несколько коротких минут казалось, что война отказалась признать собственный конец. Все произошло почти одновременно.
Заклинания вновь разорвали воздух, и оцепенение, охватившее двор после смерти Гарри, исчезло так же внезапно, как появилось. Защитники Хогвартса будто одновременно вспомнили, что еще живы. Над развалинами вновь вспыхнули красные и зеленые лучи. Кто-то выкрикивал заклинания до хрипоты, кто-то тащил раненых за обрушенные стены, пытаясь укрыть их от нового шквала атак. Несколько человек бросились к лежавшим на земле друзьям, надеясь, что кого-то еще можно спасти.
Гермиона почти не видела происходящего вокруг. Она держалась рядом с Роном, машинально отражая летевшие в них проклятия. Каждый раз, когда один из Пожирателей пытался обойти их с фланга, Рон оказывался между ним и Гермионой раньше, чем она успевала это заметить. Он сражался яростно, почти безрассудно, не думая о защите и не пытаясь экономить силы. Казалось, после смерти Гарри в нем исчезло последнее чувство самосохранения.
Невилл тоже снова оказался в гуще боя. Еще несколько мгновений назад он стоял неподвижно, не в силах отвести взгляд от тела друга, но теперь словно заставил себя вернуться к реальности. Он помог подняться раненому аврору, коротко бросил ему что-то, чего Гермиона не расслышала, а затем развернулся к остальным защитникам.
- Не дайте им пройти! Держите строй!
Его голос прозвучал неожиданно твердо. Несколько человек инстинктивно подчинились. Остатки защитников начали медленно смыкаться вокруг внутреннего двора. Их было уже совсем немного. Многие были ранены, некоторые едва держались на ногах, но привычка сражаться плечом к плечу оказалась сильнее отчаяния. На противоположной стороне двора Пожиратели смерти тоже постепенно перестраивались. Теперь они действовали гораздо увереннее. Если еще минуту назад в их рядах чувствовалась растерянность после неожиданно закончившейся битвы, то теперь преимущество было слишком очевидным. Они медленно теснили защитников, шаг за шагом сокращая расстояние, не позволяя им ни прорваться к раненым, ни отступить к замку.
Гермиона вдруг вспомнила о девочке. Она резко повернулась к завалу. Желтый шарф все еще был виден между расколотыми плитами. Девочка больше не кричала. Она лишь тихо плакала, слишком измученная, чтобы звать на помощь. Гермиона уже собиралась снова броситься к ней, когда прямо над двором прогремело заклинание такой силы, что воздух вокруг будто вздрогнул. Ослепительно-зеленая вспышка прорезала воздух совсем рядом, и Гермиона едва успела пригнуться. Заклинание ударило в группу защитников у разрушенной стены. Кто-то закричал. Гермиона обернулась слишком поздно. Один из авроров, тот самый, которому помогал Невилл, рухнул на колени, словно его просто выключили. Его палочка выпала из руки и покатилась по камням.
- Доулиш! - крикнул кто-то позади.
Рядом с ним девушка в мантии Пуффендуя - Ханна Аббот попыталась его подхватить, но в следующий миг зеленый луч ударил ей в грудь, отбросив назад. Она ударилась о камень и больше не поднялась.
- Нет! - вырвалось у Невилла.
Он бросился вперед, но сразу же оказался под шквалом заклинаний. Ему пришлось отступить, прикрываясь щитом, который трещал под ударами. С другой стороны двора раздался глухой взрыв. Часть стены обрушилась, и вместе с ней вниз полетели двое защитников - Дин Томас и Ли Джордан. Дин попытался зацепиться за выступ, но пальцы соскользнули по мокрому камню. Его крик оборвался, когда он исчез в облаке пыли. Ли исчез следом, не успев даже вскрикнуть. Рон резко дернул Гермиону за руку, утягивая ее в сторону.
- Смотри!
Она едва успела поднять палочку, чтобы отразить проклятие, летевшее прямо в них. Луч ударился о ее щит и разлетелся искрами, но следующий уже шел следом. Рон отбил его, шагнув вперед. Слишком далеко. Пожиратель смерти, стоявший напротив, воспользовался этим мгновением. Зеленый луч вырвался из его палочки почти беззвучно. Гермиона закричала, но Рон успел повернуться. Заклинание прошло в нескольких дюймах от его плеча и ударило в стоявшего позади него мужчину - профессора Флитвика. Он даже не вскрикнул. Просто осел на землю, как будто у него внезапно исчезли силы. Рон замер на долю секунды. Этого хватило. Еще одно проклятие ударило его в бок, отбросив назад. Он рухнул на колени, стиснув зубы, но тут же попытался подняться.
- Я в порядке! - прохрипел он, не глядя на Гермиону.
Но она видела, как он держится за рану и как его руки дрожат. Вокруг них бой становился все более беспорядочным. Защитники теряли позиции. Кто-то пытался отступить к замку, но Пожиратели смерти уже перекрывали пути отхода. Крики раненых смешивались с треском заклинаний и грохотом рушащихся камней. Гермиона снова посмотрела на завал - желтый шарф все еще был там. Но теперь рядом с ним лежало еще одно неподвижное тело - Колин Криви. И девочка больше не плакала. Гермиона так и не узнала, жива ли девочка.
Ей показалось, что желтый шарф едва заметно дрогнул под грудой камней, но в следующую секунду между ними снова выросла стена из заклинаний. Воздух наполнился дымом и каменной пылью. От непрерывных вспышек начинало рябить в глазах, а запах крови смешался с запахом раскаленного камня и горелой ткани. Она почти перестала понимать, сколько времени прошло. Минуты растягивались, теряя всякий смысл. Они с Роном отступали шаг за шагом, даже не замечая этого. Сначала к разрушенному фонтану, затем к остаткам колоннады, потом еще дальше, пока Гермиона вдруг не осознала, что место, где лежал Гарри, осталось далеко позади. Эта мысль ударила по ней неожиданно сильно. Она резко обернулась. Тело Гарри больше не было видно за плотной стеной людей, заклинаний и поднимающейся пыли.
- Рон!..
Он понял ее без объяснений. Они почти одновременно попытались прорваться обратно, но перед ними уже сомкнулся строй Пожирателей смерти. Их было слишком много. Они двигались спокойно, почти без суеты, постепенно сжимая кольцо вокруг оставшихся защитников. Теперь они не преследовали отдельных людей. Они просто отрезали пути отхода.
- Назад! Не дайте себя окружить! - крикнул кто-то справа.
Кажется, это был Кингсли. Голос прозвучал глухо, словно издалека. Гермиона попыталась разглядеть его среди хаоса, но увидела лишь мелькнувшую темную мантию и яркую вспышку защитного купола, который почти сразу рассыпался под градом заклинаний.
Рядом тяжело дышал Рон. Он уже заметно хромал. На рукаве его мантии быстро расползалось темное пятно, дождь не успевал смывать кровь, и ткань липла к руке. Он упрямо молчал, хотя Гермиона понимала: каждое движение причиняет ему боль. Впереди снова показался Невилл. Он стоял на небольшом возвышении из обломков, и Гермиона вдруг с удивлением поняла, что все вокруг невольно начинают смотреть именно на него. Не потому, что он был сильнее остальных. Просто Гарри больше не было. Невилл тяжело держался на ногах, переводя взгляд с одного лица на другое. Он видел усталость, страх, кровь на мантиях, тела друзей, лежавшие между расколотыми плитами. Видел, как один за другим защитники невольно делают шаг назад. И тогда он сорванным, почти охрипшим голосом крикнул:
- Не смейте отступать!
Никто не ответил.
- Слышите меня?! Не смейте!
Он поднял палочку выше, словно хотел, чтобы его увидели все.
- Пока мы стоим, Хогвартс еще не пал!
На мгновение Гермионе показалось, что эти слова действительно способны что-то изменить. Несколько человек снова подняли палочки. Кто-то шагнул вперед. Даже Рон выпрямился, крепче сжимая древко своей палочки. Именно в этот миг над двором разнесся спокойный, негромкий голос. Он не был похож на крик, не пытался перекрыть шум битвы. Но его услышал каждый.
- Достаточно.
Голос прозвучал негромко, однако его услышали все. Он не перекрывал шум битвы, не заставлял стены дрожать и не напоминал театральный окрик победителя. Просто в какой-то момент заклинания начали стихать сами собой. Сначала замолчали Пожиратели смерти, один за другим опуская палочки и поворачиваясь к широкой лестнице, ведущей в замок. Затем начали останавливаться защитники Хогвартса. Даже те, кто продолжал сражаться, постепенно замечали происходящее вокруг и невольно опускали руки.
На верхней площадке лестницы стоял Волдеморт.
Дождь медленно стекал по его мантии, смешиваясь с кровью и пеплом. Следы битвы были заметны и на нем: порванный рукав, глубокая царапина на шее, обгоревший край одежды. Впервые Гермиона увидела его не бесплотным воплощением зла, а человеком, который тоже оказался способен истекать кровью. Только это уже ничего не меняло. Несмотря на раны, он выглядел так, словно окружающий хаос его совершенно не касался. Его взгляд неторопливо скользил по двору, отмечая разрушенные стены, тела погибших, раненых, которые еще пытались подняться, и тех, кто продолжал судорожно сжимать палочки, не желая принимать очевидное. Рон не принадлежал к числу этих людей.
Для него война закончилась в ту секунду, когда Гарри перестал дышать. Все, что произошло потом, перестало иметь значение. Гермиона почувствовала, как он напрягся рядом с ней, и успела лишь повернуть голову, когда он уже сорвался с места. Она окликнула его, но собственный голос утонул в шуме дождя. Рон бежал прямо к лестнице, не разбирая дороги. Он не пытался укрыться, не искал выгодной позиции и даже не думал защищаться. Заклинания срывались с его палочки почти непрерывно, одно за другим. Они разбивали каменные ступени, выбивали осколки из колонн, вспарывали влажный воздух, но ни одно не достигало цели.
- Ты убил его!..
В этом крике не осталось ничего человеческого. Только боль, слишком долго растущая внутри. Волдеморт дождался, пока расстояние между ними сократится до нескольких метров. Затем он медленно поднял палочку. Гермиона даже не смогла различить, какое заклинание он произнес. Ей показалось, что он едва заметно шевельнул кистью, и этого оказалось достаточно. Рон резко остановился, словно на полном ходу врезался в невидимую каменную стену. Его отбросило назад с такой силой, что он перелетел через обломки разрушенной колонны и тяжело рухнул на мокрые плиты двора.
Гермиона бросилась к нему, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Рон был жив. Он пытался подняться, кашляя и хватая ртом воздух, но каждое движение давалось ему с таким трудом, словно у него были переломаны все кости. Лишь убедившись, что он дышит, Гермиона подняла голову.
Волдеморт по-прежнему стоял на том же месте. Можно было подумать, что за последние несколько секунд он вообще не двигался.
- Глупо, - произнес он спокойно, глядя не столько на Рона, сколько на всех, кто еще держал в руках палочки. - Но вполне ожидаемо.
Несколько долгих секунд никто не осмеливался пошевелиться.
Гермиона помогла Рону подняться. Он тяжело опирался на нее, но стоило ей попытаться забрать у него палочку, как он резко мотнул головой.
— Нет.
Голос прозвучал тихо, почти сорвано.
— Пока нет.
Она не стала спорить. Пальцы Рона так крепко сжимали палочку, что костяшки побелели, а по запястью продолжала стекать кровь. Он не сводил глаз с Волдеморта, будто ждал еще одной возможности броситься вперед, даже понимая, что следующей уже не будет.
Волдеморт молча наблюдал за ними. Его взгляд медленно переходил от одного лица к другому, задерживаясь на каждом всего на мгновение. Казалось, он не искал врагов. Он запоминал тех, кто пережил эту ночь.
Гермиона вдруг поймала себя на странной мысли. Все эти годы она представляла себе победу Волдеморта совершенно иначе. В ее воображении он должен был смеяться, наслаждаться чужим страхом, упиваться собственной властью. Вместо этого перед ней стоял человек, который выглядел почти бесстрастным. От этого становилось гораздо страшнее. Безумец способен уничтожить мир в приступе ярости. Но тот, кто сохраняет спокойствие после такой победы, способен превратить разрушение в новый порядок.
Позади него уже начали собираться Пожиратели смерти. Беллатриса стояла чуть поодаль, тяжело дыша после боя. На ее лице играла болезненная улыбка, однако она молчала, не позволяя себе нарушить тишину раньше своего повелителя. Люциус Малфой выглядел изможденным. Его дорогая мантия была разорвана, длинные светлые волосы намокли и прилипли к лицу. Он держался прямо, но в его осанке больше не чувствовалось прежнего высокомерия. Остальные постепенно занимали места за спиной Волдеморта, словно заранее знали, где каждому из них следует стоять.
Только теперь Гермиона заметила, насколько тихо стало вокруг.
Крики стихли.
Заклинания больше не вспарывали воздух.
Даже раненые, еще несколько мгновений назад стонавшие среди обломков, теперь старались не издавать ни звука. Над двором снова остался только дождь, негромко стучавший по разбитым плитам, да тяжелое дыхание десятков людей, ожидавших, что произойдет дальше. Волдеморт позволил этой тишине продлиться достаточно долго, чтобы она стала почти невыносимой. Лишь после этого он заговорил.
- Семнадцать лет назад, - произнес он спокойно, и его голос без труда достиг самых дальних уголков двора, - многие из вас поверили, что способны изменить ход истории. Вы доверились человеку, который убедил вас, будто любовь сильнее силы, милосердие сильнее страха, а жертва способна победить смерть.
Он перевел взгляд на тело Гарри, которое теперь снова было хорошо видно с лестницы.
- Сегодня вы получили ответ.
Никто не произнес ни слова.
- Ваш герой мертв. Ваш директор мертв. Ваш Орден разрушен. Министерство падет до рассвета. К утру в Британии не останется ни одной силы, способной мне противостоять.
Гермиона почувствовала, как Рон снова напрягся рядом с ней. Она незаметно положила руку ему на предплечье, понимая, что еще одна попытка броситься вперед закончится точно так же, как предыдущая.
Волдеморт выдержал короткую паузу.
- Вы можете умереть здесь. Все до единого. Это не потребует от меня почти никаких усилий.
Он произнес эти слова без угрозы, почти равнодушно, словно говорил о чем-то настолько очевидном, что не видел смысла повышать голос.
- Или можете пережить эту ночь.
По рядам защитников пробежал едва уловимый ропот. Кто-то неверяще поднял голову. Кто-то, наоборот, опустил взгляд, будто сама возможность выбора казалась оскорблением. Волдеморт заметил это. И едва заметно улыбнулся.
Улыбка исчезла почти сразу, словно ее и не было. Волдеморт медленно спустился еще на несколько ступеней. Он больше не возвышался над всеми, но это почему-то не делало его ближе. Напротив, с каждым шагом напряжение во дворе становилось почти невыносимым. Никто не осмеливался заговорить. Даже Беллатриса, которая обычно не могла удержаться от торжествующего смеха, стояла неподвижно, внимательно наблюдая за каждым движением своего повелителя.
- Многие из вас, - продолжил он, останавливаясь на середине лестницы, - до сих пор убеждены, что сражались за свободу. Это слово так часто повторял Дамблдор, что вы перестали задумываться, что оно означает. Свобода для грязнокровок. Свобода для предателей крови. Свобода для тех, кто годами разрушал магический мир, называя это равенством.
Он говорил спокойно, без привычной ненависти, и именно поэтому каждое слово звучало еще тяжелее. Это была не речь человека, охваченного яростью. Это была речь победителя, который больше никого не собирался убеждать. Он просто объявлял миру новые правила.
- Посмотрите вокруг.
Его голос стал тише.
- Вот цена вашей свободы.
Гермиона невольно опустила взгляд. Мокрые камни были почти не видны под телами погибших. Разбитые палочки, обрывки мантий, осколки камня и темные пятна крови сливались в одну страшную картину. Она снова увидела Флитвика, лежавшего неподвижно у основания колонны, заметила руку Дина, торчащую из-под обрушившейся кладки, и невольно поискала глазами место, где остался Гарри.
Волдеморт не дал никому времени опомниться.
- Я не стану уничтожать Британию. Напротив. Я собираюсь вернуть ей величие, которое она утратила много лет назад. Школа продолжит существовать. Министерство продолжит работать. Магические семьи сохранят свои дома. Дети будут учиться. Мир не закончится.
Он сделал короткую паузу.
- Закончится лишь та ложь, на которой он существовал.
Эти слова вызвали гораздо больший ужас, чем любая угроза. Гермиона вдруг поняла, что именно делает Волдеморт. Он не праздновал победу. Он объявлял начало новой эпохи. Для него война уже осталась позади. Все происходившее этой ночью было лишь последним препятствием на пути к власти, которой он собирался пользоваться долгие годы. Рядом кто-то тихо всхлипнул. Гермиона не сразу поняла, что это Джинни. Та стояла неподвижно, не сводя глаз с тела Гарри. Ее лицо было совершенно белым, а губы дрожали так сильно, что она не могла их сомкнуть. Казалось, она вообще не слышала речи Волдеморта. Для нее существовал только человек, которого она потеряла несколько минут назад. Это заметил и Волдеморт. Его взгляд на мгновение остановился на Джинни, затем скользнул дальше, будто она уже перестала представлять для него какой-либо интерес.
- Я дам вам одну возможность, - произнес он после долгой паузы. - Только одну. Те, кто сейчас добровольно сложит палочки, останутся живы. Они станут свидетелями рождения нового мира. Те же, кто решит умереть вместе со своими убеждениями...
Он не закончил фразу.
- Хватит, Том. - впервые за долгие годы кто-то осмелился назвать его настоящим именем.
Голос прозвучал негромко, но в наступившей тишине оказался почти оглушительным. Все взгляды одновременно обратились к профессору Макгонагалл. Она медленно вышла вперед, не обращая внимания ни на десятки палочек, направленных в ее сторону, ни на лужи крови под ногами. Ее мантия была изорвана, серебристые волосы окончательно выбились из строгого пучка, а по виску тонкой струйкой стекала кровь. Она выглядела смертельно уставшей, но держалась с тем же достоинством, с каким когда-то входила в Большой зал в начале каждого учебного года. Остановившись в нескольких шагах перед Волдемортом, она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.
- Тебе всегда нравилось произносить речи над теми, кто не может вам ответить.
Во дворе стало так тихо, что Гермиона услышала, как где-то среди развалин продолжает капать вода.
Беллатриса резко вскинула палочку.
- Как ты смеешь...
Волдеморт едва заметно поднял руку. Беллатриса мгновенно замолчала. Макгонагалл даже не взглянула в ее сторону.
- Сорок два года я преподавала детям трансфигурацию и ответственность за собственные поступки, - спокойно продолжила она. - За все это время я усвоила одну простую истину. Власть, добытая страхом, держится ровно до тех пор, пока люди боятся. В тот день, когда страх исчезает, исчезает и такая власть.
Волдеморт слушал ее, едва сдерживая раздражение; пальцы его нервно сжались на палочке, губы дернулись, словно он уже собирался оборвать ее на полуслове, но, заметно усилием воли, он заставил себя молчать и позволил ей договорить.
- Ты победил сегодня, Том. Но не смей убеждать себя, что этим ты заслужил право переписать саму природу добра и зла. История переживет и тебя. И когда-нибудь твои последователи будут стыдиться того, что сегодня называют своей победой.
По рядам Пожирателей пробежало заметное движение. Некоторые непроизвольно переглянулись. Другие крепче сжали палочки, ожидая неминуемой расправы.
Гермиона не могла отвести взгляд от своей профессора.Впервые за весь вечер ей показалось, что перед Волдемортом стоит не пожилая ведьма, измученная многочасовой битвой, а сам Хогвартс. Израненный, теряющий последних защитников, но все еще не готовый склонить голову.
Макгонагалл не отвела взгляда. Она стояла перед Волдемортом с той же прямой спиной, с какой десятки лет входила в Большой зал каждый новый учебный год, встречая новых учеников. Дождь медленно стекал по ее лицу, смешиваясь с кровью, волосы окончательно выбились из строгого пучка, мантия была разорвана в нескольких местах, но сейчас в ней оставалось столько достоинства, что даже Пожиратели смерти невольно молчали.
Когда она заговорила снова, голос ее звучал спокойно, почти мягко.
- Посмотри на них, Том.
Она не обернулась. Ей не нужно было смотреть на тех, кто стоял позади. За сорок два года работы в Хогвартсе она знала своих учеников лучше, чем многие родители знали собственных детей.
- Они ранены. Они напуганы. Многие из них сегодня потеряли родителей, братьев, сестер, друзей. Некоторые из них еще дети. Но никто из них не пришел сюда ради славы, власти или бессмертия. Они пришли защищать свой дом.
Гермиона почувствовала, как что-то болезненно сжалось у нее в груди. Только теперь она поняла, что Макгонагалл больше не разговаривает с Волдемортом. Она обращалась к ним, к своим ученикам. В последний раз.
- Если кому-то из вас суждено пережить эту ночь, не позволяйте сегодняшнему дню убедить вас в том, что добро было ошибкой. Не позволяйте страху переписать вашу память. Не позволяйте никому заставить вас поверить, будто те, кто сегодня погиб рядом с вами, умерли напрасно.
Во дворе не осталось ни одного человека, который не слушал бы ее, даже Беллатриса перестала улыбаться, даже Пожиратели смерти, еще недавно выкрикивавшие проклятия, теперь молчали. Макгонагалл медленно перевела взгляд на лежавшее неподалеку тело Гарри. На одно короткое мгновение ее голос дрогнул, но она почти сразу справилась с собой.
- Сегодня мы потеряли одного из самых храбрых людей, которых когда-либо знал этот замок. Мы потеряли наших друзей. Наших детей. Наших учителей. Но пока хоть кто-то из нас помнит, ради чего они умерли, Волдеморт никогда не сможет отнять у нас самое главное.
Гермиона почувствовала, как по щекам снова потекли слезы. Она больше не пыталась их сдерживать. Рядом тяжело дышал Рон, не сводивший глаз с профессора. Джинни беззвучно плакала, закрыв рот ладонью. Невилл стоял неподвижно, опустив голову, и Гермионе показалось, что за эту ночь он стал старше на много лет. Макгонагалл сделала еще один шаг вперед.
- Вы можете убить нас, Том. Можете разрушить Хогвартс. Можете превратить нашу жизнь в страх. Но есть одна вещь, которой вы никогда не поймете.
Она выдержала короткую паузу.
- Любовь не проигрывает в тот день, когда умирает тот, кого любят. Она продолжает жить в тех, кто остается.
Во дворе воцарилась такая тишина, что было слышно, как дождевые капли падают с обломков башни на разбитые каменные плиты. Гермиона не сводила глаз с Волдеморта. И впервые за весь вечер ей стало страшно не за себя, а страшно за Макгонагалл.Потому что она вдруг поняла: это не спор.
Это прощание.
Волдеморт не перебивал ее. Он дождался, пока последние слова Макгонагалл растворятся под шумом дождя, и только после этого медленно спустился еще на несколько ступеней. Его взгляд неторопливо скользнул по внутреннему двору, задерживаясь на каждом, кто еще оставался на ногах. Казалось, он безошибочно запоминал лица людей, которые осмелились выступить против него. На мгновение его красные глаза остановились на Гермионе, затем на Роне, державшемся из последних сил, на Невилле, не выпустившем палочку даже теперь, и наконец снова вернулись к Макгонагалл.
Рон дернулся вперед так резко, что Гермиона едва успела схватить его за рукав. В ту же секунду Невилл оказался рядом и крепко удержал его за плечо.
- Нет, - тихо сказал он, не сводя глаз с профессора. - Не лишай ее этого.
Рон тяжело дышал, пытаясь вырваться. На мгновение Гермионе показалось, что он все равно бросится вперед, но потом он увидел Макгонагалл. Она стояла совершенно неподвижно. Не пряталась за поднятой палочкой. Не искала пути к отступлению. Не просила о пощаде. Она просто расправила плечи и смотрела Волдеморту прямо в лицо с тем спокойным достоинством, которое Гермиона помнила с первого дня своего обучения. Именно так профессор Макгонагалл входила в Большой зал. Именно так встречала испуганных первокурсников. Именно так защищала Хогвартс этой ночью. Даже сейчас она оставалась его директором. Волдеморт остановился всего в нескольких шагах от нее. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Ни один не отвел взгляда. Потом Волдеморт едва заметно склонил голову, словно признавая, что перед ним стоит противник, который, несмотря на поражение, сохранил то, чего не смогла отнять даже смерть.
- Вы закончили?
Макгонагалл ничего не ответила. Она лишь крепче сжала палочку.
Волдеморт поднял свою.
- Авада Кедавра.
Зеленая вспышка прорезала дождь и ударила Макгонагалл в грудь.
Гермиона потом еще долгие годы будет пытаться вспомнить, что почувствовала в ту секунду, и всякий раз поймет, что не может подобрать подходящего слова. Это не было ни страхом, ни ужасом, ни отчаянием. Скорее ощущением, будто кто-то вдруг вырвал из мира не человека, а один из законов, по которым этот мир существовал. Некоторые люди настолько прочно вплетаются в ткань нашей жизни, что мы перестаем воспринимать их как смертных. Мы не думаем, что однажды может перестать светить солнце, что Хогвартс однажды исчезнет с берегов Черного озера или что профессор Макгонагалл однажды перестанет существовать. Такие вещи просто не приходят в голову. Они кажутся невозможными. Именно поэтому Гермиона не сразу поняла, что произошло. Макгонагалл продолжала стоять.
Дождь все так же ложился на ее плечи. Ветер по-прежнему едва заметно шевелил край изумрудной мантии. Лицо оставалось удивительно спокойным, почти величественным. На одно безумное мгновение Гермионе показалось, что заклинание не подействовало. Что Волдеморт ошибся. Что сейчас профессор привычным движением поправит выбившуюся прядь седых волос, холодно посмотрит на него поверх очков и скажет что-нибудь настолько спокойное, что весь этот кошмар наконец закончится.
Но потом из ее руки выскользнула палочка. Она падала долго. Нелепо долго.
Ударилась о ступеньку, подпрыгнула, снова ударилась, покатилась вниз, звеня о мокрый камень. Этот звук эхом разнесся по внутреннему двору, и Гермиона вдруг вспомнила совсем другой день. Первый курс. Профессор Макгонагалл уверенным движением взмахивает палочкой, превращая учительский стол в живую свинью. Весь класс ахает от восторга. Рон забывает закрыть рот. Гарри улыбается так широко, словно не может поверить, что магия действительно существует. Тогда казалось, что профессор Макгонагалл умеет абсолютно все. Что нет заклинания, которого она не знает. Нет опасности, с которой она не справится. Нет силы, способной заставить ее опустить палочку. Теперь эта палочка лежала на мокрых ступенях. Одна. Без хозяйки. Макгонагалл медленно качнулась вперед. Не так падают люди, которых убили.
Так рушатся старые деревья. Медленно, почти величественно, словно до самого последнего мгновения продолжают сопротивляться собственной тяжести. Гермиона не помнила, когда начала бежать. Она лишь увидела, как профессор теряет равновесие, и все внутри нее с отчаянной, детской наивностью закричало, что нужно успеть. Подхватить. Не дать ей удариться. Сделать хоть что-нибудь. Как будто если удержать тело, то смерть тоже можно будет удержать.
Она не успела. Макгонагалл упала на холодный камень лестницы.
Глухой звук, с которым ее тело коснулось ступеней, оказался почти не слышен. Его заглушил дождь. Но именно после него Гермиона поняла то, чего до этой секунды отчаянно отказывалась понимать. Больше никто никогда не встретит новых первокурсников словами: «Добро пожаловать в Хогвартс».
И от этой мысли стало больнее, чем от самой смерти.
Гермиона опустилась рядом с Макгонагалл раньше, чем успела понять, как оказалась у подножия лестницы. Колени больно ударились о мокрый камень, ладони скользнули по воде, смешанной с кровью и известковой пылью, но она ничего не чувствовала. Перед ней лежала женщина, которая семь лет была для нее воплощением самого Хогвартса, и разум отчаянно отказывался принимать очевидное.
- Профессор...
За долгие месяцы войны она слишком часто видела смерть. Видела тела людей, которых любила. Видела Фреда, лежавшего среди обломков замка. Видела Люпина и Тонкс, которых смерть настигла почти одновременно. Видела Добби, умершего у нее на руках. Но всякий раз рядом оставался кто-то, кто казался незыблемым. Кто-то, благодаря кому мир еще сохранял привычные очертания.
Теперь не осталось никого.
Дамблдор был мертв.
Сириус был мертв.
Люпин был мертв.
Фред был мертв.
Гарри был мертв.
Теперь рядом с ними лежала Минерва Макгонагалл.
Гермиона вдруг поняла, что ей больше некому сказать: «Профессор». Это слово осиротело вместе с ней. Сзади послышались тяжелые шаги. Рон, забыв о собственной боли, медленно подошел и остановился рядом. Он долго смотрел на Макгонагалл, потом наклонился, поднял с мокрой ступени ее палочку и несколько секунд молча держал ее в руках, стирая большим пальцем дождевые капли с отполированного древка.
- Помнишь... - хрипло произнес он, не поднимая головы. - Первый курс... Она сняла с нас сто пятьдесят баллов... Я тогда думал, что ненавижу ее...
Последние слова он уже не договорил. Его голос надломился. Он осторожно положил палочку рядом с рукой Макгонагалл, словно возвращал хозяину вещь, которую тот ненадолго забыл. И именно в эту минуту Джинни заплакала. Не так, как плачут взрослые люди, стараясь сдержаться. Не тихо и не с достоинством. Она заплакала так, как плачут дети, впервые столкнувшиеся со смертью. Закрыв лицо ладонями, она медленно опустилась на землю, и этот звук, глухие, рваные всхлипы человека, потерявшего сразу все, эхом разнесся по двору. Гермиона почувствовала, как что-то ломается вокруг нее.
Один за другим защитники Хогвартса начали опускать головы. Кто-то плакал открыто, не стесняясь слез. Кто-то просто смотрел в землю, не находя в себе сил поднять взгляд. Старые авроры, пережившие две войны, стояли неподвижно, словно вместе с Макгонагалл умерла последняя причина сохранять выправку. Даже призраки, обычно равнодушные к человеческому времени, молча парили над внутренним двором, не произнося ни слова.
В эту минуту Хогвартс перестал быть школой. Он стал кладбищем.
Гермиона осторожно коснулась холодной ткани изумрудной мантии и замерла. Ей казалось, что стоит только дотронуться до профессора, и этот кошмар рассыплется, как дурной сон после пробуждения. Макгонагалл откроет глаза, поднимется, привычным строгим голосом велит всем немедленно взять себя в руки и организовать помощь раненым, потому что именно так всегда и происходило. Она неизменно появлялась в самые страшные минуты, брала ответственность на себя, и рядом с ней даже хаос казался чем-то временным, чем-то, что непременно закончится. Но теперь под пальцами Гермионы была только холодеющая ткань, а человек, который всю ее сознательную жизнь олицетворял Хогвартс, лежал неподвижно на мокрых каменных ступенях.
Она не заплакала. Слез больше не осталось. Боль стала настолько огромной, что перестала помещаться внутри человека и превратилась в тяжелую пустоту. Гермиона медленно подняла голову, и взгляд сам собой устремился через весь внутренний двор, туда, где среди разрушенных плит осталось лежать тело Гарри. Отсюда она уже не различала черт его лица. Дождь скрывал силуэт тонкой пеленой, между ними стояли люди, разбитые колонны и клубящаяся пыль, но она безошибочно узнала место, где все закончилось. Рядом с Гарри по-прежнему лежали очки с разбитым стеклом, чуть поодаль темнела Бузинная палочка. Эти две маленькие вещи вдруг показались Гермионе страшнее самой смерти. Мир, который столько лет держался на одном мальчике со шрамом, теперь уместился в разбитых очках, забытых под дождем.
Она перевела взгляд обратно на Макгонагалл и только тогда поняла всю жестокость происходящего. Между ними было не больше нескольких десятков метров, расстояние, которое в другое время она преодолела бы за несколько секунд, но сейчас оно стало непреодолимым. Гарри лежал один. Макгонагалл лежала одна. И она не могла быть рядом с ними обоими. Война, отнявшая у нее друзей, семью и дом, теперь отнимала последнее человеческое право: проститься с теми, кого любишь. Гермиона вдруг почувствовала почти физическую вину перед каждым из них. Ей казалось, что, оставаясь возле Макгонагалл, она предает Гарри, а стоит подняться и побежать через двор, как она предаст женщину, которая семь лет была для нее не просто преподавателем, а человеком, научившим ее, что сила начинается с достоинства.
Рядом тяжело опустился Рон. Он ничего не сказал. Только проследил за ее взглядом, посмотрел на темную фигуру Гарри, потом на неподвижное тело Макгонагалл и медленно закрыл лицо ладонью. Гермиона поняла, что он думает о том же самом. Они оба оказались перед выбором, которого не должно существовать. И именно в эту минуту тяжелые шаги Пожирателей смерти нарушили тишину. Они медленно спускались по лестнице и так же спокойно пересекали внутренний двор, не выкрикивая угроз и не празднуя победу. Их неторопливость была страшнее любого торжества. Так идут люди, которые больше никуда не спешат, потому что знают: сопротивление сломлено. Гермиона еще не слышала приказа Волдеморта, но уже понимала, каким он будет. Им не позволят подойти к Гарри. Им не позволят остаться рядом с Макгонагалл. Им не позволят даже проститься. И в этот момент она с пугающей ясностью осознала, что настоящая жестокость победителя заключается не в том, чтобы отнять жизнь, а в том, чтобы отнять у живых возможность достойно проводить своих мертвых.
Гермиона не ошиблась.
Приказ действительно прозвучал, но настолько тихо, что она не смогла разобрать ни единого слова. Волдеморту даже не пришлось повышать голос. Несколько Пожирателей смерти, стоявших ближе остальных, почти одновременно склонили головы и без малейшего промедления двинулись вперед. В их движениях не было ни злорадства, ни торопливости, ни той безумной жестокости, которую Гермиона привыкла видеть в разгар боя. Они действовали спокойно и слаженно, словно выполняли давно отработанную процедуру.
Защитники Хогвартса инстинктивно подняли палочки, но сил для нового сопротивления уже почти не осталось. Каждый понимал, что еще одна попытка закончится бессмысленной смертью. Рон сделал шаг вперед, однако Гермиона удержала его за рукав. Он резко обернулся, и впервые за все годы их дружбы она увидела в его глазах не гнев, а отчаяние человека, у которого пытаются отнять последнее.
- Нет... - едва слышно произнес он. - Пожалуйста... только не Гарри...
Эти слова прозвучали так тихо, что Гермиона сначала решила, будто ослышалась. Рон никогда и ни о чем не просил. За все годы она не могла вспомнить ни одного случая, когда в его голосе звучало столько беспомощности. Перед ней стоял уже не тот упрямый мальчишка, который спорил с профессорами, лез в драку, смеялся над опасностью и всегда находил силы подняться после очередного поражения. Перед ней был человек, потерявший брата.
Пожиратели продолжали идти.
Двое направились к лестнице, где под дождем неподвижно лежала Макгонагалл. Еще четверо пересекали внутренний двор, приближаясь к Гарри. Один из них безразличным движением носка сапога отшвырнул в сторону Бузинную палочку, словно перед ним валялась никому не нужная ветка. Другой наклонился, поднял разбитые очки и несколько секунд молча рассматривал их. Затем брезгливо усмехнулся и бросил обратно в грязную дождевую воду.
У Гермионы потемнело в глазах.
Ей вдруг вспомнилось, как одиннадцать лет назад она впервые увидела мальчика в круглых очках, который смущенно улыбался в купе «Хогвартс-экспресса», не зная, что эта случайная встреча определит всю ее жизнь. Тогда очки постоянно сползали ему на нос, были залеплены скотчем и казались самой обычной, ничем не примечательной вещью. Теперь они лежали в луже посреди разрушенного двора, и не осталось никого, кто бы машинально поправил их привычным движением руки.
Рон больше не выдержал.
Он рванулся вперед с такой силой, что Гермиона не сумела его удержать. Несколько шагов, отделявших его от Гарри, показались ей вечностью. Она уже знала, чем это закончится, но все равно побежала следом, потому что не могла позволить ему идти одному.
Первый Пожиратель даже не стал поднимать палочку. Он просто выставил вперед руку. Рона отбросило назад так легко, будто он налетел на каменную стену. Он тяжело рухнул на разбитые плиты, но почти сразу снова попытался подняться, цепляясь пальцами за мокрый камень. Из разбитых костяшек текла кровь, дождь мгновенно смывал ее, окрашивая воду в бледно-розовый цвет.
- Отдайте его... - прохрипел он, уже не пытаясь кричать. - Пожалуйста... отдайте мне Гарри...
Гермиона никогда прежде не слышала, чтобы Рон Уизли произносил слово «пожалуйста» так, словно вместе с ним отдавал последнюю оставшуюся надежду. Именно в этот миг она поняла, что война закончилась. Не потому, что победил Волдеморт.
А потому, что Рон Уизли впервые в жизни начал умолять.
Никто не ответил.
Просьба Рона растворилась в шуме дождя так же бесследно, как растворялись в нем кровь и пепел. Пожиратели смерти продолжали выполнять приказ с тем холодным равнодушием, с каким санитар после сражения собирает тела погибших. Для них Гарри Поттер уже не был человеком. Он был трофеем. Последним доказательством победы, которое следовало забрать прежде, чем кто-либо успеет превратить его в символ.
Рон снова поднялся, на этот раз медленнее.
Он опирался рукой о разбитую плиту, тяжело дышал, кашлял, кровь стекала по подбородку, но взгляд его не отрывался от Гарри. Гермиона никогда не видела в нем такого отчаяния. Она вдруг поняла, что все эти годы ошибалась, считая Гарри лучшим другом Рона. Лучших друзей можно потерять. Можно пережить это, пусть и не сразу. Гарри был для него чем-то совсем другим. Он был его братом. Тем человеком, рядом с которым Рон вырос, взрослел, ошибался, мирился, смеялся, боялся и каждый раз находил в себе силы идти дальше. Сейчас у него на глазах этого человека превращали в безымянное тело, и он не мог сделать ничего.
- Не трогайте его… - повторил он едва слышно. - Он уже мертв...
В этих словах не было надежды убедить. Только последняя, почти детская просьба оставить в покое того, кому уже невозможно причинить боль.
Один из Пожирателей наклонился над Гарри. Совершенно спокойно, словно поднимал с земли забытую кем-то мантию, он взял его за плечо и перевернул на спину. Голова Гарри безвольно качнулась, мокрые волосы прилипли ко лбу, а разбитые очки так и остались лежать в нескольких метрахх от него.
Рон издал звук, которого Гермиона никогда прежде не слышала. Это уже не был крик, не плач, не человеческая речь. Что-то первобытное, вырвавшееся из самой глубины души, когда человек перестает понимать, как вообще можно продолжать жить после увиденного. Он снова бросился вперед, на этот раз его удерживали сразу Невилл и Кингсли. Рон вырывался с такой силой, что они едва стояли на ногах.
- Пустите меня!..
Он почти не говорил. Он захлебывался словами.
- Это Гарри... Это же Гарри... Пожалуйста...
Гермиона вдруг почувствовала, что не может смотреть. Все внутри отчаянно требовало отвернуться, закрыть глаза, исчезнуть, лишь бы не видеть, как чужие руки прикасаются к человеку, который еще несколько часов назад смеялся, спорил, строил планы на жизнь после войны. Но она не отвернулась. Потому что это было бы предательством.
Она смотрела, как двое Пожирателей подняли Гарри с земли. У него безвольно свесилась рука. Пальцы скользнули по мокрым плитам, оставляя за собой едва заметный след в дождевой воде. И Гермиона неожиданно вспомнила совсем другое утро. Первый курс. Заснеженный двор Хогвартса. Гарри, Рон и она бегут к хижине Хагрида, смеясь так громко, что Макгонагалл делает им замечание прямо из окна. Тогда им казалось, что впереди бесконечная жизнь, что однажды они станут взрослыми волшебниками и обязательно будут вспоминать эти годы с улыбкой. Она не заметила, как слезы снова покатились по щекам. Самым страшным оказалось даже не то, что Гарри умер.
Самым страшным было видеть, как мир уже начал жить так, словно его никогда не существовало.
Двое Пожирателей подняли тело Гарри и медленно понесли его через внутренний двор. Никто не пытался их остановить. Никто уже не верил, что это возможно. Защитники Хогвартса стояли неподвижно, словно вместе с Гарри у них забрали последнюю способность сопротивляться. Гермиона смотрела ему вслед до тех пор, пока черная мантия одного из Пожирателей не закрыла его окончательно. Она все еще надеялась увидеть знакомый силуэт, растрепанные волосы, случайное движение руки, хоть что-нибудь, что позволило бы убедить себя: это происходит не с ними. Но Гарри исчез за плотным строем людей, и ей вдруг показалось, что вместе с ним из Хогвартса уносят само будущее.
Никто не заметил, как дождь начал стихать.
Свинцовые тучи медленно расходились, открывая бледное предрассветное небо. Над разрушенными башнями занимался новый день. Первый рассвет за многие столетия, который Хогвартс встречал без Альбуса Дамблдора. Без Гарри Поттера. Без Минервы Макгонагалл.
Гермиона подняла голову.
Где-то высоко над замком, там, где еще вчера развевались знамена факультетов, медленно поднималось другое полотнище. Черное. На его ткани серебром мерцала свернувшаяся кольцами змея. Никто не осмелился произнести ни слова. Гермиона смотрела, как знамя поднимается все выше, и впервые за эту ночь окончательно поняла то, во что до сих пор отказывалась верить.
Они не проиграли битву. Они пережили конец своего мира.

Глава 2 Плен

Гермиона проснулась от холода. Первые несколько секунд она не открывала глаз, отчаянно цепляясь за зыбкую границу между сном и реальностью. Иногда человеческий разум проявляет странную милость: после слишком сильного потрясения он дарит несколько драгоценных мгновений, в течение которых еще можно не помнить. Гермионе хотелось задержаться именно там, в этой короткой пустоте, где война еще не закончилась, Гарри был жив, а впереди существовало хоть какое-то будущее. Ей почти удалось убедить себя, что все увиденное было лишь кошмаром, одним из тех страшных снов, после которых просыпаешься с бешено колотящимся сердцем, делаешь глубокий вдох и испытываешь огромное облегчение оттого, что ничего этого не произошло. Она уже почти услышала в памяти шум Большого зала, хлопанье сотен совиных крыльев под потолком, недовольное ворчание Рона, который снова не успел закончить домашнее задание, и тихий смех Гарри, безуспешно пытавшегося найти свои очки. Но вместо запаха тостов и кофе в легкие вошел тяжелый сырой воздух, пропитанный плесенью, мокрым камнем и чем-то металлическим, отдаленно напоминавшим засохшую кровь.
Она открыла глаза.
Над ней нависал низкий каменный свод. Между крупными блоками кладки тянулись тонкие темные трещины, а по одной из них медленно стекала капля воды, с равными промежутками падавшая на пол. Где-то вдалеке потрескивал почти догоревший факел, отбрасывая на стены неровные тени. Холод здесь жил не только в воздухе. Он словно пропитал каждый камень, каждую металлическую скобу, каждую ржавую решетку, десятилетиями впитывая человеческий страх. Гермиона узнала это место почти сразу. Подземелья Хогвартса. За семь лет учебы она спускалась сюда бесчисленное количество раз на уроки зельеварения, и тогда эти стены казались ей просто мрачной частью школы. Теперь они выглядели иначе. Теперь это была тюрьма. Настоящая. И мысль о том, что замок, который всегда был для нее самым безопасным местом на свете, за одну ночь превратился в темницу, оказалась почти такой же невыносимой, как воспоминания о прошедшей ночи.
Память возвращалась медленно, словно сама боялась прикоснуться к событиям, которые уже невозможно было изменить. Она не обрушилась сразу, а собиралась по кусочкам: дождь, зеленая вспышка, тело Гарри на мокрых камнях, лицо Рона, потерявшее последнюю надежду, Макгонагалл, спокойно смотревшая Волдеморту в глаза, изумрудный луч, черные полотна, накрывавшие погибших, Пожиратели смерти, уносившие Гарри прочь. Гермиона резко втянула воздух, будто все это произошло только что, и инстинктивно попыталась сесть. Запястья тут же пронзила тупая боль. Она опустила взгляд и увидела тонкие серебристые кандалы, соединенные короткой цепью. Их гладкая поверхность была покрыта едва заметными рунами, и Гермиона мгновенно узнала эту работу. Усиленные антимагические оковы Министерства. Их применяли только к самым опасным преступникам. Они не причиняли сильной физической боли. Они делали нечто гораздо хуже. Подавляли магию настолько глубоко, что человек начинал чувствовать себя неполноценным, словно его лишили одного из органов чувств. Гермиона машинально дернулась к карману, где всегда лежала палочка, и лишь коснувшись пустой ткани, окончательно осознала, что потеряла не просто кусок дерева с сердечной жилой дракона. Она потеряла единственное, что всю жизнь позволяло ей чувствовать контроль над происходящим.
Только теперь она заметила, что находится в камере не одна. Вдоль противоположной стены, прямо на холодном полу, сидели люди. Некоторые прислонились к камню, закрыв глаза от усталости, другие неподвижно смотрели перед собой, словно уже перестали различать время. Первым Гермиона увидела Рона. Его лицо распухло так сильно, что левый глаз почти не открывался, под губой запеклась кровь, а на запястьях темнели свежие следы от кандалов. Рядом сидел Невилл, непривычно осунувшийся и молчаливый, дальше Джинни, сжавшаяся в комок и обхватившая колени руками, Кингсли, мадам Помфри, несколько старшекурсников и двое измученных авроров, которых Гермиона смутно помнила по Министерству. В камере не было слышно ни разговоров, ни плача. После всего, что произошло, слова утратили всякий смысл. Люди, пережившие конец собственного мира, редко начинают говорить сразу.
Рон первым заметил, что она пришла в себя. Он медленно поднял голову и попытался улыбнуться. Улыбка получилась такой слабой и болезненной, что Гермионе захотелось отвернуться. За все годы дружбы она никогда не видела его настолько опустошенным. Не злым. Не испуганным. Именно пустым. Будто вместе с Гарри умерла какая-то часть самого Рона, и теперь перед ней сидел человек, которому предстояло заново учиться жить. Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Гермиона тихо, почти беззвучно произнесла единственное имя, которое было способно разрушить ту хрупкую тишину, что установилась в камере.
- Гарри...
Рон медленно опустил голову.
И ничего не ответил.
Рон не покачал головой. Не произнес ни слова. Он просто опустил взгляд на собственные руки, закованные в серебряные кандалы, и Гермиона с пугающей ясностью поняла, что никакого ответа у него нет. За все годы их дружбы она научилась различать десятки оттенков его молчания. Иногда оно означало упрямство, иногда раздражение, иногда чувство вины. Сейчас это было совсем другое молчание. Так молчат люди, которым больше нечего сказать, потому что последняя надежда умерла раньше слов.
Гермиона не стала спрашивать снова. Она медленно обвела взглядом камеру, пытаясь найти хоть что-нибудь, что помогло бы понять, сколько времени прошло. Свет факела почти догорел, но этого было недостаточно. В подземельях Хогвартса всегда было невозможно определить, день сейчас или ночь. Здесь время переставало существовать. Оно растворялось в сыром камне, в тяжелом запахе плесени и бесконечном звуке капающей воды, которое, казалось, не прекращалось уже сотни лет.
- Сколько?.. - наконец спросила она.
На этот раз ответил Кингсли.
- Двое суток.
Его голос изменился до неузнаваемости. Исчезла спокойная уверенность опытного аврора, исчезла та внутренняя сила, благодаря которой люди невольно начинали чувствовать себя в безопасности рядом с ним. Перед Гермионой сидел смертельно уставший человек, который не спал уже слишком долго.
- Или трое, - негромко добавил он после короткой паузы. - Здесь трудно понять.
Двое суток. Эта мысль никак не укладывалась в голове. Двое суток без солнца, без новостей, без понимания, что происходит за пределами этой камеры. Двое суток, в течение которых мир продолжал существовать без них.
Гермиона вдруг почувствовала почти животный страх. За это время могло произойти все что угодно. Волдеморт мог захватить Министерство. Мог начать охоту на оставшихся членов Ордена. Мог объявить себя правителем магической Британии. Мог казнить каждого, кто находился в этой камере. Они не знали ничего. Именно это было самым страшным. Полная неизвестность. Она медленно повернулась к Джинни.
Та сидела, прислонившись спиной к холодной стене, обхватив руками колени. Ее рыжие волосы спутались, лицо осунулось настолько сильно, что Гермиона не сразу узнала подругу. Она смотрела прямо перед собой, не моргая, и Гермионе понадобилось несколько секунд, чтобы понять: она смотрит не на стену. Она вообще никуда не смотрела.
- Она почти не разговаривает, - тихо сказал Невилл, заметив взгляд Гермионы. - С той ночи.
Он произнес это очень осторожно, словно боялся, что каждое лишнее слово способно окончательно разбить человека, который и без того держался на последней тонкой нити. Гермиона подползла ближе и осторожно коснулась руки Джинни. Та вздрогнула и очень медленно повернула голову. Несколько секунд она просто смотрела на Гермиону, будто пыталась вспомнить, кто находится перед ней.
Потом неожиданно спросила:
- Как ты думаешь... ему было больно?
Гермиона почувствовала, как внутри все оборвалось. Она знала, о ком идет речь и поняла, что сейчас от ее ответа зависит не только Джинни, от него зависит каждый человек в этой камере. Она открыла рот, но не смогла произнести ни слова.
Гермиона так и не смогла ответить. Она смотрела в покрасневшие глаза Джинни и с ужасом понимала, что любое слово сейчас станет предательством. Если сказать, что Гарри не было больно, это будет ложью, за которую она потом никогда не сможет себя простить. Если признать, что последние секунды его жизни были наполнены болью и страхом, эта мысль останется с Джинни навсегда и будет возвращаться к ней каждую ночь, не позволяя уснуть. Между этими двумя вариантами не существовало правильного ответа. Иногда язык оказывается совершенно бессилен перед человеческим горем. Гермиона лишь осторожно сжала холодную ладонь подруги, надеясь, что прикосновение сумеет выразить то, чего не способны выразить слова. Джинни не ответила. Она медленно отвернулась и снова уставилась в пустоту перед собой. Слез больше не было. Они закончились еще там, во внутреннем дворе Хогвартса, вместе с дождем. Теперь на ее лице застыло странное спокойствие, которое пугало Гермиону гораздо сильнее любых рыданий. Она вдруг поняла, что существует предел человеческому отчаянию. Пока боль еще помещается внутри человека, он плачет, кричит, умоляет, ненавидит. Но однажды она становится настолько огромной, что вытесняет все остальные чувства. Тогда остается только пустота.
Тишина, опустившаяся на камеру, была почти материальной. Никто не пытался заговорить. Каждый из сидевших здесь думал о своем, но Гермионе казалось, что все мысли сводятся к одному и тому же вопросу: что происходит наверху? Жив ли еще хоть кто-нибудь из тех, кого не было в этой камере? Остался ли вообще мир за пределами этих стен таким, каким они его знали? Время растянулось настолько, что стало невозможно понять, прошла минута или целый час. Только размеренное падение воды где-то под потолком продолжало отсчитывать секунды, словно подземелье обладало собственным сердцем, которому было совершенно безразлично, кто победил этой ночью.
Именно поэтому звук шагов показался таким чужим. Сначала он был едва различимым, будто кто-то шел по дальнему коридору, потом стал отчетливее, и вскоре уже не оставалось сомнений, что к их камере приближается сразу несколько человек. Тяжелые подошвы глухо ударялись о каменные плиты с почти одинаковым интервалом, выдавая людей, привыкших двигаться строем. Разговоров не было. Не было смеха, выкриков или привычного для Пожирателей грубого бахвальства. Они шли молча, и именно это молчание заставило всех находившихся в камере одновременно поднять головы. Рон незаметно выпрямился, Невилл инстинктивно придвинулся ближе к Джинни, Кингсли тяжело поднялся на ноги, хотя прекрасно понимал, что без палочки и с антимагическими кандалами он не сможет защитить никого. Гермиона поймала себя на мысли, что невольно задержала дыхание.
Шаги остановились прямо за дверью. Через мгновение послышался скрежет засова, затем второго, потом третьего. Металл терся о металл с таким звуком, будто эту дверь не открывали долгие годы. Тяжелые петли жалобно застонали, и в узкую щель сначала ворвался холодный дневной воздух, а затем тонкая полоска света медленно легла на каменный пол камеры. Гермиона невольно прищурилась. После нескольких суток, проведенных в полумраке, даже тусклый дневной свет казался ослепительным. Она уже приготовилась увидеть черные мантии Пожирателей смерти, но, когда глаза привыкли к яркости, почувствовала, как внутри все похолодело. На пороге стояли вовсе не они.
В дверном проеме действительно не было ни одного Пожирателя смерти. Вместо них на пороге стояли трое волшебников в темно-зеленых министерских мантиях. Гермиона сразу обратила внимание на то, насколько безупречно они выглядели. Чистая одежда, аккуратно застегнутые воротнички, начищенные до блеска ботинки, идеально ровные стопки пергамента в руках. Казалось, они направлялись не в подземелье, где держали последних защитников Хогвартса, а на очередное совещание в одном из кабинетов Министерства. Ни на одном лице не читалось ни ненависти, ни торжества. Лишь привычная сосредоточенность людей, которым предстояло выполнить очередную служебную обязанность.
На мгновение Гермиона даже не поверила собственным глазам. Она узнала одного из них. Высокий, худощавый мужчина лет пятидесяти с аккуратно подстриженными седыми волосами несколько месяцев назад вручал награды сотрудникам Аврората. Она помнила его выступление. Он говорил о мужестве тех, кто продолжал защищать Британию, называл Гарри Поттера символом надежды, благодарил погибших за их жертву. Тогда его речь сопровождали аплодисменты всего зала. Сейчас тот же самый человек спокойно перелистывал какие-то документы, словно между этими двумя днями не произошло ничего, способного перевернуть мир.
Он сделал несколько шагов вперед и, не удостоив пленников даже беглым взглядом, развернул длинный свиток с большой черной печатью в верхней части. Его голос звучал ровно, сухо и настолько буднично, что Гермионе на мгновение показалось, будто она снова присутствует на одном из бесконечных министерских собраний, куда ее однажды водил Кингсли.
- Во исполнение Временного указа Министерства магии номер один о введении чрезвычайного порядка на территории магической Британии все лица, принимавшие участие в незаконном вооруженном сопротивлении действующей власти, подлежат временной изоляции до завершения следственных мероприятий.
В камере стало так тихо, что Гермиона отчетливо услышала, как где-то за стеной упала капля воды.
Министерства. Не Волдеморта. Именно Министерства.
Она почувствовала, как кровь медленно отхлынула от лица. Значит, за эти несколько суток произошло именно то, чего она боялась сильнее всего. Государство не было разрушено. Оно не пало в бою. Оно продолжало существовать, продолжали работать его отделы, действовали законы, составлялись документы, ставились печати. Изменилось лишь одно. Теперь все это служило другому человеку.
Чиновник между тем продолжал читать, словно перед ним находились не люди, пережившие самую страшную ночь в истории Британии, а список очередных административных распоряжений.
- До окончания проверки каждому задержанному будет присвоен временный регистрационный номер. Имена использовать запрещается. Любая попытка применения магии, сопротивления, передачи информации либо нарушения установленного порядка влечет за собой немедленное применение дисциплинарных мер.
Гермиона даже не сразу осознала смысл услышанного. Лишь спустя несколько секунд до нее дошло, что речь идет не о временном ограничении. Их начинали лишать личности.
Не заключенные. Не люди. Номера.
Рон тихо выругался сквозь зубы. Невилл медленно поднял голову, и в его взгляде впервые за все время Гермиона увидела не растерянность, а холодную ярость. Кингсли смотрел прямо на чиновника с тем выражением лица, которое появлялось у него всякий раз, когда он понимал, что преступление уже совершено, но закон больше не способен никого защитить.
Мужчина закончил читать документ, аккуратно свернул пергамент и впервые поднял глаза на пленников. Его взгляд равнодушно скользнул по лицам, ни на ком не задерживаясь дольше секунды. Не было ощущения, что он рассматривает людей. Скорее он проверял соответствие списка тому, что находилось перед ним.
- Начинайте регистрацию, - спокойно произнес он, обращаясь к сопровождавшим его сотрудникам.
Только теперь двое волшебников, все это время стоявшие у него за спиной, сделали шаг вперед. Один достал тяжелую книгу в черном переплете, второй поставил на каменный стол металлический ящик с серебряными жетонами.
Гермиона почувствовала, как по позвоночнику медленно пробежал холод. Она еще не знала, что написано на этих жетонах. Но уже понимала, что после сегодняшнего дня вернуть себе прежнюю жизнь станет невозможно.
Высокий чиновник не спешил. Он аккуратно свернул свиток, словно только что закончил зачитывать обычное распоряжение о переводе сотрудников из одного отдела в другой, убрал его в кожаную папку и лишь после этого впервые позволил себе внимательно посмотреть на людей, сидевших в камере. Его взгляд скользил по лицам спокойно и безучастно, не задерживаясь ни на ком дольше нескольких секунд. В этом не было ни ненависти, ни презрения. Только привычка человека, который уже много лет ежедневно просматривает бесконечные списки незнакомых фамилий. Именно это спокойствие показалось Гермионе самым страшным. Если бы перед ними стоял Беллатриса или любой из Пожирателей смерти, все было бы понятно. Ненависть всегда можно ненавидеть в ответ. Но перед ними стоял чиновник. Человек, который, вероятно, еще неделю назад пил утренний кофе в министерской столовой, жаловался коллегам на объем работы и возвращался домой к семье. Теперь он пришел объявить конец прежнего мира с тем же выражением лица, с каким когда-то наверняка подписывал разрешения на использование порталов.
- В соответствии с временным распоряжением Министерства, - продолжил он, снова сверившись с документами, - каждому задержанному будет предоставлена возможность добровольно подтвердить свою лояльность новому правительству. До завершения проверки все присутствующие считаются временно задержанными. Окончательное решение по каждому делу будет принято после индивидуального рассмотрения.
Гермиона нахмурилась. Слова звучали почти мирно. Слишком мирно. Именно так обычно начинают говорить люди, когда хотят спрятать насилие за красивыми формулировками. Никаких «узников», «приговоров» и «казней». Только проверки, рассмотрения, временные меры и новые распоряжения.
Рон тихо усмехнулся. Усмешка вышла сухой и злой.
- Добровольно? - хрипло произнес он. - А если не подтвердим?
Чиновник перевел на него взгляд. На лице мужчины не дрогнул ни один мускул.
- Тогда комиссия примет решение без вашего участия.
- Какая еще комиссия?
Вопрос задал Кингсли.
Его голос вновь звучал тверже, чем несколько минут назад. Он говорил как бывший мракоборец, привыкший искать слабые места в любом противнике.
Чиновник опустил глаза в свиток.
- Состав комиссии будет объявлен позднее.
- Кто возглавляет Министерство? - спокойно спросил Кингсли.
На этот раз пауза длилась чуть дольше. Гермиона заметила, как мужчина едва заметно сжал пальцами край пергамента.
- Исполняющий обязанности Министра магии будет официально представлен после завершения периода чрезвычайного управления.
- А Волдеморт? - неожиданно спросил Невилл.
В камере стало так тихо, что было слышно потрескивание факела. Чиновник медленно поднял голову. Впервые за все время его лицо изменилось. Совсем немного. Настолько, что человек, не знавший его раньше, ничего бы не заметил. Но Гермиона увидела. Это была не злость, не страх, а скорее осторожность. Словно само имя стало чем-то, чего следовало избегать.
- Прошу впредь использовать официальное обращение, - ровно произнес он. - Верховный магический правитель Британии.
Рон коротко рассмеялся. Этот смех прозвучал страшнее любого крика.
- Даже имя его боитесь произносить?
Чиновник несколько секунд молчал, затем спокойно закрыл папку.
- Нет, мистер Уизли. Мы лишь исполняем закон.
И именно в этот момент Гермиона поняла, что произошло за те двое суток, которые они провели в темноте. Волдеморт победил не потому, что заставил людей бояться. Он победил в ту секунду, когда тысячи обычных людей начали называть страх законом.
В камере снова повисло молчание, но теперь оно было совсем другим. Еще несколько минут назад люди молчали от горя, теперь же каждый пытался осмыслить услышанное. Волдеморт действительно победил. Не только силой. Не только страхом. За те двое или трое суток, что они провели в подземельях, кто-то успел переписать первые указы, кто-то поставил под ними министерские печати, кто-то разослал копии по отделам, а кто-то без колебаний начал их исполнять. Мир не рухнул. Он продолжил работать так же исправно, как и раньше, только теперь все его механизмы служили другой власти. Гермиона неожиданно вспомнила слова профессора Бинса о том, что самые большие исторические катастрофы редко начинаются с громких речей. Чаще всего они начинаются с того, что однажды утром чиновник приходит на работу и просто подписывает бумагу, которую вчера подписывать было нельзя.
Высокий мужчина между тем сделал едва заметный жест сопровождавшим его сотрудникам. Один из них открыл черную папку, второй развернул новый свиток и обмакнул перо в чернила. Все происходило с той размеренностью, которая бывает только у людей, давно привыкших к однообразной работе. Гермиону не покидало ощущение, что перед ней не первое подобное заседание. Эта мысль неприятно кольнула сознание. Если пленников начали регистрировать здесь, значит, где-то в Британии уже существовали и другие камеры. Другие списки. Другие люди, которые точно так же ждали своей очереди.
- По одному, - спокойно произнес чиновник. - Остальные остаются на местах.
Никто не шелохнулся.
Не потому, что собирался сопротивляться. Просто никто не понимал, кого вызовут первым и что ждет человека за дверью. Чиновник опустил взгляд в свиток.
- Кингсли Бруствер.
Бывший глава мракоборцев медленно поднялся. Он не торопился. Расправил плечи, будто собирался не на допрос, а на официальную встречу, коротко посмотрел на Гермиону, затем на Рона и Невилла. Во взгляде не было ни страха, ни обреченности. Только спокойная просьба не совершать глупостей. Когда он сделал первый шаг, Рон неожиданно поднялся следом.
- Нет.
Это слово прозвучало негромко, но так твердо, что даже чиновник поднял глаза от свитка.
- Если вы собираетесь допрашивать нас по одному, начните с меня.
- Мистер Уизли, - бесстрастно ответил чиновник, - порядок определяется Министерством.
- Тогда Министерству придется подождать.
Гермиона почувствовала, как сердце сжалось. Она слишком хорошо знала этот тон. Именно так Рон говорил всякий раз, когда уже принял решение и никакие доводы не могли заставить его отступить. Он выглядел измученным, избитым, едва державшимся на ногах, но в эту минуту в нем неожиданно появилось что-то от того мальчишки, который одиннадцать лет назад, не раздумывая, сел с Гарри в один поезд, а потом снова и снова вставал между друзьями и опасностью, даже когда понимал, что проигрывает.
- Сядьте, мистер Уизли.
- Нет.
- Это последнее предупреждение.
Рон сделал еще один шаг вперед. Кандалы тихо звякнули о каменный пол.
- Если вы хотите забрать кого-то, забирайте меня.
Гермиона резко подняла голову. На долю секунды ей показалось, что он говорит это сгоряча. Но потом она увидела его лицо и поняла: он все просчитал. Он знал, что Кингсли нужен остальным гораздо больше. Знал, что взрослый опытный мракоборец еще может стать для них опорой, если кому-то удастся выжить. И если кто-то должен был исчезнуть за этой дверью первым, Рон решил, что этим человеком будет он. Чиновник медленно закрыл папку. На его лице впервые появилось нечто похожее на раздражение, хотя голос по-прежнему оставался безукоризненно спокойным.
- Очень хорошо, мистер Уизли. Раз вы настаиваете...
Он повернулся к сопровождавшим его волшебникам и негромко произнес:
- Заберите обоих.
Гермиона почувствовала, как внутри все оборвалось. Именно в этот момент она впервые поняла, что новый мир не станет наказывать за неповиновение только виновного. Он будет наказывать всех, кто окажется рядом.
Двое волшебников шагнули вперед почти одновременно. На их лицах не было ни злорадства, ни раздражения, ни даже привычного служебного безразличия. Они действовали с пугающей точностью людей, давно привыкших выполнять приказы, не задавая вопросов. Один остановился перед Кингсли, второй приблизился к Рону. Никто не поднял палочку. В этом уже не было необходимости. Антимагические кандалы лишали пленников даже мысли о сопротивлении.
Гермиона инстинктивно поднялась на ноги. Она не собиралась бросаться вперед, понимала бессмысленность любого движения, но тело отреагировало раньше разума. Рон едва заметно повернул голову и встретился с ней взглядом. Этот взгляд длился не больше секунды, однако ей показалось, будто за это короткое мгновение они успели сказать друг другу гораздо больше, чем смогли бы за целый разговор. Не вмешивайся. Не спорь. Не пытайся меня остановить. Она слишком хорошо знала Рона, чтобы не понять его без слов. За столько лет дружбы они научились разговаривать молчанием.
Кингсли сделал шаг вперед первым. Его высокая фигура по-прежнему сохраняла удивительное достоинство, несмотря на порванную мантию, кандалы и следы бессонных ночей на лице. Он остановился у самой двери, обернулся и медленно обвел взглядом всех, кто оставался в камере. Гермионе вдруг показалось, что он прощается. Не потому, что знал свою судьбу, а потому, что настоящий командир всегда прощается заранее. Он не позволил себе ни громких слов, ни обещаний, ни ложной надежды. Только спокойно произнес:
- Что бы ни произошло дальше, помните, кто вы.
Никто не успел ответить. Один из сопровождавших грубо подтолкнул его в плечо, и Кингсли исчез за дверью. Теперь настала очередь Рона.
Он сделал всего два шага, когда Гермиона неожиданно услышала собственный голос.
- Рон.
Он остановился. Очень медленно повернулся. В камере снова стало тихо. Даже чиновник не торопил их. Казалось, все понимали, что сейчас происходит нечто гораздо более важное, чем очередной допрос.
Гермиона смотрела на человека, которого знала половину своей жизни. Перед ней уже не было того нескладного рыжего мальчишки, с которым они когда-то спорили из-за домашних заданий, играли в шахматы у камина Гриффиндора и бегали по коридорам Хогвартса, нарушая школьные правила. Перед ней стоял мужчина, переживший смерть брата, смерть лучшего друга и конец мира, в который он верил с детства. Она отчаянно пыталась найти слова, которые стоило сказать именно сейчас, потому что внутри росло необъяснимое чувство, что другого шанса у них уже не будет.
Но слова не приходили. Рон вдруг слабо улыбнулся. Почти так же, как улыбался когда-то после очередной проигранной партии в шахматы, заранее зная, что Гарри будет смеяться, а Гермиона начнет объяснять, где именно он ошибся.
- Все будет хорошо, - тихо сказал он.
Гермиона почувствовала, как к горлу подступил ком. Они оба знали, что это неправда. Рон тоже это знал. Но именно такие слова люди говорят друг другу не тогда, когда верят в счастливый конец, а тогда, когда хотят подарить близкому человеку хотя бы крошечную возможность прожить еще несколько минут без страха. Он отвернулся и больше не оглядывался. Тяжелая дверь закрылась за ним с протяжным глухим ударом. Этот звук еще долго дрожал под сводами подземелья. Гермиона не могла знать, что видит Рона Уизли в последний раз.
После того как дверь закрылась, никто еще долго не произносил ни слова. Гермиона продолжала смотреть на грубо сколоченные дубовые доски так пристально, словно одного ее желания могло хватить, чтобы они снова распахнулись и Рон, немного смущенно улыбаясь, вошел обратно со словами, что произошла какая-то ошибка. Человеческий разум удивительно долго сопротивляется очевидному. Даже когда сердце уже знает правду, сознание продолжает искать объяснения, придумывать невозможные варианты спасения, цепляться за любую нелепую надежду. Гермиона поймала себя на том, что невольно прислушивается к каждому звуку в коридоре. Вот сейчас раздадутся шаги. Сейчас кто-нибудь откроет дверь. Сейчас...
Но за дверью царила тишина.
Та самая тяжелая тишина, которая появляется в доме сразу после похорон, когда все слова уже сказаны, а жизнь почему-то продолжается.
Невилл медленно опустился на прежнее место и закрыл лицо ладонями. За последние несколько суток Гермиона впервые увидела, что его руки дрожат. Совсем немного, почти незаметно, но этого оказалось достаточно, чтобы она окончательно осознала простую истину: Невилл Лонгботтом больше не был тем застенчивым мальчиком, которого когда-то боялись даже собственные заклинания. Он стал человеком, выдержавшим войну, смерть друзей и собственное бессилие. И все же существовала боль, перед которой не выдерживал даже он.
Джинни никак не отреагировала на уход Рона. Она продолжала неподвижно сидеть у стены, не меняя позы, не поднимая головы, не проявляя никаких чувств. Гермиона несколько раз украдкой смотрела на нее, пытаясь понять, слышала ли она вообще происходившее в камере. Иногда ей казалось, что Джинни просто перестала воспринимать окружающий мир. Будто какая-то часть ее сознания осталась лежать рядом с Гарри на мокрых камнях внутреннего двора и так и не вернулась обратно.
Минуты тянулись мучительно медленно. Никто не принес воды. Никто не дал еды. Факел в дальнем углу почти догорел, и камера постепенно погружалась в полумрак. Гермиона не знала, сколько прошло времени. Час. Два. Может быть, гораздо больше. В подземельях время теряло всякий смысл. Оно больше не измерялось движением солнца или стрелками часов. Теперь оно измерялось только открывающейся дверью. Пока дверь оставалась закрытой, жизнь словно переставала существовать.
Когда засов снова лязгнул, Гермиона вздрогнула так резко, что сама испугалась собственной реакции. На этот раз вошел только один человек. Это был не чиновник. И не Пожиратель смерти. Высокий мужчина в простой темной мантии без единого знака отличия медленно переступил порог камеры и остановился, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Его лицо оставалось в тени низко опущенного капюшона, а руки были спрятаны в широких рукавах. Он не держал папок, не зачитывал приказов и не торопился говорить. Просто внимательно осматривал пленников одного за другим, будто пытался запомнить каждого.
Гермиона нахмурилась. Она была уверена, что никогда раньше не видела этого человека. Но почему-то не могла избавиться от странного ощущения, что он смотрит именно на нее. Совсем недолго. Одно короткое мгновение. Потом незнакомец отвернулся, негромко сказал что-то стоявшему за дверью охраннику и так же молча вышел обратно в коридор. Дверь снова закрылась. Гермиона еще не знала, что спустя семь лет именно этого человека она будет вспоминать снова и снова, пытаясь понять, в какой именно момент их судьбы впервые пересеклись после конца света.
Незнакомец пробыл в камере не больше минуты, однако после его ухода что-то неуловимо изменилось. Гермиона не смогла бы объяснить, что именно. Он не произнес ни угрозы, ни приказа, никого не ударил и даже почти не смотрел в их сторону, но с его появлением у нее возникло странное чувство, будто их только что не осматривали, а оценивали. Не как пленников. Как людей, судьбы которых уже разложены по разным папкам, хотя они сами еще ничего об этом не знают.
Дверь снова захлопнулась, лязгнули засовы, и подземелье окончательно погрузилось в тишину. Только теперь эта тишина казалась другой. Гермиона больше не ждала возвращения Рона. Она ловила себя на этой мысли и тут же пыталась прогнать ее, но разум уже начинал делать то, что всегда делал лучше всего: складывал факты. Рона увели. Кингсли увели. Никого из них не вернули. За двое суток, проведенных здесь, она не видела, чтобы хотя бы один человек переступил порог камеры во второй раз.
Она закрыла глаза. Нет. Она не позволит себе думать об этом. Не сейчас. Не тогда, когда еще ничего не известно, но память оказалась сильнее.
Она вдруг вспомнила первый курс. Огромную шахматную доску под землей. Белые фигуры, возвышающиеся над ними, словно живые башни. Тогда Рон, даже не колеблясь, приказал коню ударить его, прекрасно понимая, чем закончится этот ход. Гарри тогда кричал, что должен существовать другой способ, а Рон лишь смеялся, словно речь шла об очередной школьной игре.
«Это же шахматы, Гарри. Иногда кто-то должен пожертвовать собой».
Тогда они победили. Гермиона медленно открыла глаза. От воспоминания по спине пробежал холод.
Ей показалось, будто вся их жизнь с самого начала была одной бесконечной шахматной партией, в которой Рон раз за разом добровольно становился той самой фигурой, принимающей удар на себя. Сначала ради Гарри. Потом ради нее. Теперь... теперь она уже не была уверена, что впереди вообще осталось хоть что-то, ради чего можно жертвовать собой.
Скрип двери снова разорвал тишину. На этот раз никто не заходил. Из темного коридора донесся женский крик. Он был таким пронзительным, что Гермиона непроизвольно вздрогнула. Кричала молодая девушка. В этом крике еще оставалась надежда, еще звучала отчаянная уверенность, что если позвать достаточно громко, кто-нибудь обязательно придет на помощь. Крик оборвался так же внезапно, как начался. Наступила тишина. Потом послышался тяжелый удар. Еще один. Кто-то быстро прошел по коридору, негромко отдавая распоряжения. Гермиона различила лишь отдельные слова.
- ...в лазарет...
- ...не выживет...
- ...следующего...
Она почувствовала, как Джинни медленно сжала ее руку, впервые за все это время. Пальцы были ледяными. Гермиона крепко переплела их со своими, не произнося ни слова. В этот момент никто из них еще не понимал, что за дверью происходит не допрос. Новая власть только училась управлять страхом. И они становились первыми, на ком она отрабатывала свои методы.
Прошло еще несколько часов, а может быть, всего несколько десятков минут. В подземельях Хогвартса время окончательно утратило привычный смысл. Здесь не существовало ни утра, ни вечера, ни ночи. Было только ожидание. Оно растягивалось между ударами сердца, заполняло каждый вдох, каждую мысль, каждое движение. Гермионе казалось, что именно ожидание и было настоящим наказанием. Любая боль рано или поздно заканчивается. Любой крик однажды стихает. Даже смерть наступает всего один раз. Но ожидание способно длиться бесконечно. Когда дверь снова открылась, никто уже не вздрогнул.
В камеру вошел тот же самый чиновник в сопровождении двух сотрудников Министерства. Один нес тяжелую папку, второй держал под мышкой несколько длинных свитков, перевязанных черной лентой. Они остановились посреди камеры, словно совершенно не замечали людей, сидевших вдоль стен. Высокий мужчина спокойно снял перчатки, аккуратно сложил их в карман мантии, раскрыл папку и несколько секунд молча просматривал документы.
Все это выглядело до невозможности обыденно. Именно эта обыденность постепенно сводила Гермиону с ума. Мир вокруг окончательно перестал быть похожим на поле битвы. Он становился учреждением. Канцелярией. Местом, где человеческие судьбы превращались в строки на пергаменте.
- По распоряжению Министерства, - наконец произнес чиновник, не поднимая глаз, - родственники и близкие лица имеют право быть уведомлены о смерти погибших после проведения процедуры опознания.
Невилл резко поднял голову. Гермиона почувствовала, как по ее спине пробежал холод.
Чиновник продолжал читать тем же бесцветным голосом, словно зачитывал финансовый отчет.
- Процедура опознания завершена.
Он перевернул страницу.
- Министерство подтверждает смерть следующих лиц...
Гермиона перестала дышать. В камере никто не шелохнулся. Каждый понимал, что сейчас прозвучат имена людей, которых они еще совсем недавно надеялись увидеть живыми.
Чиновник медленно перевернул страницу и продолжил читать тем же бесцветным голосом, каким несколько минут назад зачитывал распоряжение Министерства. Для него между этими документами, казалось, не существовало никакой разницы.
- Гарри Поттер.
- Минерва Макгонагалл.
Он сделал короткую отметку на полях.
- Поппи Помфри...
Мадам Помфри устало подняла голову.
- Я здесь.
Мужчина нахмурился, быстро просмотрел лежавший перед ним список, что-то исправил несколькими короткими росчерками пера и совершенно спокойно произнес:
- Прошу прощения. Техническая ошибка.
После чего сразу продолжил читать дальше, словно ничего особенного не произошло. Гермиона почувствовала, как по спине снова пробежал холод. Он даже не выглядел смущенным. Ошибиться в отчете. Ошибиться в ведомости. Ошибиться в списке погибших. Для него все это уже стало частью одной и той же работы.
- Артур Уизли.
Джинни не пошевелилась.
- Молли Уизли.
Она медленно закрыла глаза.
- Билл Уизли.
Воздух в камере словно стал тяжелее.
- Чарли Уизли.
Невилл осторожно посмотрел на Джинни, но не решился подойти ближе.
- Перси Уизли.
Гермиона почувствовала, как пальцы Джинни судорожно впились в ее ладонь.
- Джордж Уизли.
Чиновник замолчал. Перевернул страницу. В камере стояла такая тишина, что было слышно, как перо царапает пергамент. Джинни не открывала глаз. Она ждала. Ждали все. Еще два имени. Рон. И она сама.
Но мужчина лишь просмотрел следующий лист, аккуратно постучал его краем по столу, выравнивая стопку документов, и спокойно произнес:
- На этом список завершен.
Никто не пошевелился. Джинни медленно открыла глаза. На ее лице не было ни облегчения, ни горя. Только страх. Потому что если ее имени не оказалось среди погибших, это еще не означало, что она жива. Это означало лишь одно. Для нее Министерство приготовило что-то другое.
Чиновник еще несколько секунд молча просматривал документы, после чего аккуратно закрыл папку и передал ее одному из сопровождавших сотрудников. Его движения были неторопливыми и почти педантичными, словно перед ним лежали не человеческие судьбы, а очередной отчет, который необходимо сдать до конца рабочего дня. Он поправил рукав мантии, машинально стряхнул с пергамента невидимую пылинку и только потом поднял глаза на пленников.
-На сегодня все, - ровно произнес он. - Остальные распоряжения будут доведены до вашего сведения позднее.
Он уже собирался выйти, когда один из сопровождавших быстро приблизился к нему и, почтительно склонив голову, протянул небольшой свиток с темно-зеленой печатью Министерства. Мужчина сломал печать ногтем, пробежал глазами несколько строк и едва заметно нахмурился, будто полученное распоряжение слегка нарушало заранее составленный план.
- Гермиона Грейнджер.
Собственное имя прозвучало так неожиданно, что она не сразу поняла, к кому обращаются. За последние несколько суток никто не называл их по именам. Они стали пленниками, задержанными, участниками сопротивления, но не людьми.
- Следуйте за мной.
В камере никто не произнес ни слова. Гермиона медленно поднялась на ноги. После долгих часов, проведенных на холодном каменном полу, ноги почти не слушались. Антимагические кандалы неприятно звякнули, когда она сделала первый шаг. Проходя мимо Невилла, она на мгновение встретилась с ним взглядом. Он едва заметно кивнул, пытаясь придать ей хоть немного мужества, которого сам уже почти не чувствовал. Джинни даже не подняла головы. Она продолжала неподвижно сидеть у стены, сжимая в руках край собственной мантии, будто все происходящее больше не имело к ней никакого отношения.
Рона среди них уже не было. Эта мысль снова ударила Гермиону с неожиданной силой. Пока чиновник читал списки, пока они ждали, пока дверь открывалась и закрывалась, какая-то часть ее сознания упрямо продолжала верить, что Рон сейчас вернется. Раздраженный, избитый, уставший, но живой. Стоило выйти за дверь, и эта последняя иллюзия рассыпалась окончательно. Охранник коротко дернул цепь между кандалами.
- Быстрее.
Гермиона вышла в коридор. Тяжелая дверь за ее спиной закрылась почти сразу, отрезая ее от последних людей, которых она еще могла назвать семьей. Глухой удар прокатился по каменным сводам и постепенно растворился где-то в глубине подземелий. Она не обернулась. Не потому, что не хотела. Просто боялась, что если посмотрит назад, то уже не сможет сделать ни шага вперед.
Они шли долго. Коридоры Хогвартса казались бесконечными и чужими. Здесь больше не двигались лестницы, не слышался смех учеников, не спорили портреты. Замок словно умер вместе со своими защитниками. Им навстречу попадались люди в темных министерских мантиях, сотрудники с папками, Пожиратели смерти, несколько незнакомых волшебников без каких-либо знаков отличия. Все двигались быстро, спокойно и удивительно организованно. За двое суток Хогвартс превратился не в крепость победителей, а в огромную государственную машину, где каждый уже знал свое место.
На одном из поворотов сопровождавший Гермиону охранник неожиданно остановился, уступая дорогу группе людей, выходивших из бокового коридора. Впереди шел высокий мужчина в длинной черной мантии с глубоко натянутым капюшоном. Лица почти не было видно. Только бледный подбородок и тонкие пальцы, выглядывающие из широких рукавов. Остальные невольно расступались перед ним, хотя на его одежде не было ни единого знака, говорившего о высоком положении.
Коридоры закончились тяжелой железной дверью, настолько старой, что ржавчина почти полностью скрыла первоначальный цвет металла. Один из охранников коротко взмахнул палочкой, замок сухо щелкнул, и дверь с протяжным скрипом медленно распахнулась.
- Внутрь.
Камера оказалась совсем небольшой. Голые каменные стены, узкое зарешеченное окно почти под самым потолком, через которое едва пробивался тусклый дневной свет, деревянная лавка, привинченная к стене, тонкое шерстяное одеяло, аккуратно сложенное в углу, и металлическая кружка с водой, стоявшая прямо на полу. Здесь не было ничего лишнего. Ничего человеческого. Казалось, это помещение строили не для того, чтобы в нем жили люди, а для того, чтобы они постепенно переставали ими быть.
Охранник снял цепь, соединяющую кандалы, грубо подтолкнул Гермиону внутрь и сразу же захлопнул дверь. За ней один за другим лязгнули тяжелые засовы. Их было несколько. Она машинально сосчитала каждый звук, словно это почему-то могло иметь значение.
Первое время Гермиона просто стояла посреди камеры. Тишина здесь оказалась совсем другой. Не такой, как в общей камере, где рядом оставалось чужое дыхание, случайный кашель, шорох одежды, тихие шаги. Здесь не было ничего. Только она сама. Она медленно опустилась на лавку и впервые за несколько дней позволила себе закрыть лицо руками. Никто не видел. Никому больше не нужно было казаться сильной. Она не знала, сколько просидела так. Несколько минут. Или час. Мысли постепенно теряли очертания, превращаясь в тяжелую вязкую пустоту. Организм, державшийся на одном только напряжении, наконец начал вспоминать о вещах, которые все это время удавалось не замечать. Она хотела есть, до боли в желудке.
Гермиона медленно провела ладонью по карману мантии, сама не понимая зачем. Наверное, по старой привычке. Когда-то там всегда лежали обломок карандаша, перо, сложенный вчетверо листок с расписанием занятий или какая-нибудь забытая конфета из Хогсмида. Пальцы неожиданно наткнулись на что-то небольшое. Она нахмурилась. Медленно достала находку. Шоколадная лягушка. Гермиона несколько секунд молча рассматривала золотистую обертку, совершенно не понимая, как та могла оказаться в ее кармане. Наверное, осталась там еще до битвы. Или случайно попала вместе с мантией, когда ее привезли сюда. Сейчас это казалось настолько неважным, что она даже не попыталась найти объяснение. Она осторожно развернула обертку. Шоколад уже начал подтаивать. Карточка известного волшебника бесшумно выпала на каменный пол, но Гермиона даже не посмотрела, кто на ней изображен. Она медленно отломила маленький кусочек. Потом еще один. Сладкий вкус неожиданно оказался почти невыносимым. Он принадлежал той жизни, которой больше не существовало. Именно поэтому Гермиона впервые за последние дни заплакала. Тихо. Беззвучно.
Сидя одна посреди холодной камеры, она доедала шоколадную лягушку, которая была соленой от слез и не подозревала, что сегодня ее пытались спасти за тяжелыми дверьми камеры…