Глава 1 КонецДождь шел с самого вечера.
Он то усиливался, превращая двор Хогвартса в вязкое месиво из грязи, золы и крови, то почти затихал, оставляя после себя лишь тяжелый запах мокрого камня. Сейчас он едва моросил. Крупные капли медленно срывались с полуразрушенных башен, стекали по трещинам древних стен и падали на землю с удивительно тихим звуком. После нескольких часов непрерывной битвы эта тишина казалась неправильной.
Хогвартс никогда не был таким.
За сотни лет он видел войны, пожары, смерти, но всегда оставался живым. Его лестницы разговаривали сами с собой, портреты спорили за рамками, призраки бесконечно бродили по коридорам, а где-то вдалеке обязательно хлопала дверь или раздавался чей-нибудь смех.
Сегодня замок молчал.
Словно вместе с людьми умерло что-то гораздо большее. Гермиона стояла посреди внутреннего двора и никак не могла заставить себя опустить палочку. Пальцы свело судорогой настолько сильно, что рукоять буквально впилась в ладонь. Костяшки побелели. Она почти не чувствовала правую руку. Где-то выше локтя под разорванным рукавом медленно стекала кровь, но боль казалась настолько далекой, что сознание просто перестало ее замечать.
Вокруг лежали люди. Некоторые уже никогда не поднимутся. Некоторые еще дышали. Она видела, как неподалеку двигалась чья-то рука, медленно царапая мокрый камень. Кто-то тихо стонал под грудой обломков. Из разрушенного Большого зала доносился приглушенный плач. Война закончилась всего несколько мгновений назад, но смерть еще продолжала собирать свое.
Гермиона смотрела только вперед. Туда, где лежал Гарри. Она не помнила самого последнего заклинания. Не могла вспомнить, кто именно закричал первым. Все события последних секунд словно растворились в ослепительной зеленой вспышке, после которой мир перестал двигаться.
Он лежал на спине, неестественно спокойно. Темные волосы прилипли ко лбу, лицо казалось непривычно бледным. Очки отлетели на несколько метров в сторону, одно стекло треснуло почти пополам. Бузинная палочка лежала чуть дальше, одиноко поблескивая на мокром камне. Это выглядело неправильно. Не как смерть. Как чей-то нелепый сон.
Гермиона поймала себя на мысли, что все еще ждет. Сейчас Гарри нахмурится, сядет, потянется за очками и с усталой улыбкой скажет что-нибудь вроде: «Кажется, на этот раз было действительно близко».
Он всегда возвращался: после Тайной комнаты, после кладбища, после Министерства, после леса, после всего, что должно было его убить. Гермиона смотрела на неподвижное тело и цеплялась за эту мысль с почти болезненным упрямством, потому что иначе не могла закончиться их история. Не бывает сказок, где герой погибает в самом конце. Дамблдор не мог ошибаться. Снейп не мог умереть зря. Добби, Фред, Люпин, Тонкс, Сириус, родители Гарри, все они не могли пройти через смерть только ради того, чтобы Волдеморт остался стоять посреди двора живым. Мир обязан был сейчас исправиться. Просто обязан. Но мир не исправлялся.
Первым пошевелился Рон. Он шел к Гарри медленно, почти не сгибая левую ногу, и каждый шаг давался ему с трудом. Лицо было перепачкано копотью и кровью, одна сторона мантии обгорела, левая кисть безвольно висела вдоль тела, но он будто не чувствовал ни ран, ни холода, ни дождя. Все в нем было обращено к фигуре на мокрых камнях. Опустившись рядом на колени, он несколько секунд молчал, так неподвижно, что Гермионе показалось, будто он тоже перестал дышать. Потом Рон осторожно протянул руку и коснулся плеча Гарри, совсем легко, почти бережно, словно боялся разбудить человека, который слишком крепко уснул.
- Гарри... - тихо сказал он.
Ответа не было. Рон слабо улыбнулся, устало и виновато, как улыбаются тому, кто вот-вот откроет глаза и прекратит эту нелепую, жестокую шутку.
- Хватит. Поднимайся.
Он слегка потряс Гарри за плечо. Тело безвольно качнулось и снова застыло. Улыбка медленно исчезла с лица Рона. Он сглотнул, облизнул пересохшие губы и повторил уже громче:
- Гарри.
Снова ничего. Тогда он потряс его сильнее.
- Гарри!
Собственный голос Рона эхом ударился о полуразрушенные стены и растворился в тишине. Только теперь Гермиона поняла, что вокруг больше никто не разговаривает. Все смотрели на них: защитники Хогвартса, Пожиратели смерти, великаны, оборотни, люди, чудовища, победители и побежденные. Сотни взглядов были прикованы к рыжему парню, который отчаянно пытался разбудить своего лучшего друга.
Рон не видел никого. Он схватил Гарри обеими руками за плечи и резко потянул к себе, но тело оказалось тяжелым, безвольным, чужим. Голова Гарри бессильно запрокинулась назад, и именно тогда на лице Рона что-то изменилось. Не было крика, не было слез, не было красивого отчаяния, каким его описывают в книгах. Просто из него исчезла последняя надежда. Он медленно опустил Гарри обратно на мокрые камни, наклонился так близко, что почти коснулся лбом его лба, и едва слышно произнес:
- Ты обещал...
Гермиона закрыла глаза. Эти два слова ударили сильнее любого заклинания, потому что Гарри действительно обещал. Не вслух, не торжественно, без клятв и громких фраз, но всей своей жизнью он обещал им, что однажды все закончится, что они вернутся, что смогут снова сидеть в гостиной Гриффиндора, спорить из-за домашнего задания, смеяться над глупостями и жить так, словно война не отняла у них почти все. Теперь вместе с Гарри умерло и это обещание.
Гермиона не сразу поняла, что плачет. Слезы текли сами собой, смешиваясь с дождевой водой, но не приносили ни облегчения, ни ощущения, что боль наконец нашла выход. Все происходило слишком быстро и одновременно слишком медленно. Сознание продолжало отчаянно искать ошибку, за которую можно было бы ухватиться, однако вокруг не осталось ничего, что позволило бы усомниться в случившемся.
Она осторожно опустилась рядом с Роном. Колени болезненно ударились о холодный камень, но она почти не почувствовала этого. Рука сама потянулась к Гарри, словно память жила отдельно от разума. Гермиона убрала с его лба мокрую прядь волос и коснулась щеки. Кожа уже теряла тепло. Она резко отдернула ладонь.
Нет.
Наверное, ей показалось. Пальцы сами были ледяными от дождя. Она снова прикоснулась к нему, уже медленнее, словно заранее знала, что сейчас почувствует. Настоящий холод. Не тот, который появляется после долгого пребывания под дождем, а тот, что приходит только тогда, когда жизнь уже ушла. В этот момент внутри нее что-то окончательно сломалось.
Гарри умер.
Эта мысль больше не требовала доказательств. Она не сопровождалась криком или вспышкой отчаяния. Просто возникла внутри, тяжелая и неподвижная, словно существовала там всегда и лишь ждала, когда Гермиона перестанет от нее прятаться.
Она посмотрела на Рона. Он все еще не отпускал плечо Гарри, будто боялся, что стоит убрать руку, и между ними останется расстояние, которое уже невозможно будет преодолеть. Его взгляд был прикован к лицу друга, но казалось, он ничего не видел. Перед ним больше не было ни двора Хогвартса, ни развалин, ни сотен людей вокруг. Остался только мальчишка, с которым одиннадцать лет назад они вместе сели в поезд на платформе девять и три четверти.
Гермиона вдруг вспомнила тот день с пугающей ясностью. Она увидела старое купе, коробку шоколадных лягушек, рассыпанные по сиденью сладости и Гарри, который с таким неподдельным восторгом смотрел на волшебный мир, будто не мог поверить, что наконец оказался дома. Воспоминание вспыхнуло и исчезло так же внезапно, оставив после себя только ощущение пустоты.
Дом больше не существовал. Хогвартс, который столько лет был для них убежищем, превратился в братскую могилу.
Где-то неподалеку кто-то громко всхлипнул. Затем послышался еще один плач. Словно смерть Гарри стала последней нитью, удерживающий людей от окончательного отчаяния. Защитники замка медленно опускали палочки. Некоторые просто садились прямо на мокрые камни рядом с телами друзей, не обращая внимания на дождь. Кто-то закрывал лицо руками. Кто-то смотрел перед собой с таким выражением, будто больше не понимал, зачем ему жить.
Профессор Макгонагалл стояла в нескольких метрах от них. Ее изумрудная мантия была разорвана, серебристые волосы выбились из строгого пучка и прилипли к вискам. За все годы Гермиона ни разу не видела ее такой. Казалось, директор Хогвартса постарела сразу на несколько десятилетий. Она продолжала сжимать палочку, но рука медленно опускалась все ниже, словно даже в ней не осталось сил сопротивляться очевидному.
Невилл стоял неподалеку, тяжело дыша после боя. По его лицу стекала кровь из глубокой раны над бровью, но он не пытался ее остановить. Он смотрел на Гарри с таким выражением, будто вместе с другом потерял не только последнего союзника, но и самого себя. Джинни застыла в нескольких шагах, не решаясь приблизиться. Она не плакала. Ее глаза были широко раскрыты, а лицо сделалось пугающе спокойным, словно сознание еще не позволило ей понять, что произошло.
Именно тогда Гермиона впервые почувствовала не горе.
А страх. Не за себя, не за Рона. Страх перед тем, что будет дальше. Потому что война действительно закончилась.
И… они проиграли.
Детский крик прорезал тишину так неожиданно, что Гермиона вздрогнула всем телом. Он донесся от северной стены, где во время последних минут битвы обрушилась галерея. Среди груды расколотых плит мелькнул желтый пуффендуйский шарф, а затем показалась тонкая детская рука, отчаянно пытавшаяся выбраться из-под завала. Девочка была еще жива.
Гермиона сорвалась с места прежде, чем успела подумать. За годы войны она слишком привыкла бежать туда, где нужна была помощь. Это стало чем-то большим, чем привычка, почти инстинктом, который оказался сильнее страха, сильнее горя и даже сильнее осознания того, что несколько секунд назад они потеряли Гарри. Она не успела сделать и нескольких шагов. Путь ей преградили сразу трое Пожирателей смерти.
Они появились словно из ниоткуда, занимая проход между ней и завалом. Один из них был ранен в плечо и с трудом удерживал палочку в дрожащей руке, второй держал наготове заклинание, а третий молча шагнул вперед, не позволяя Гермионе пройти дальше. Их лица скрывали серебристые маски, одинаковые настолько, что различить людей под ними было невозможно. Гермиона подняла палочку.
- Там ребенок.
Никто не ответил. Из-под обломков снова донесся плач, на этот раз совсем тихий, захлебывающийся. Девочка пыталась пошевелиться, но тяжелая каменная плита придавила ей ноги. Гермиона видела, как маленькие пальцы бессильно скользят по мокрому камню, не находя опоры. Она уже открыла рот, чтобы произнести заклинание, когда кто-то резко схватил ее за плечо и оттолкнул назад.
Рон.
Он оказался перед ней так быстро, что она даже не заметила, когда успел подняться с колен. Несколько мгновений назад он неподвижно сидел рядом с телом Гарри, а теперь заслонил Гермиону собой, крепко сжимая палочку в здоровой руке. Его лицо изменилось до неузнаваемости. Оно было бледным, перепачканным кровью и дождевой водой, но страшнее всего были глаза. Гермиона никогда прежде не видела в них такой пустой, выжженной ярости.
- Не подходите к ней, - хрипло произнес он.
Пожиратели не двинулись с места. Рон не стал ждать.
Первое заклинание сорвалось с его палочки почти одновременно с последним словом. За ним последовало второе, затем третье. Лучи вспарывали влажный воздух один за другим, заставляя Пожирателей отступать. Они отвечали, закрывались защитными чарами, отбрасывали летящие в них проклятия, и уже через несколько секунд вокруг снова вспыхнул бой, будто короткое оцепенение последних минут никогда не существовало.
Гермиона почти сразу присоединилась к Рону. Она больше не думала о смерти, поражении или страхе. Осталось только одно желание: прорваться к ребенку, который все еще был жив. Красные и золотые вспышки заклинаний освещали развалины, дробили остатки колонн, выбивали искры из мокрого камня. Где-то совсем рядом раздался новый крик, затем еще один, и словно этого только и ждали остальные защитники Хогвартса. Один за другим они снова поднимали палочки. Кто-то бросался прикрывать товарищей, кто-то вытаскивал раненых, кто-то вновь вступал в бой с Пожирателями смерти. На несколько коротких минут казалось, что война отказалась признать собственный конец. Все произошло почти одновременно.
Заклинания вновь разорвали воздух, и оцепенение, охватившее двор после смерти Гарри, исчезло так же внезапно, как появилось. Защитники Хогвартса будто одновременно вспомнили, что еще живы. Над развалинами вновь вспыхнули красные и зеленые лучи. Кто-то выкрикивал заклинания до хрипоты, кто-то тащил раненых за обрушенные стены, пытаясь укрыть их от нового шквала атак. Несколько человек бросились к лежавшим на земле друзьям, надеясь, что кого-то еще можно спасти.
Гермиона почти не видела происходящего вокруг. Она держалась рядом с Роном, машинально отражая летевшие в них проклятия. Каждый раз, когда один из Пожирателей пытался обойти их с фланга, Рон оказывался между ним и Гермионой раньше, чем она успевала это заметить. Он сражался яростно, почти безрассудно, не думая о защите и не пытаясь экономить силы. Казалось, после смерти Гарри в нем исчезло последнее чувство самосохранения.
Невилл тоже снова оказался в гуще боя. Еще несколько мгновений назад он стоял неподвижно, не в силах отвести взгляд от тела друга, но теперь словно заставил себя вернуться к реальности. Он помог подняться раненому аврору, коротко бросил ему что-то, чего Гермиона не расслышала, а затем развернулся к остальным защитникам.
- Не дайте им пройти! Держите строй!
Его голос прозвучал неожиданно твердо. Несколько человек инстинктивно подчинились. Остатки защитников начали медленно смыкаться вокруг внутреннего двора. Их было уже совсем немного. Многие были ранены, некоторые едва держались на ногах, но привычка сражаться плечом к плечу оказалась сильнее отчаяния. На противоположной стороне двора Пожиратели смерти тоже постепенно перестраивались. Теперь они действовали гораздо увереннее. Если еще минуту назад в их рядах чувствовалась растерянность после неожиданно закончившейся битвы, то теперь преимущество было слишком очевидным. Они медленно теснили защитников, шаг за шагом сокращая расстояние, не позволяя им ни прорваться к раненым, ни отступить к замку.
Гермиона вдруг вспомнила о девочке. Она резко повернулась к завалу. Желтый шарф все еще был виден между расколотыми плитами. Девочка больше не кричала. Она лишь тихо плакала, слишком измученная, чтобы звать на помощь. Гермиона уже собиралась снова броситься к ней, когда прямо над двором прогремело заклинание такой силы, что воздух вокруг будто вздрогнул. Ослепительно-зеленая вспышка прорезала воздух совсем рядом, и Гермиона едва успела пригнуться. Заклинание ударило в группу защитников у разрушенной стены. Кто-то закричал. Гермиона обернулась слишком поздно. Один из авроров, тот самый, которому помогал Невилл, рухнул на колени, словно его просто выключили. Его палочка выпала из руки и покатилась по камням.
- Доулиш! - крикнул кто-то позади.
Рядом с ним девушка в мантии Пуффендуя - Ханна Аббот попыталась его подхватить, но в следующий миг зеленый луч ударил ей в грудь, отбросив назад. Она ударилась о камень и больше не поднялась.
- Нет! - вырвалось у Невилла.
Он бросился вперед, но сразу же оказался под шквалом заклинаний. Ему пришлось отступить, прикрываясь щитом, который трещал под ударами. С другой стороны двора раздался глухой взрыв. Часть стены обрушилась, и вместе с ней вниз полетели двое защитников - Дин Томас и Ли Джордан. Дин попытался зацепиться за выступ, но пальцы соскользнули по мокрому камню. Его крик оборвался, когда он исчез в облаке пыли. Ли исчез следом, не успев даже вскрикнуть. Рон резко дернул Гермиону за руку, утягивая ее в сторону.
- Смотри!
Она едва успела поднять палочку, чтобы отразить проклятие, летевшее прямо в них. Луч ударился о ее щит и разлетелся искрами, но следующий уже шел следом. Рон отбил его, шагнув вперед. Слишком далеко. Пожиратель смерти, стоявший напротив, воспользовался этим мгновением. Зеленый луч вырвался из его палочки почти беззвучно. Гермиона закричала, но Рон успел повернуться. Заклинание прошло в нескольких дюймах от его плеча и ударило в стоявшего позади него мужчину - профессора Флитвика. Он даже не вскрикнул. Просто осел на землю, как будто у него внезапно исчезли силы. Рон замер на долю секунды. Этого хватило. Еще одно проклятие ударило его в бок, отбросив назад. Он рухнул на колени, стиснув зубы, но тут же попытался подняться.
- Я в порядке! - прохрипел он, не глядя на Гермиону.
Но она видела, как он держится за рану и как его руки дрожат. Вокруг них бой становился все более беспорядочным. Защитники теряли позиции. Кто-то пытался отступить к замку, но Пожиратели смерти уже перекрывали пути отхода. Крики раненых смешивались с треском заклинаний и грохотом рушащихся камней. Гермиона снова посмотрела на завал - желтый шарф все еще был там. Но теперь рядом с ним лежало еще одно неподвижное тело - Колин Криви. И девочка больше не плакала. Гермиона так и не узнала, жива ли девочка.
Ей показалось, что желтый шарф едва заметно дрогнул под грудой камней, но в следующую секунду между ними снова выросла стена из заклинаний. Воздух наполнился дымом и каменной пылью. От непрерывных вспышек начинало рябить в глазах, а запах крови смешался с запахом раскаленного камня и горелой ткани. Она почти перестала понимать, сколько времени прошло. Минуты растягивались, теряя всякий смысл. Они с Роном отступали шаг за шагом, даже не замечая этого. Сначала к разрушенному фонтану, затем к остаткам колоннады, потом еще дальше, пока Гермиона вдруг не осознала, что место, где лежал Гарри, осталось далеко позади. Эта мысль ударила по ней неожиданно сильно. Она резко обернулась. Тело Гарри больше не было видно за плотной стеной людей, заклинаний и поднимающейся пыли.
- Рон!..
Он понял ее без объяснений. Они почти одновременно попытались прорваться обратно, но перед ними уже сомкнулся строй Пожирателей смерти. Их было слишком много. Они двигались спокойно, почти без суеты, постепенно сжимая кольцо вокруг оставшихся защитников. Теперь они не преследовали отдельных людей. Они просто отрезали пути отхода.
- Назад! Не дайте себя окружить! - крикнул кто-то справа.
Кажется, это был Кингсли. Голос прозвучал глухо, словно издалека. Гермиона попыталась разглядеть его среди хаоса, но увидела лишь мелькнувшую темную мантию и яркую вспышку защитного купола, который почти сразу рассыпался под градом заклинаний.
Рядом тяжело дышал Рон. Он уже заметно хромал. На рукаве его мантии быстро расползалось темное пятно, дождь не успевал смывать кровь, и ткань липла к руке. Он упрямо молчал, хотя Гермиона понимала: каждое движение причиняет ему боль. Впереди снова показался Невилл. Он стоял на небольшом возвышении из обломков, и Гермиона вдруг с удивлением поняла, что все вокруг невольно начинают смотреть именно на него. Не потому, что он был сильнее остальных. Просто Гарри больше не было. Невилл тяжело держался на ногах, переводя взгляд с одного лица на другое. Он видел усталость, страх, кровь на мантиях, тела друзей, лежавшие между расколотыми плитами. Видел, как один за другим защитники невольно делают шаг назад. И тогда он сорванным, почти охрипшим голосом крикнул:
- Не смейте отступать!
Никто не ответил.
- Слышите меня?! Не смейте!
Он поднял палочку выше, словно хотел, чтобы его увидели все.
- Пока мы стоим, Хогвартс еще не пал!
На мгновение Гермионе показалось, что эти слова действительно способны что-то изменить. Несколько человек снова подняли палочки. Кто-то шагнул вперед. Даже Рон выпрямился, крепче сжимая древко своей палочки. Именно в этот миг над двором разнесся спокойный, негромкий голос. Он не был похож на крик, не пытался перекрыть шум битвы. Но его услышал каждый.
- Достаточно.
Голос прозвучал негромко, однако его услышали все. Он не перекрывал шум битвы, не заставлял стены дрожать и не напоминал театральный окрик победителя. Просто в какой-то момент заклинания начали стихать сами собой. Сначала замолчали Пожиратели смерти, один за другим опуская палочки и поворачиваясь к широкой лестнице, ведущей в замок. Затем начали останавливаться защитники Хогвартса. Даже те, кто продолжал сражаться, постепенно замечали происходящее вокруг и невольно опускали руки.
На верхней площадке лестницы стоял Волдеморт.
Дождь медленно стекал по его мантии, смешиваясь с кровью и пеплом. Следы битвы были заметны и на нем: порванный рукав, глубокая царапина на шее, обгоревший край одежды. Впервые Гермиона увидела его не бесплотным воплощением зла, а человеком, который тоже оказался способен истекать кровью. Только это уже ничего не меняло. Несмотря на раны, он выглядел так, словно окружающий хаос его совершенно не касался. Его взгляд неторопливо скользил по двору, отмечая разрушенные стены, тела погибших, раненых, которые еще пытались подняться, и тех, кто продолжал судорожно сжимать палочки, не желая принимать очевидное. Рон не принадлежал к числу этих людей.
Для него война закончилась в ту секунду, когда Гарри перестал дышать. Все, что произошло потом, перестало иметь значение. Гермиона почувствовала, как он напрягся рядом с ней, и успела лишь повернуть голову, когда он уже сорвался с места. Она окликнула его, но собственный голос утонул в шуме дождя. Рон бежал прямо к лестнице, не разбирая дороги. Он не пытался укрыться, не искал выгодной позиции и даже не думал защищаться. Заклинания срывались с его палочки почти непрерывно, одно за другим. Они разбивали каменные ступени, выбивали осколки из колонн, вспарывали влажный воздух, но ни одно не достигало цели.
- Ты убил его!..
В этом крике не осталось ничего человеческого. Только боль, слишком долго растущая внутри. Волдеморт дождался, пока расстояние между ними сократится до нескольких метров. Затем он медленно поднял палочку. Гермиона даже не смогла различить, какое заклинание он произнес. Ей показалось, что он едва заметно шевельнул кистью, и этого оказалось достаточно. Рон резко остановился, словно на полном ходу врезался в невидимую каменную стену. Его отбросило назад с такой силой, что он перелетел через обломки разрушенной колонны и тяжело рухнул на мокрые плиты двора.
Гермиона бросилась к нему, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Рон был жив. Он пытался подняться, кашляя и хватая ртом воздух, но каждое движение давалось ему с таким трудом, словно у него были переломаны все кости. Лишь убедившись, что он дышит, Гермиона подняла голову.
Волдеморт по-прежнему стоял на том же месте. Можно было подумать, что за последние несколько секунд он вообще не двигался.
- Глупо, - произнес он спокойно, глядя не столько на Рона, сколько на всех, кто еще держал в руках палочки. - Но вполне ожидаемо.
Несколько долгих секунд никто не осмеливался пошевелиться.
Гермиона помогла Рону подняться. Он тяжело опирался на нее, но стоило ей попытаться забрать у него палочку, как он резко мотнул головой.
— Нет.
Голос прозвучал тихо, почти сорвано.
— Пока нет.
Она не стала спорить. Пальцы Рона так крепко сжимали палочку, что костяшки побелели, а по запястью продолжала стекать кровь. Он не сводил глаз с Волдеморта, будто ждал еще одной возможности броситься вперед, даже понимая, что следующей уже не будет.
Волдеморт молча наблюдал за ними. Его взгляд медленно переходил от одного лица к другому, задерживаясь на каждом всего на мгновение. Казалось, он не искал врагов. Он запоминал тех, кто пережил эту ночь.
Гермиона вдруг поймала себя на странной мысли. Все эти годы она представляла себе победу Волдеморта совершенно иначе. В ее воображении он должен был смеяться, наслаждаться чужим страхом, упиваться собственной властью. Вместо этого перед ней стоял человек, который выглядел почти бесстрастным. От этого становилось гораздо страшнее. Безумец способен уничтожить мир в приступе ярости. Но тот, кто сохраняет спокойствие после такой победы, способен превратить разрушение в новый порядок.
Позади него уже начали собираться Пожиратели смерти. Беллатриса стояла чуть поодаль, тяжело дыша после боя. На ее лице играла болезненная улыбка, однако она молчала, не позволяя себе нарушить тишину раньше своего повелителя. Люциус Малфой выглядел изможденным. Его дорогая мантия была разорвана, длинные светлые волосы намокли и прилипли к лицу. Он держался прямо, но в его осанке больше не чувствовалось прежнего высокомерия. Остальные постепенно занимали места за спиной Волдеморта, словно заранее знали, где каждому из них следует стоять.
Только теперь Гермиона заметила, насколько тихо стало вокруг.
Крики стихли.
Заклинания больше не вспарывали воздух.
Даже раненые, еще несколько мгновений назад стонавшие среди обломков, теперь старались не издавать ни звука. Над двором снова остался только дождь, негромко стучавший по разбитым плитам, да тяжелое дыхание десятков людей, ожидавших, что произойдет дальше. Волдеморт позволил этой тишине продлиться достаточно долго, чтобы она стала почти невыносимой. Лишь после этого он заговорил.
- Семнадцать лет назад, - произнес он спокойно, и его голос без труда достиг самых дальних уголков двора, - многие из вас поверили, что способны изменить ход истории. Вы доверились человеку, который убедил вас, будто любовь сильнее силы, милосердие сильнее страха, а жертва способна победить смерть.
Он перевел взгляд на тело Гарри, которое теперь снова было хорошо видно с лестницы.
- Сегодня вы получили ответ.
Никто не произнес ни слова.
- Ваш герой мертв. Ваш директор мертв. Ваш Орден разрушен. Министерство падет до рассвета. К утру в Британии не останется ни одной силы, способной мне противостоять.
Гермиона почувствовала, как Рон снова напрягся рядом с ней. Она незаметно положила руку ему на предплечье, понимая, что еще одна попытка броситься вперед закончится точно так же, как предыдущая.
Волдеморт выдержал короткую паузу.
- Вы можете умереть здесь. Все до единого. Это не потребует от меня почти никаких усилий.
Он произнес эти слова без угрозы, почти равнодушно, словно говорил о чем-то настолько очевидном, что не видел смысла повышать голос.
- Или можете пережить эту ночь.
По рядам защитников пробежал едва уловимый ропот. Кто-то неверяще поднял голову. Кто-то, наоборот, опустил взгляд, будто сама возможность выбора казалась оскорблением. Волдеморт заметил это. И едва заметно улыбнулся.
Улыбка исчезла почти сразу, словно ее и не было. Волдеморт медленно спустился еще на несколько ступеней. Он больше не возвышался над всеми, но это почему-то не делало его ближе. Напротив, с каждым шагом напряжение во дворе становилось почти невыносимым. Никто не осмеливался заговорить. Даже Беллатриса, которая обычно не могла удержаться от торжествующего смеха, стояла неподвижно, внимательно наблюдая за каждым движением своего повелителя.
- Многие из вас, - продолжил он, останавливаясь на середине лестницы, - до сих пор убеждены, что сражались за свободу. Это слово так часто повторял Дамблдор, что вы перестали задумываться, что оно означает. Свобода для грязнокровок. Свобода для предателей крови. Свобода для тех, кто годами разрушал магический мир, называя это равенством.
Он говорил спокойно, без привычной ненависти, и именно поэтому каждое слово звучало еще тяжелее. Это была не речь человека, охваченного яростью. Это была речь победителя, который больше никого не собирался убеждать. Он просто объявлял миру новые правила.
- Посмотрите вокруг.
Его голос стал тише.
- Вот цена вашей свободы.
Гермиона невольно опустила взгляд. Мокрые камни были почти не видны под телами погибших. Разбитые палочки, обрывки мантий, осколки камня и темные пятна крови сливались в одну страшную картину. Она снова увидела Флитвика, лежавшего неподвижно у основания колонны, заметила руку Дина, торчащую из-под обрушившейся кладки, и невольно поискала глазами место, где остался Гарри.
Волдеморт не дал никому времени опомниться.
- Я не стану уничтожать Британию. Напротив. Я собираюсь вернуть ей величие, которое она утратила много лет назад. Школа продолжит существовать. Министерство продолжит работать. Магические семьи сохранят свои дома. Дети будут учиться. Мир не закончится.
Он сделал короткую паузу.
- Закончится лишь та ложь, на которой он существовал.
Эти слова вызвали гораздо больший ужас, чем любая угроза. Гермиона вдруг поняла, что именно делает Волдеморт. Он не праздновал победу. Он объявлял начало новой эпохи. Для него война уже осталась позади. Все происходившее этой ночью было лишь последним препятствием на пути к власти, которой он собирался пользоваться долгие годы. Рядом кто-то тихо всхлипнул. Гермиона не сразу поняла, что это Джинни. Та стояла неподвижно, не сводя глаз с тела Гарри. Ее лицо было совершенно белым, а губы дрожали так сильно, что она не могла их сомкнуть. Казалось, она вообще не слышала речи Волдеморта. Для нее существовал только человек, которого она потеряла несколько минут назад. Это заметил и Волдеморт. Его взгляд на мгновение остановился на Джинни, затем скользнул дальше, будто она уже перестала представлять для него какой-либо интерес.
- Я дам вам одну возможность, - произнес он после долгой паузы. - Только одну. Те, кто сейчас добровольно сложит палочки, останутся живы. Они станут свидетелями рождения нового мира. Те же, кто решит умереть вместе со своими убеждениями...
Он не закончил фразу.
- Хватит, Том. - впервые за долгие годы кто-то осмелился назвать его настоящим именем.
Голос прозвучал негромко, но в наступившей тишине оказался почти оглушительным. Все взгляды одновременно обратились к профессору Макгонагалл. Она медленно вышла вперед, не обращая внимания ни на десятки палочек, направленных в ее сторону, ни на лужи крови под ногами. Ее мантия была изорвана, серебристые волосы окончательно выбились из строгого пучка, а по виску тонкой струйкой стекала кровь. Она выглядела смертельно уставшей, но держалась с тем же достоинством, с каким когда-то входила в Большой зал в начале каждого учебного года. Остановившись в нескольких шагах перед Волдемортом, она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.
- Тебе всегда нравилось произносить речи над теми, кто не может вам ответить.
Во дворе стало так тихо, что Гермиона услышала, как где-то среди развалин продолжает капать вода.
Беллатриса резко вскинула палочку.
- Как ты смеешь...
Волдеморт едва заметно поднял руку. Беллатриса мгновенно замолчала. Макгонагалл даже не взглянула в ее сторону.
- Сорок два года я преподавала детям трансфигурацию и ответственность за собственные поступки, - спокойно продолжила она. - За все это время я усвоила одну простую истину. Власть, добытая страхом, держится ровно до тех пор, пока люди боятся. В тот день, когда страх исчезает, исчезает и такая власть.
Волдеморт слушал ее, едва сдерживая раздражение; пальцы его нервно сжались на палочке, губы дернулись, словно он уже собирался оборвать ее на полуслове, но, заметно усилием воли, он заставил себя молчать и позволил ей договорить.
- Ты победил сегодня, Том. Но не смей убеждать себя, что этим ты заслужил право переписать саму природу добра и зла. История переживет и тебя. И когда-нибудь твои последователи будут стыдиться того, что сегодня называют своей победой.
По рядам Пожирателей пробежало заметное движение. Некоторые непроизвольно переглянулись. Другие крепче сжали палочки, ожидая неминуемой расправы.
Гермиона не могла отвести взгляд от своей профессора.Впервые за весь вечер ей показалось, что перед Волдемортом стоит не пожилая ведьма, измученная многочасовой битвой, а сам Хогвартс. Израненный, теряющий последних защитников, но все еще не готовый склонить голову.
Макгонагалл не отвела взгляда. Она стояла перед Волдемортом с той же прямой спиной, с какой десятки лет входила в Большой зал каждый новый учебный год, встречая новых учеников. Дождь медленно стекал по ее лицу, смешиваясь с кровью, волосы окончательно выбились из строгого пучка, мантия была разорвана в нескольких местах, но сейчас в ней оставалось столько достоинства, что даже Пожиратели смерти невольно молчали.
Когда она заговорила снова, голос ее звучал спокойно, почти мягко.
- Посмотри на них, Том.
Она не обернулась. Ей не нужно было смотреть на тех, кто стоял позади. За сорок два года работы в Хогвартсе она знала своих учеников лучше, чем многие родители знали собственных детей.
- Они ранены. Они напуганы. Многие из них сегодня потеряли родителей, братьев, сестер, друзей. Некоторые из них еще дети. Но никто из них не пришел сюда ради славы, власти или бессмертия. Они пришли защищать свой дом.
Гермиона почувствовала, как что-то болезненно сжалось у нее в груди. Только теперь она поняла, что Макгонагалл больше не разговаривает с Волдемортом. Она обращалась к ним, к своим ученикам. В последний раз.
- Если кому-то из вас суждено пережить эту ночь, не позволяйте сегодняшнему дню убедить вас в том, что добро было ошибкой. Не позволяйте страху переписать вашу память. Не позволяйте никому заставить вас поверить, будто те, кто сегодня погиб рядом с вами, умерли напрасно.
Во дворе не осталось ни одного человека, который не слушал бы ее, даже Беллатриса перестала улыбаться, даже Пожиратели смерти, еще недавно выкрикивавшие проклятия, теперь молчали. Макгонагалл медленно перевела взгляд на лежавшее неподалеку тело Гарри. На одно короткое мгновение ее голос дрогнул, но она почти сразу справилась с собой.
- Сегодня мы потеряли одного из самых храбрых людей, которых когда-либо знал этот замок. Мы потеряли наших друзей. Наших детей. Наших учителей. Но пока хоть кто-то из нас помнит, ради чего они умерли, Волдеморт никогда не сможет отнять у нас самое главное.
Гермиона почувствовала, как по щекам снова потекли слезы. Она больше не пыталась их сдерживать. Рядом тяжело дышал Рон, не сводивший глаз с профессора. Джинни беззвучно плакала, закрыв рот ладонью. Невилл стоял неподвижно, опустив голову, и Гермионе показалось, что за эту ночь он стал старше на много лет. Макгонагалл сделала еще один шаг вперед.
- Вы можете убить нас, Том. Можете разрушить Хогвартс. Можете превратить нашу жизнь в страх. Но есть одна вещь, которой вы никогда не поймете.
Она выдержала короткую паузу.
- Любовь не проигрывает в тот день, когда умирает тот, кого любят. Она продолжает жить в тех, кто остается.
Во дворе воцарилась такая тишина, что было слышно, как дождевые капли падают с обломков башни на разбитые каменные плиты. Гермиона не сводила глаз с Волдеморта. И впервые за весь вечер ей стало страшно не за себя, а страшно за Макгонагалл.Потому что она вдруг поняла: это не спор.
Это прощание.
Волдеморт не перебивал ее. Он дождался, пока последние слова Макгонагалл растворятся под шумом дождя, и только после этого медленно спустился еще на несколько ступеней. Его взгляд неторопливо скользнул по внутреннему двору, задерживаясь на каждом, кто еще оставался на ногах. Казалось, он безошибочно запоминал лица людей, которые осмелились выступить против него. На мгновение его красные глаза остановились на Гермионе, затем на Роне, державшемся из последних сил, на Невилле, не выпустившем палочку даже теперь, и наконец снова вернулись к Макгонагалл.
Рон дернулся вперед так резко, что Гермиона едва успела схватить его за рукав. В ту же секунду Невилл оказался рядом и крепко удержал его за плечо.
- Нет, - тихо сказал он, не сводя глаз с профессора. - Не лишай ее этого.
Рон тяжело дышал, пытаясь вырваться. На мгновение Гермионе показалось, что он все равно бросится вперед, но потом он увидел Макгонагалл. Она стояла совершенно неподвижно. Не пряталась за поднятой палочкой. Не искала пути к отступлению. Не просила о пощаде. Она просто расправила плечи и смотрела Волдеморту прямо в лицо с тем спокойным достоинством, которое Гермиона помнила с первого дня своего обучения. Именно так профессор Макгонагалл входила в Большой зал. Именно так встречала испуганных первокурсников. Именно так защищала Хогвартс этой ночью. Даже сейчас она оставалась его директором. Волдеморт остановился всего в нескольких шагах от нее. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Ни один не отвел взгляда. Потом Волдеморт едва заметно склонил голову, словно признавая, что перед ним стоит противник, который, несмотря на поражение, сохранил то, чего не смогла отнять даже смерть.
- Вы закончили?
Макгонагалл ничего не ответила. Она лишь крепче сжала палочку.
Волдеморт поднял свою.
- Авада Кедавра.
Зеленая вспышка прорезала дождь и ударила Макгонагалл в грудь.
Гермиона потом еще долгие годы будет пытаться вспомнить, что почувствовала в ту секунду, и всякий раз поймет, что не может подобрать подходящего слова. Это не было ни страхом, ни ужасом, ни отчаянием. Скорее ощущением, будто кто-то вдруг вырвал из мира не человека, а один из законов, по которым этот мир существовал. Некоторые люди настолько прочно вплетаются в ткань нашей жизни, что мы перестаем воспринимать их как смертных. Мы не думаем, что однажды может перестать светить солнце, что Хогвартс однажды исчезнет с берегов Черного озера или что профессор Макгонагалл однажды перестанет существовать. Такие вещи просто не приходят в голову. Они кажутся невозможными. Именно поэтому Гермиона не сразу поняла, что произошло. Макгонагалл продолжала стоять.
Дождь все так же ложился на ее плечи. Ветер по-прежнему едва заметно шевелил край изумрудной мантии. Лицо оставалось удивительно спокойным, почти величественным. На одно безумное мгновение Гермионе показалось, что заклинание не подействовало. Что Волдеморт ошибся. Что сейчас профессор привычным движением поправит выбившуюся прядь седых волос, холодно посмотрит на него поверх очков и скажет что-нибудь настолько спокойное, что весь этот кошмар наконец закончится.
Но потом из ее руки выскользнула палочка. Она падала долго. Нелепо долго.
Ударилась о ступеньку, подпрыгнула, снова ударилась, покатилась вниз, звеня о мокрый камень. Этот звук эхом разнесся по внутреннему двору, и Гермиона вдруг вспомнила совсем другой день. Первый курс. Профессор Макгонагалл уверенным движением взмахивает палочкой, превращая учительский стол в живую свинью. Весь класс ахает от восторга. Рон забывает закрыть рот. Гарри улыбается так широко, словно не может поверить, что магия действительно существует. Тогда казалось, что профессор Макгонагалл умеет абсолютно все. Что нет заклинания, которого она не знает. Нет опасности, с которой она не справится. Нет силы, способной заставить ее опустить палочку. Теперь эта палочка лежала на мокрых ступенях. Одна. Без хозяйки. Макгонагалл медленно качнулась вперед. Не так падают люди, которых убили.
Так рушатся старые деревья. Медленно, почти величественно, словно до самого последнего мгновения продолжают сопротивляться собственной тяжести. Гермиона не помнила, когда начала бежать. Она лишь увидела, как профессор теряет равновесие, и все внутри нее с отчаянной, детской наивностью закричало, что нужно успеть. Подхватить. Не дать ей удариться. Сделать хоть что-нибудь. Как будто если удержать тело, то смерть тоже можно будет удержать.
Она не успела. Макгонагалл упала на холодный камень лестницы.
Глухой звук, с которым ее тело коснулось ступеней, оказался почти не слышен. Его заглушил дождь. Но именно после него Гермиона поняла то, чего до этой секунды отчаянно отказывалась понимать. Больше никто никогда не встретит новых первокурсников словами: «Добро пожаловать в Хогвартс».
И от этой мысли стало больнее, чем от самой смерти.
Гермиона опустилась рядом с Макгонагалл раньше, чем успела понять, как оказалась у подножия лестницы. Колени больно ударились о мокрый камень, ладони скользнули по воде, смешанной с кровью и известковой пылью, но она ничего не чувствовала. Перед ней лежала женщина, которая семь лет была для нее воплощением самого Хогвартса, и разум отчаянно отказывался принимать очевидное.
- Профессор...
За долгие месяцы войны она слишком часто видела смерть. Видела тела людей, которых любила. Видела Фреда, лежавшего среди обломков замка. Видела Люпина и Тонкс, которых смерть настигла почти одновременно. Видела Добби, умершего у нее на руках. Но всякий раз рядом оставался кто-то, кто казался незыблемым. Кто-то, благодаря кому мир еще сохранял привычные очертания.
Теперь не осталось никого.
Дамблдор был мертв.
Сириус был мертв.
Люпин был мертв.
Фред был мертв.
Гарри был мертв.
Теперь рядом с ними лежала Минерва Макгонагалл.
Гермиона вдруг поняла, что ей больше некому сказать: «Профессор». Это слово осиротело вместе с ней. Сзади послышались тяжелые шаги. Рон, забыв о собственной боли, медленно подошел и остановился рядом. Он долго смотрел на Макгонагалл, потом наклонился, поднял с мокрой ступени ее палочку и несколько секунд молча держал ее в руках, стирая большим пальцем дождевые капли с отполированного древка.
- Помнишь... - хрипло произнес он, не поднимая головы. - Первый курс... Она сняла с нас сто пятьдесят баллов... Я тогда думал, что ненавижу ее...
Последние слова он уже не договорил. Его голос надломился. Он осторожно положил палочку рядом с рукой Макгонагалл, словно возвращал хозяину вещь, которую тот ненадолго забыл. И именно в эту минуту Джинни заплакала. Не так, как плачут взрослые люди, стараясь сдержаться. Не тихо и не с достоинством. Она заплакала так, как плачут дети, впервые столкнувшиеся со смертью. Закрыв лицо ладонями, она медленно опустилась на землю, и этот звук, глухие, рваные всхлипы человека, потерявшего сразу все, эхом разнесся по двору. Гермиона почувствовала, как что-то ломается вокруг нее.
Один за другим защитники Хогвартса начали опускать головы. Кто-то плакал открыто, не стесняясь слез. Кто-то просто смотрел в землю, не находя в себе сил поднять взгляд. Старые авроры, пережившие две войны, стояли неподвижно, словно вместе с Макгонагалл умерла последняя причина сохранять выправку. Даже призраки, обычно равнодушные к человеческому времени, молча парили над внутренним двором, не произнося ни слова.
В эту минуту Хогвартс перестал быть школой. Он стал кладбищем.
Гермиона осторожно коснулась холодной ткани изумрудной мантии и замерла. Ей казалось, что стоит только дотронуться до профессора, и этот кошмар рассыплется, как дурной сон после пробуждения. Макгонагалл откроет глаза, поднимется, привычным строгим голосом велит всем немедленно взять себя в руки и организовать помощь раненым, потому что именно так всегда и происходило. Она неизменно появлялась в самые страшные минуты, брала ответственность на себя, и рядом с ней даже хаос казался чем-то временным, чем-то, что непременно закончится. Но теперь под пальцами Гермионы была только холодеющая ткань, а человек, который всю ее сознательную жизнь олицетворял Хогвартс, лежал неподвижно на мокрых каменных ступенях.
Она не заплакала. Слез больше не осталось. Боль стала настолько огромной, что перестала помещаться внутри человека и превратилась в тяжелую пустоту. Гермиона медленно подняла голову, и взгляд сам собой устремился через весь внутренний двор, туда, где среди разрушенных плит осталось лежать тело Гарри. Отсюда она уже не различала черт его лица. Дождь скрывал силуэт тонкой пеленой, между ними стояли люди, разбитые колонны и клубящаяся пыль, но она безошибочно узнала место, где все закончилось. Рядом с Гарри по-прежнему лежали очки с разбитым стеклом, чуть поодаль темнела Бузинная палочка. Эти две маленькие вещи вдруг показались Гермионе страшнее самой смерти. Мир, который столько лет держался на одном мальчике со шрамом, теперь уместился в разбитых очках, забытых под дождем.
Она перевела взгляд обратно на Макгонагалл и только тогда поняла всю жестокость происходящего. Между ними было не больше нескольких десятков метров, расстояние, которое в другое время она преодолела бы за несколько секунд, но сейчас оно стало непреодолимым. Гарри лежал один. Макгонагалл лежала одна. И она не могла быть рядом с ними обоими. Война, отнявшая у нее друзей, семью и дом, теперь отнимала последнее человеческое право: проститься с теми, кого любишь. Гермиона вдруг почувствовала почти физическую вину перед каждым из них. Ей казалось, что, оставаясь возле Макгонагалл, она предает Гарри, а стоит подняться и побежать через двор, как она предаст женщину, которая семь лет была для нее не просто преподавателем, а человеком, научившим ее, что сила начинается с достоинства.
Рядом тяжело опустился Рон. Он ничего не сказал. Только проследил за ее взглядом, посмотрел на темную фигуру Гарри, потом на неподвижное тело Макгонагалл и медленно закрыл лицо ладонью. Гермиона поняла, что он думает о том же самом. Они оба оказались перед выбором, которого не должно существовать. И именно в эту минуту тяжелые шаги Пожирателей смерти нарушили тишину. Они медленно спускались по лестнице и так же спокойно пересекали внутренний двор, не выкрикивая угроз и не празднуя победу. Их неторопливость была страшнее любого торжества. Так идут люди, которые больше никуда не спешат, потому что знают: сопротивление сломлено. Гермиона еще не слышала приказа Волдеморта, но уже понимала, каким он будет. Им не позволят подойти к Гарри. Им не позволят остаться рядом с Макгонагалл. Им не позволят даже проститься. И в этот момент она с пугающей ясностью осознала, что настоящая жестокость победителя заключается не в том, чтобы отнять жизнь, а в том, чтобы отнять у живых возможность достойно проводить своих мертвых.
Гермиона не ошиблась.
Приказ действительно прозвучал, но настолько тихо, что она не смогла разобрать ни единого слова. Волдеморту даже не пришлось повышать голос. Несколько Пожирателей смерти, стоявших ближе остальных, почти одновременно склонили головы и без малейшего промедления двинулись вперед. В их движениях не было ни злорадства, ни торопливости, ни той безумной жестокости, которую Гермиона привыкла видеть в разгар боя. Они действовали спокойно и слаженно, словно выполняли давно отработанную процедуру.
Защитники Хогвартса инстинктивно подняли палочки, но сил для нового сопротивления уже почти не осталось. Каждый понимал, что еще одна попытка закончится бессмысленной смертью. Рон сделал шаг вперед, однако Гермиона удержала его за рукав. Он резко обернулся, и впервые за все годы их дружбы она увидела в его глазах не гнев, а отчаяние человека, у которого пытаются отнять последнее.
- Нет... - едва слышно произнес он. - Пожалуйста... только не Гарри...
Эти слова прозвучали так тихо, что Гермиона сначала решила, будто ослышалась. Рон никогда и ни о чем не просил. За все годы она не могла вспомнить ни одного случая, когда в его голосе звучало столько беспомощности. Перед ней стоял уже не тот упрямый мальчишка, который спорил с профессорами, лез в драку, смеялся над опасностью и всегда находил силы подняться после очередного поражения. Перед ней был человек, потерявший брата.
Пожиратели продолжали идти.
Двое направились к лестнице, где под дождем неподвижно лежала Макгонагалл. Еще четверо пересекали внутренний двор, приближаясь к Гарри. Один из них безразличным движением носка сапога отшвырнул в сторону Бузинную палочку, словно перед ним валялась никому не нужная ветка. Другой наклонился, поднял разбитые очки и несколько секунд молча рассматривал их. Затем брезгливо усмехнулся и бросил обратно в грязную дождевую воду.
У Гермионы потемнело в глазах.
Ей вдруг вспомнилось, как одиннадцать лет назад она впервые увидела мальчика в круглых очках, который смущенно улыбался в купе «Хогвартс-экспресса», не зная, что эта случайная встреча определит всю ее жизнь. Тогда очки постоянно сползали ему на нос, были залеплены скотчем и казались самой обычной, ничем не примечательной вещью. Теперь они лежали в луже посреди разрушенного двора, и не осталось никого, кто бы машинально поправил их привычным движением руки.
Рон больше не выдержал.
Он рванулся вперед с такой силой, что Гермиона не сумела его удержать. Несколько шагов, отделявших его от Гарри, показались ей вечностью. Она уже знала, чем это закончится, но все равно побежала следом, потому что не могла позволить ему идти одному.
Первый Пожиратель даже не стал поднимать палочку. Он просто выставил вперед руку. Рона отбросило назад так легко, будто он налетел на каменную стену. Он тяжело рухнул на разбитые плиты, но почти сразу снова попытался подняться, цепляясь пальцами за мокрый камень. Из разбитых костяшек текла кровь, дождь мгновенно смывал ее, окрашивая воду в бледно-розовый цвет.
- Отдайте его... - прохрипел он, уже не пытаясь кричать. - Пожалуйста... отдайте мне Гарри...
Гермиона никогда прежде не слышала, чтобы Рон Уизли произносил слово «пожалуйста» так, словно вместе с ним отдавал последнюю оставшуюся надежду. Именно в этот миг она поняла, что война закончилась. Не потому, что победил Волдеморт.
А потому, что Рон Уизли впервые в жизни начал умолять.
Никто не ответил.
Просьба Рона растворилась в шуме дождя так же бесследно, как растворялись в нем кровь и пепел. Пожиратели смерти продолжали выполнять приказ с тем холодным равнодушием, с каким санитар после сражения собирает тела погибших. Для них Гарри Поттер уже не был человеком. Он был трофеем. Последним доказательством победы, которое следовало забрать прежде, чем кто-либо успеет превратить его в символ.
Рон снова поднялся, на этот раз медленнее.
Он опирался рукой о разбитую плиту, тяжело дышал, кашлял, кровь стекала по подбородку, но взгляд его не отрывался от Гарри. Гермиона никогда не видела в нем такого отчаяния. Она вдруг поняла, что все эти годы ошибалась, считая Гарри лучшим другом Рона. Лучших друзей можно потерять. Можно пережить это, пусть и не сразу. Гарри был для него чем-то совсем другим. Он был его братом. Тем человеком, рядом с которым Рон вырос, взрослел, ошибался, мирился, смеялся, боялся и каждый раз находил в себе силы идти дальше. Сейчас у него на глазах этого человека превращали в безымянное тело, и он не мог сделать ничего.
- Не трогайте его… - повторил он едва слышно. - Он уже мертв...
В этих словах не было надежды убедить. Только последняя, почти детская просьба оставить в покое того, кому уже невозможно причинить боль.
Один из Пожирателей наклонился над Гарри. Совершенно спокойно, словно поднимал с земли забытую кем-то мантию, он взял его за плечо и перевернул на спину. Голова Гарри безвольно качнулась, мокрые волосы прилипли ко лбу, а разбитые очки так и остались лежать в нескольких метрахх от него.
Рон издал звук, которого Гермиона никогда прежде не слышала. Это уже не был крик, не плач, не человеческая речь. Что-то первобытное, вырвавшееся из самой глубины души, когда человек перестает понимать, как вообще можно продолжать жить после увиденного. Он снова бросился вперед, на этот раз его удерживали сразу Невилл и Кингсли. Рон вырывался с такой силой, что они едва стояли на ногах.
- Пустите меня!..
Он почти не говорил. Он захлебывался словами.
- Это Гарри... Это же Гарри... Пожалуйста...
Гермиона вдруг почувствовала, что не может смотреть. Все внутри отчаянно требовало отвернуться, закрыть глаза, исчезнуть, лишь бы не видеть, как чужие руки прикасаются к человеку, который еще несколько часов назад смеялся, спорил, строил планы на жизнь после войны. Но она не отвернулась. Потому что это было бы предательством.
Она смотрела, как двое Пожирателей подняли Гарри с земли. У него безвольно свесилась рука. Пальцы скользнули по мокрым плитам, оставляя за собой едва заметный след в дождевой воде. И Гермиона неожиданно вспомнила совсем другое утро. Первый курс. Заснеженный двор Хогвартса. Гарри, Рон и она бегут к хижине Хагрида, смеясь так громко, что Макгонагалл делает им замечание прямо из окна. Тогда им казалось, что впереди бесконечная жизнь, что однажды они станут взрослыми волшебниками и обязательно будут вспоминать эти годы с улыбкой. Она не заметила, как слезы снова покатились по щекам. Самым страшным оказалось даже не то, что Гарри умер.
Самым страшным было видеть, как мир уже начал жить так, словно его никогда не существовало.
Двое Пожирателей подняли тело Гарри и медленно понесли его через внутренний двор. Никто не пытался их остановить. Никто уже не верил, что это возможно. Защитники Хогвартса стояли неподвижно, словно вместе с Гарри у них забрали последнюю способность сопротивляться. Гермиона смотрела ему вслед до тех пор, пока черная мантия одного из Пожирателей не закрыла его окончательно. Она все еще надеялась увидеть знакомый силуэт, растрепанные волосы, случайное движение руки, хоть что-нибудь, что позволило бы убедить себя: это происходит не с ними. Но Гарри исчез за плотным строем людей, и ей вдруг показалось, что вместе с ним из Хогвартса уносят само будущее.
Никто не заметил, как дождь начал стихать.
Свинцовые тучи медленно расходились, открывая бледное предрассветное небо. Над разрушенными башнями занимался новый день. Первый рассвет за многие столетия, который Хогвартс встречал без Альбуса Дамблдора. Без Гарри Поттера. Без Минервы Макгонагалл.
Гермиона подняла голову.
Где-то высоко над замком, там, где еще вчера развевались знамена факультетов, медленно поднималось другое полотнище. Черное. На его ткани серебром мерцала свернувшаяся кольцами змея. Никто не осмелился произнести ни слова. Гермиона смотрела, как знамя поднимается все выше, и впервые за эту ночь окончательно поняла то, во что до сих пор отказывалась верить.
Они не проиграли битву. Они пережили конец своего мира.
