Глава 12. Тайна“Драко.
Ты предложил мне не верить ни одному твоему слову, а проверять каждое из них. Должна признать, это единственная просьба, которую я действительно готова выполнить. Я не доверяю тебе. Не после семи лет войны. Не после всего, что видела собственными глазами. И уж точно не после того, кем ты стал. Но ты оказался прав в одном: если я действительно хочу узнать правду, то обязана отбросить не только доверие, но и предубеждение. Именно поэтому я продолжаю этот разговор.
Я перечитала твое письмо несколько раз. Не потому, что оно меня убедило. Совсем наоборот. Я пыталась найти в нем то, что всегда находила в словах людей, которым есть что скрывать: неосторожность, противоречие, желание выставить себя в более выгодном свете. Пока мне это не удалось. Не спеши воспринимать мои слова как комплимент. Отсутствие найденной лжи еще не означает, что ее нет. Возможно, ты просто слишком хорошо научился скрывать правду.
Больше всего меня задело не то, что ты написал, а то, чего ты намеренно не сказал.
Ты утверждаешь, что никогда не собирался меня убивать. Пока я не готова ни согласиться с этим, ни назвать это ложью. Потому что это не ответ. Это лишь утверждение, за которым по-прежнему ничего нет. Любое решение имеет причину, и именно ее я пытаюсь понять. Не то, что произошло в Роуэн-Холлоу. Это я видела собственными глазами. Я хочу понять, почему все произошло именно так.
То же самое касается дома. Ты написал, что восстановил его, потому что был уверен: я обязательно вернусь. Если честно, именно эта фраза заставила меня задуматься сильнее остальных. Не потому, что польстила моему самолюбию. Скорее наоборот. Меня раздражает, с какой уверенностью ты говоришь о моих поступках, словно заранее знаешь, какое решение я приму. Ты оказался прав. Я действительно вернулась. Но не потому, что ты этого ожидал. Я вернулась, потому что не умею оставлять незавершенные дела. Однако остается вопрос, на который ты так и не ответил. Откуда ты был настолько уверен, что знаешь меня лучше, чем я сама?
Есть еще одна вещь, которая не дает мне покоя…
Во время нашей встречи ты мог уйти. Я много раз прокручивала тот бой в памяти и всякий раз приходила к одному и тому же выводу. Ты не был загнан в угол. У тебя была возможность аппарировать значительно раньше. Возможно, ты возразишь, что хотел поговорить. Но это лишь снова заставляет меня задать тот же вопрос: почему именно тогда? Почему после семи лет молчания ты вдруг решил, что этот разговор стоит такого риска? Ты ведь прекрасно понимал, чем он может закончиться.
Не думай, что я стала относиться к тебе иначе. Не стала. И не жди, что это произойдет быстро, если вообще когда-нибудь произойдет. Пока что ты дал мне лишь одно основание продолжить переписку: ты заставил меня усомниться не в себе, а в собственных выводах. Для человека, которого я считала предателем все эти годы, этого оказалось неожиданно много.
Ты пообещал рассказать мне все. Так начни. Не с выводов, а с событий. Не с просьбы понять тебя, а с правды, какой бы неприятной она ни оказалась. Если ты действительно хочешь, чтобы я увидела ту картину, которую видишь ты, перестань показывать мне отдельные фрагменты. Покажи ее целиком.
Гермиона.”
Драко дочитал письмо до конца и еще несколько секунд неподвижно смотрел на последнюю строчку. Потом медленно перевел взгляд обратно, к самому началу. Всего одно слово.
"Драко."
Он невольно провел большим пальцем по первой строке, словно опасаясь, что ошибся. Нет. Ему не показалось.
Не «Малфой».
Не «Первый советник».
Не холодное, безличное обращение, которое помогало держать между ними привычную дистанцию.
Она назвала его по имени. Совсем просто. Будто этого было достаточно. На губах Драко появилась едва заметная улыбка. Странно.
Из всего письма, наполненного вопросами, недоверием и почти неприкрытой угрозой, именно эта маленькая деталь заставила его задержать дыхание. Он слишком хорошо знал Гермиону, чтобы считать это случайностью. Она была человеком, который способен десять минут выбирать одно-единственное слово, если считала, что от него зависит смысл предложения. Значит, имя осталось не по ошибке она сознательно позволила ему быть просто Драко. Пусть всего на одну строчку в письме, но уже не Малфоем.
Он тихо усмехнулся.
- Спасибо...
Почти беззвучно произнес он, сам не понимая, кому именно. Ей. Или судьбе, которая наконец позволила им говорить, не пытаясь убить друг друга после первой же фразы. Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Драко снова опустил взгляд на письмо. Теперь он читал его совсем иначе. Не как допрос. Он пытался услышать Гермиону между строк, она все еще ненавидела его в этом не было никаких сомнений, но ненависть перестала быть слепой. Она начала задавать вопросы раньше, чем выносить приговор и это было намного важнее любых слов о доверии. Он медленно сложил письмо, аккуратно разгладив ладонью сгиб на пергаменте, и на несколько секунд задумался.
Гермиона сама этого еще не понимала, но она уже сделала первый шаг. Не к нему разумеется, а к правде. И именно ради этого шага Драко был готов ждать столько, сколько потребуется.
Он поднялся из-за стола и подошел к окну. За стеклом медленно сгущались сумерки, окрашивая Роуэн-Холлоу в глубокие синие тона. Старый дом снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь редким скрипом деревянных балок.
Драко достал из внутреннего кармана мантии ее письмо еще раз. Он не торопился писать ответ, потому что впервые за очень долгое время понял одну простую вещь. Самое трудное было уже позади.
Она осталась.
Драко еще долго стоял у окна, рассеянно глядя на медленно сгущавшиеся сумерки. Письмо Гермионы по-прежнему оставалось в его руках. Он мог бы почти дословно повторить каждую написанную ею строчку. Не потому, что обладал выдающейся памятью. Просто за последние семь лет ему впервые написали письмо, в котором не было ни приказов, ни угроз, ни просьб о снисхождении.
Он знал, что если этот разговор все же состоится, Гермиона будет искать не оправдания, а причины и именно это давало ему надежду.
Драко осторожно сложил письмо и убрал его во внутренний карман мантии. На этот раз движения были почти машинальными. Он уже не замечал, с какой бережностью обращается с каждым ее письмом. Лишь когда конверт исчез под темной тканью мантии, он тихо выдохнул. Всего несколько дней назад Гермиона пыталась убить его, теперь она требовала объяснений. Для любого другого человека эта разница могла показаться незначительной, для Драко она означала все. Потому что вопросы всегда оставляют место для ответа, а ненависть нет.
Он позволил себе эту мысль всего на несколько секунд. Потом подошел к столу, открыл лежавшую поверх бумаг папку с гербом Министерства и взглянул на часы. Лицо мгновенно стало прежним. Спокойным и собранным.
Первый советник Волдеморта не мог позволить себе исчезать на несколько часов без объяснений. Особенно теперь, когда Темный Лорд лично заинтересовался Роуэн-Холлоу. Мысли вновь вернулись к деревне, к дому, к письмам. Если Волдеморт узнает... Драко даже не стал заканчивать эту мысль. Последствия были слишком очевидны. Он медленно опустился в кресло и устало потер переносицу. До этого момента все зависело только от него.Теперь в этой игре участвовали двое и именно поэтому она стала по-настоящему опасной. Он еще раз посмотрел на лежавший перед ним чистый лист пергамента. Потом решительно придвинул его ближе.
- Надеюсь, ты действительно готова узнать правду... - едва слышно произнес он.
Перо коснулось бумаги. Драко вывел первую букву и почти сразу остановился. Чернила медленно расплывались по плотному пергаменту, пока он неподвижно смотрел на едва начатую строчку.
- Нет. Не так.
Он раздраженно отложил перо и провел ладонью по лицу. С чего вообще начинают рассказывать семь лет собственной жизни? С первого дня войны? С падения Хогвартса? С той ночи, когда Волдеморт вошел в замок? Любая из этих историй начиналась слишком поздно. Потому что каждое принятое им решение рождалось задолго до этого.
Драко молча скомкал исписанный лист и бросил его в камин. Пламя мгновенно жадно проглотило пергамент, оставив после себя лишь несколько темных хлопьев пепла. Он взял новый лист. Потом еще долго сидел, не притрагиваясь к перу. Впервые за много лет ему было страшно не от того, что могло произойти. Его пугало другое. Что будет, если Гермиона действительно дочитает эту историю до конца. Он слишком хорошо представлял выражение ее лица. Она будет злиться, не соглашаться, спорить, пытаться найти ошибку, но однажды наступит момент, когда возразить станет невозможно и именно этого момента Драко боялся больше всего. Потому что после него Гермиона уже никогда не сможет смотреть на этот мир так, как смотрела раньше.
Он медленно перевел взгляд на лежавшее рядом письмо.
"Мне нужны факты."
Уголки его губ едва заметно дрогнули.
- Будут тебе факты, Грейнджер...
Тихо произнес он по старой привычке и почти сразу усмехнулся собственным словам. Нет. Уже не Грейнджер. Она сама только что это изменила. Драко осторожно коснулся пальцами первой строки ее письма, где ровным почерком было написано его имя.
Совсем простое.
"Драко."
- Спасибо...
Снова едва слышно сказал он. На этот раз уже совершенно осознанно.
Потом придвинул к себе чистый лист, глубоко вдохнул и больше не останавливался. Перо быстро заскользило по пергаменту, заполняя страницу за страницей ровными строчками. За окнами окончательно стемнело одна свеча догорела почти до конца, затем вторая. Ночь медленно опустилась на Роуэн-Холлоу, а в старом доме слышался лишь тихий скрип пера, которым Драко Малфой впервые за семь лет писал историю своей жизни такой, какой она была на самом деле.
Когда последняя строка легла на пергамент, Драко медленно отложил перо. Пальцы неприятно ломило от напряжения. Он даже не заметил, сколько времени просидел за столом, пока не поднял голову. За окнами давно стояла глубокая ночь, а оплавившиеся свечи почти догорели, оставляя на деревянной столешнице маленькие озера воска.
Он устало потер глаза и вновь взял письмо в руки. Не для того, чтобы проверить орфографию или исправить неудачный оборот. За долгие годы работы в Министерстве он давно научился писать так, что каждое слово ложилось на свое место с первого раза. Сейчас он перечитывал его совсем по другой причине. Он пытался понять, не сказал ли слишком много и почти сразу понял, что сказал слишком мало.
Правда обладала странным свойством. Стоило рассказать один ее фрагмент, как остальные начинали казаться бессмысленными без объяснения. Одно событие неизбежно тянуло за собой следующее, затем еще одно, пока вся история не превращалась в длинную цепь решений, каждое из которых рождалось из предыдущего. Именно этого Драко и боялся. Он не мог позволить себе перескочить через годы только потому, что Гермионе хотелось получить быстрый ответ. Она заслуживала узнать правду. Но эта правда существовала только целиком. Если вырвать из нее хотя бы одно звено, все остальное превратится в оправдание.
Он аккуратно сложил исписанные листы, вложил их в конверт и запечатал несколькими легкими движениями палочки. Золотистая нить магии на мгновение вспыхнула вдоль края пергамента и тут же исчезла. Конверт лег на край стола. Драко не спешил брать его в руки.
Он прекрасно понимал, что с этого момента пути назад уже не существует. Каждое следующее письмо будет открывать Гермионе новую часть его жизни, а вместе с ней и те решения, о которых он молчал семь лет.
Он медленно поднялся, подошел к окну и несколько минут молча смотрел на спящий Роуэн-Холлоу. Ветер лениво раскачивал ветви старых деревьев, над крышами домов висел тонкий серп луны, а где-то совсем далеко ухнула сова.
- Надеюсь, ты не пожалеешь, что задала эти вопросы... - тихо произнес он.
Ответом ему стала только ночная тишина.
Драко взял со стола конверт, накинул мантию и погасил свечи одним коротким взмахом палочки. Через несколько секунд дом снова опустел. Лишь на небольшом деревянном столике в прихожей осталось лежать новое письмо. Оно терпеливо ждало своего читателя. А вместе с ним ждала и правда, которая уже начала менять их обоих.
Следующее утро наступило слишком быстро.
Гермиона проснулась задолго до рассвета и еще некоторое время неподвижно лежала, глядя в темный деревянный потолок. Сон оказался тревожным. Стоило закрыть глаза, как перед ней снова возникал старый дом в Роуэн-Холлоу, исписанные листы пергамента и спокойный почерк человека, которого она так долго считала своим злейшим врагом. Она сердито перевернулась на другой бок. Это начинало раздражать.
Все последние дни ее мысли были заняты вовсе не поиском очередного крестража, не Волдемортом и даже не собственным планом. Стоило остаться наедине с собой хотя бы на несколько минут, как память неизменно возвращала ее к письмам. К вопросам и к ответам, к человеку, который каким-то непостижимым образом сумел заставить ее сомневаться не в себе, а в собственной картине мира.
Гермиона резко села на кровати.
- Хватит.
Тихо произнесла она вслух, словно это слово могло остановить поток мыслей.
Она быстро оделась, собрала волосы в привычный хвост и уже собиралась выйти из комнаты, когда взгляд случайно скользнул по портрету Арианны. Девушки на картине не было, Гермиона замерла. Она смотрела на пустое полотно всего несколько секунд, но этого оказалось достаточно. Ответ уже ждал ее. Сердце неожиданно забилось быстрее от предвкушения. Она сама себе не призналась бы в этом даже под действием сыворотки правды.
Спускаясь по лестнице, Гермиона старалась идти спокойно, однако шаг невольно становился все быстрее. На кухне Аберфорт уже пил чай, рассеянно просматривая старую газету.
Услышав ее, он поднял голову.
- Доброе утро.
- Доброе.
Она машинально потянулась к кружке, налила себе чай и тут же поставила чайник обратно, так и не сделав ни глотка.
Аберфорт внимательно наблюдал за ней поверх края чашки.
- Ответ пришел?
Гермиона медленно подняла глаза.
- Откуда ты...
Старик едва заметно улыбнулся.
- Уже второй день подряд ты первым делом смотришь не в окно, а на портрет.
Несколько секунд она молчала. Потом, не видя смысла отрицать очевидное, коротко кивнула.
- Да.
Аберфорт тяжело вздохнул и отставил чашку.
- Будь осторожна, Гермиона.
Она застегнула мантию, не отрывая взгляда от двери.
- Всегда.
- Я не об этом.
Эти слова заставили ее остановиться. Она медленно обернулась. Аберфорт смотрел на нее спокойно, без тени осуждения.
- Осторожнее не с ним. С собой.
Гермиона ничего не ответила. Через мгновение воздух в прихожей едва заметно дрогнул и она исчезла. Спустя несколько секунд на тихой улице Роуэн-Холлоу появилась одинокая фигура в темной мантии. Не теряя ни секунды, Гермиона быстрым шагом направилась к знакомому дому. Она уже знала, что на маленьком деревянном столике в прихожей ее ждет очередное письмо.
И совершенно не подозревала, что именно оно изменит все.
Калитка тихо скрипнула, когда Гермиона толкнула ее плечом. Узкая дорожка, ведущая к дому, была еще влажной после ночной росы. Она быстро поднялась по деревянным ступенькам, привычным движением открыла дверь и сразу перевела взгляд на маленький столик в прихожей. Конверт лежал там идеально ровно, так же, как лежали все предыдущие.
Несколько секунд Гермиона просто смотрела на него. За последние дни этот старый деревянный столик превратился в нечто большее, чем обычный предмет мебели. Он стал единственным местом во всей Британии, где еще существовала возможность услышать правду. Она медленно подошла ближе. На конверте не было ни имени, ни подписи их переписка уже не нуждалась в подобных формальностях.
Гермиона осторожно взяла письмо, провела большим пальцем по сургучной печати и почему-то не стала вскрывать его сразу. Вместо этого она сняла мантию, повесила ее на старую вешалку и только потом прошла в гостиную.
Все повторялось тот же стул, тот же стол, то же окно, за которым тихо шумели деревья. Будто сам дом решил, что каждое новое письмо должно читаться именно здесь. Она села.
Несколько мгновений молча держала конверт в руках, ощущая непривычную тяжесть плотного пергамента. Печать легко поддалась. Гермиона осторожно достала исписанные листы, машинально поправила их, чтобы они лежали ровно, глубоко вдохнула и начала читать.
“Гермиона.
Признаться, твое последнее письмо оказалось именно таким, каким я ожидал его увидеть. Не потому, что я настолько хорошо научился предугадывать твои мысли, как тебе кажется. Просто за семь лет, прошедших с нашей последней настоящей встречи, я слишком часто представлял себе этот разговор. Не его содержание. Саму возможность. И всякий раз приходил к одному и тому же выводу: если однажды ты все же согласишься меня выслушать, ты не попросишь доказательств моей невиновности. Ты потребуешь объяснить каждое принятое мной решение. Именно так, как это сделала сейчас.
Ты написала, что продолжаешь этот разговор не из доверия, а из желания понять, где заканчивается правда и начинается ложь. Думаю, это единственная причина, по которой он вообще стал возможен. Если бы ты написала мне, что поверила хотя бы одному моему слову, я бы, вероятно, закончил переписку тем же вечером. Не потому, что испугался. Потому что понял бы: ты перестала быть собой. Гермиона, которую я знал, никогда не принимала ничего на веру. Особенно если речь шла о человеке, которого она считала виновным.
Именно поэтому я не стану просить тебя изменить свое мнение обо мне. Более того, надеюсь, ты не сделаешь этого еще очень долго. Недоверие сейчас приносит нам гораздо больше пользы, чем доверие. Оно заставляет тебя задавать правильные вопросы, а меня отвечать на них так, чтобы ни одно слово нельзя было истолковать двояко.
Ты права в одном. Я действительно не ответил на главный вопрос. Я лишь сказал, что никогда не собирался тебя убивать, но так и не объяснил почему. Сделал я это сознательно. Не для того, чтобы разжечь твое любопытство и не потому, что мне нравится говорить загадками. Просто существует истина, которую невозможно понять, если услышать ее раньше времени. Вырванная из общего контекста, она прозвучит настолько неправдоподобно, что ты сочтешь меня безумцем или лжецом. Возможно, и тем и другим одновременно. Поэтому я прошу тебя лишь о терпении. Не ради меня. Ради себя. Ты слишком долго искала ответы, чтобы сейчас позволить одной поспешной мысли перечеркнуть все остальное.
Ты спрашиваешь, почему я был так уверен, что ты вернешься в Роуэн-Холлоу. Думаю, здесь я действительно виноват. Мне следовало объяснить свою мысль точнее. Я не пытался показать, что знаю тебя лучше, чем ты сама. Это было бы слишком самонадеянно даже для меня. Я лишь хорошо помню одну черту, которая всегда отличала тебя от большинства людей. Ты никогда не уходишь, оставив вопрос без ответа. Именно поэтому я не сомневался, что однажды ты снова переступишь порог того дома. Не ради меня. Не ради письма. Ради самой себя. Ты не смогла бы жить дальше, зная, что где-то существует ответ, который ты сознательно отказалась услышать.
И именно поэтому я рискнул.
Ты спрашиваешь, почему я не ушел из Роуэн-Холлоу.
Честно говоря, именно этот вопрос я ожидал увидеть одним из первых. Более того, я задал его себе сам еще в тот вечер, когда вернулся домой. Было бы гораздо проще исчезнуть сразу, как только я понял, что разговора не получится. Ты права, возможность у меня была, и не одна. Я мог аппарировать еще до того, как ты нанесла первый удар, мог сделать это во время дуэли, мог исчезнуть десятки раз, пока ты пыталась пробиться через мои щитовые чары. Любой другой человек на моем месте, вероятно, так бы и поступил.
Но проблема заключалась в том, что я приехал туда вовсе не затем, чтобы остаться в живых любой ценой.
Не пойми меня неправильно. Я не искал смерти и уж тем более не собирался приносить себя в жертву. Просто существовала одна вещь, которая в тот момент оказалась для меня важнее собственной безопасности. Мне нужно было увидеть тебя. Не ту Гермиону, которую я семь лет пытался представить по чужим рассказам, слухам и донесениям. Не образ, который неизбежно рождается в памяти, когда слишком долго считаешь человека погибшим. Мне было необходимо убедиться собственными глазами, что ты действительно жива.
Наверное, это прозвучит странно. Возможно, даже нелепо. Но именно ради этого я остался, когда любой здравомыслящий человек уже покинул бы тот дом.
Ты пишешь, что разговор не стоил такого риска. Согласен. Если оценивать происходящее только с точки зрения здравого смысла, не стоил. Но дело было не в разговоре. Мне не нужны были объяснения в тот вечер. Я прекрасно понимал, что ты не станешь меня слушать. Достаточно было взглянуть на тебя один раз, чтобы понять: ты пришла не за ответами. Ты пришла закончить историю, которая, как тебе казалось, должна была закончиться семь лет назад.
И все же я не ушел. Потому что иногда достаточно нескольких секунд, чтобы понять гораздо больше, чем за годы чужих рассказов. Я увидел тебя.
Увидел, как ты сражаешься. Увидел, как думаешь, как двигаешься, как продолжаешь идти вперед даже тогда, когда понимаешь, что противник сильнее. И в какой-то момент поймал себя на совершенно нелепой мысли: за эти семь лет изменилось почти все... кроме тебя.
Ты стала сильнее, жестче, осторожнее, но внутри осталась той же самой Гермионой, которую я когда-то знал. Именно тогда я окончательно понял, что не ошибся, что все это стоило риска.
В своем письме ты задала еще один вопрос, который, как мне кажется, гораздо важнее всех предыдущих. Ты спросила, почему именно сейчас. Почему после семи лет молчания я решил заговорить с тобой.
Ответить на него одним предложением невозможно. Потому что он начинается не в Роуэн-Холлоу. Он начинается гораздо раньше. В тот день, когда я понял, что война закончится совсем не так, как мы все думали.
Есть события, о которых тебе известно только то, что смогли увидеть со стороны. Есть разговоры, свидетелями которых были всего два человека. Есть решения, принятые за закрытыми дверями, о существовании которых не знает никто из оставшихся в живых.
В тот день мы с профессором Макгонагалл уже почти не сомневались, что Хогвартс падет. Не потому, что перестали верить в победу. Потому что слишком хорошо понимали цену, которую за нее придется заплатить и именно тогда произошло то, что определило все последующие семь лет моей жизни. Пока я не могу рассказать тебе больше. Не потому, что снова пытаюсь сохранить интригу. Просто если я начну с середины истории, ты неизбежно поймешь ее неправильно.
Есть еще одна вещь, которую я больше не могу от тебя скрывать. Не потому, что пришло время рассказать всю правду. До нее нам еще далеко. Но если я промолчу сейчас, то все остальное действительно будет выглядеть попыткой оправдаться. Ты спросила, почему я не причинил тебе вред. Потому что не мог.
Я знаю, что сейчас ты, скорее всего, раздраженно закатишь глаза, решив, что я снова ухожу от ответа. Поэтому сразу поясню: я говорю не о невозможности победить тебя в бою и не о внезапном приступе благородства. Я говорю о слове, которое однажды дал человеку, чье имя ты хорошо знаешь.
Минерве Макгонагалл.
Я пообещал ей, что с тобой ничего не случится. Пока не спрашивай, когда именно это произошло и почему она вообще сочла необходимым взять с меня подобное обещание. Если я отвечу сейчас, мне придется рассказать тебе события той ночи целиком, а ты еще не знаешь ничего из того, что им предшествовало. Ты получишь этот ответ. Обещаю. Но немного позже. Пока тебе достаточно знать лишь одно: в тот вечер, когда мы встретились в Роуэн-Холлоу, нарушить данное ей слово для меня было невозможно.
Но тем не менее я был уверен, что всё же убил тебя. Это, пожалуй, единственная строчка, которую мне тяжелее всего писать. Я действительно считал тебя погибшей, не пропавшей, не скрывающейся, не пленницей…и все эти годы меня душило знание, что я нарушил слово.
И именно поэтому за семь лет я ни разу не попытался выйти на твой след. Не потому, что не хотел. Потому что не видел в этом смысла.
Осталось сказать еще кое-что. Наверное, самое важное. Ты спросила, почему я вообще решил заговорить с тобой после стольких лет молчания. Ответ очень прост.
Потому что мне нужна твоя помощь. Не в том смысле, который ты, скорее всего, сейчас представила. Я не прошу тебя доверять мне, не прошу становиться на мою сторону и уж тем более не прошу простить меня. Мне нужно, чтобы ты увидела то, что вижу я.
Потому что за эти семь лет сопротивление почти перестало существовать. Те, кто еще способен бороться, давно разобщены. Каждый спасает себя или небольшой круг людей рядом с собой. Волдеморт победил не только потому, что оказался сильнее. Он победил потому, что сумел сделать так, чтобы люди перестали верить друг другу.
Я больше не могу изменить это один и именно поэтому пишу тебе. Не потому, что ты последняя надежда, а потому что ты единственный человек, которого я знаю достаточно хорошо, чтобы быть уверенным: если ты однажды поймешь, что я говорю правду, ты не станешь бездействовать.
Именно на это я сейчас и надеюсь.
Драко.”
Гермиона дочитала последнюю строчку и еще долго не двигалась. Письмо медленно опустилось ей на колени она даже не заметила, как разжались пальцы. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как за окном ветер осторожно касается ветвей старого дуба. Она смотрела перед собой, но ничего не видела. Мысли отказывались складываться в единое целое.
"Минерва Макгонагалл..."
Эти два слова снова и снова всплывали в памяти, вытесняя все остальные.
- Нет. Это невозможно.
Прошептала дрожащим голосом Гермиона
Она слишком хорошо знала профессора. Макгонагалл никогда...Никогда бы не доверила Драко Малфою жизнь своего ученика. Тем более...Ее жизнь. Гермиона резко поднялась.
Стул с глухим стуком отъехал назад.
- Нет...
Едва слышно произнесла она.
- Это какая-то ошибка. Ложь. Должна быть ложь.
Она схватила письмо со стола и снова принялась читать, уже не страницу за страницей, а отдельные абзацы, цепляясь взглядом за каждую строчку, будто надеялась найти хоть одну неточность. Хоть одну, но слова оставались прежними. Он нигде не противоречил самому себе, не оправдывался, не просил поверить просто сообщал факты и именно это пугало сильнее всего. Гермиона медленно опустилась обратно на стул. Ей вдруг стало холодно. Она машинально обхватила себя руками, продолжая смотреть на письмо так, словно оно могло исчезнуть само собой.
"Я дал слово Минерве Макгонагалл..."
Если он сказал правду...Она даже не позволила себе закончить эту мысль. Потому что продолжение разрушало все. Макгонагалл знала и если Макгонагалл действительно знала...Тогда сколько еще людей знали что-то, о чем она никогда не слышала? Гермиона медленно подняла взгляд. Солнечный свет все так же падал через окно на деревянный пол. Дом оставался прежним. Роуэн-Холлоу оставался прежним, но ей казалось, будто кто-то незаметно выбил из-под нее фундамент, на котором последние семь лет держалась вся ее жизнь.
Она всегда считала, что знает правду. Теперь впервые допустила мысль, что знает лишь ту ее часть, которую ей позволили увидеть и именно это пугало ее сильнее любых признаний Драко. Потому что с ложью можно бороться, а вот что делать с неполной правдой...Гермиона не знала.
Она схватила письмо и снова принялась читать, на этот раз уже не как человек, который впервые знакомится с текстом, а как следователь, изучающий показания свидетеля. Каждое предложение. Каждое слово. Каждый оборот речи. Она искала не смысл. Ошибку. Неточность. Любую мелочь, которая позволила бы уличить Драко во лжи.
Но чем внимательнее она читала, тем сильнее ощущала неприятное чувство, медленно сжимавшее грудь. Он нигде не говорил больше, чем считал нужным.
Он словно заранее знал, каким будет каждый ее вопрос, и отвечал ровно настолько, чтобы не оставить возможности обвинить его в откровенной лжи, но вместе с тем не раскрыть большего, чем был готов рассказать сейчас.
Гермиона медленно опустилась обратно на стул и устало прикрыла глаза.
За последние семь лет она много раз представляла себе разговор с Драко Малфоем. В каждой из этих воображаемых встреч он оправдывался, отрицал очевидное, пытался переложить вину на обстоятельства или на Волдеморта. Она знала, что ответит на каждое его слово. Знала, где поймает его на противоречии. Знала, в какой момент закончит разговор, но к этому она оказалась совершенно не готова. Она готовилась встретить предателя. Вместо этого перед ней оказался человек, который методично разрушал привычную картину прошлого, не требуя ничего взамен, кроме одного. Чтобы она дочитала историю до конца.
Гермиона медленно открыла глаза и снова посмотрела на лежавшее перед ней письмо. Теперь она понимала, что дело уже давно перестало касаться одного лишь Драко Малфоя. Если хотя бы часть написанного им окажется правдой, значит, ложью были не только ее представления о нем. Ложью могла оказаться сама история войны, которую она семь лет считала единственно возможной.
Именно эта мысль заставила ее впервые за долгое время почувствовать не злость, а животный страх.
Она не знала, сколько просидела в полной неподвижности. Минуту. Полчаса. Возможно, больше. Время словно перестало существовать, растворившись между исписанными листами пергамента и той пропастью сомнений, которая неожиданно разверзлась перед ней. Еще вчера все казалось простым и понятным. Были предатели и были герои, были победители и были проигравшие. Теперь же эта стройная картина покрывалась трещинами, и чем дольше Гермиона всматривалась в них, тем отчетливее понимала: они появились не сегодня. Она просто слишком долго не замечала их.
Наконец она медленно поднялась. Письмо осталось лежать на столе раскрытым. Убирать его не хотелось. Казалось, стоит сложить исписанные листы, и все написанное на них вновь превратится в чужую ложь, от которой так удобно было отмахнуться еще несколько часов назад. Но теперь это было невозможно. В голове упрямо звучало одно-единственное имя.
“Минерва Макгонагалл.”
Из всех признаний Драко именно оно оказалось самым невыносимым. Она могла допустить, что он лгал о себе. Могла предположить, что он мастерски научился скрывать правду. Но вплести в эту ложь Макгонагалл... Это было слишком опасно. Слишком легко проверялось. Если бы он солгал здесь, все его письмо потеряло бы смысл. И именно поэтому Гермиона не понимала, зачем ему идти на такой риск. Она медленно свернула письмо, убрала его во внутренний карман мантии и направилась к двери. Решение пришло само собой, без долгих размышлений. Ей нужен был Аберфорт.
Не потому, что он мог дать ответы. Потому что, если кто-то и был способен заметить в этой истории то, чего не видела она сама, то только человек, проживший рядом с Дамблдором большую часть жизни.
Дом встретил ее привычной тишиной. Аберфорт сидел за кухонным столом, рассеянно перебирая какие-то старые бумаги. Услышав шаги, он поднял голову и сразу понял: произошло что-то важное. Он не спросил ни слова. Лишь внимательно посмотрел на ее лицо.
Гермиона молча достала из кармана письмо и положила его перед ним.
- Прочитай.
В ее голосе не осталось ни злости, ни раздражения. Только усталость. Аберфорт перевел взгляд с нее на аккуратно сложенный пергамент, потом снова на Гермиону.
- Ты уверена?
Она кивнула не задумываясь.
- Теперь да.
Старик осторожно развернул письмо. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь негромким потрескиванием дров в камине. Гермиона не сводила с него глаз. Она знала Аберфорта достаточно хорошо, чтобы понимать: если в этом письме действительно скрыта ложь, он заметит ее быстрее многих.
Но чем дальше он читал, тем тяжелее становилось выражение его лица и именно это напугало Гермиону сильнее всего.
Но чем дальше он читал, тем тяжелее становилось выражение его лица.
И именно это напугало Гермиону сильнее всего.
Она не сводила с него взгляда, ловя малейшее изменение в его лице, надеясь заметить усмешку, раздражение, недоверие, хоть что-нибудь, что позволило бы ей выдохнуть и сказать самой себе: «Вот. Я так и знала. Он лжет.» Но ничего подобного не происходило. Аберфорт читал медленно, внимательно, несколько раз возвращаясь к уже прочитанным строкам. В какой-то момент он даже снял очки, устало потер переносицу и вновь принялся за письмо, словно хотел убедиться, что не ошибся.
Когда он наконец дочитал последнюю страницу, в комнате повисло тяжелое молчание. Старик не торопился складывать пергамент. Он долго смотрел на исписанные листы, затем осторожно провел ладонью по краю одного из них и только после этого поднял глаза на Гермиону.
Она не выдержала первой.
- Ну?
Голос прозвучал резче, чем ей хотелось.
- Скажи хоть что-нибудь.
Аберфорт не ответил сразу. Он медленно сложил письмо, положил его перед собой и некоторое время сидел неподвижно, словно тщательно подбирал слова.
- Это... очень опасное письмо.
Гермиона нахмурилась.
- Опасное? Почему?
- Потому что, если оно попадет не в те руки, вы оба умрете.
Она раздраженно выдохнула.
- Я не об этом спрашиваю.
Аберфорт поднял на нее взгляд.
- Я знаю.
Она сделала шаг к столу.
- Он врет?
Старик молчал.
- Аберфорт.
- Я не могу ответить на этот вопрос.
- Почему?
- Потому что не знаю.
Гермиона растерянно замерла.
Такого ответа она ожидала меньше всего.
- Тогда... почему ты так смотришь?
Он тяжело вздохнул и, опершись локтями о стол, сцепил пальцы в замок.
- Потому что я очень давно не видел человека, который настолько тщательно выбирает каждое слово.
Она непонимающе нахмурилась.
- Что это значит?
- Это значит, что за всю жизнь я видел немало лжецов. Хороший лжец старается убедить собеседника. Плохой оправдывается. Испуганный говорит слишком много. Малфой не делает ни того, ни другого.
Аберфорт слегка постучал пальцем по письму.
- Он пишет так, словно заранее знает, что ты не поверишь ни единому слову, и поэтому вообще не пытается заставить тебя поверить. Он просто выкладывает перед тобой факты... ровно столько, сколько считает нужным.
Гермиона почувствовала, как неприятный холод вновь пробежал по спине.
- Это ничего не доказывает.
- Конечно.
- Значит, он мог все придумать.
- Мог.
Она облегченно выдохнула, но Аберфорт тут же продолжил:
- Только есть одна проблема.
Гермиона снова посмотрела на него.
- Его письмо может сыграть против него самого. Он пишет о сопротивлении и однозначно говорит, что находится в его рядах.
В комнате снова стало тихо. Аберфорт устало потер подбородок.
- Я не знаю, говорит ли Малфой правду, Гермиона.
Он сделал короткую паузу.
- Но если он лжет... то это самый страшный лжец, которого я когда-либо встречал.
Слова Аберфорта еще долго висели в воздухе, хотя он уже замолчал. Гермиона не ответила. Она сидела неподвижно, глядя на сложенное письмо, будто впервые увидела не почерк Драко, не исписанные листы пергамента, а самого человека, который несколько часов назад сидел за столом и выводил на них каждую строчку.
До этой минуты она ни разу не задумалась, что чувствовал он, пока писал это письмо. Ей казалось, что он просто рассказывает свою версию событий. Теперь все выглядело иначе. Каждое слово, доверенное пергаменту, становилось уликой против него самого.
Стоило письму оказаться не в тех руках, и никакие объяснения уже не имели бы значения. Волдеморт не стал бы читать его до конца. Ему хватило бы нескольких абзацев, чтобы понять: Первый советник ведет тайную переписку с самым разыскиваемым человеком в стране, говорит о сопротивлении как о чем-то существующем и, что было еще опаснее, явно не собирается выдавать Гермиону. Она медленно провела пальцами по сложенному конверту. В памяти неожиданно всплыл Роуэн-Холлоу. Драко, спокойно стоящий напротив нее с опущенной палочкой.
"Я не хочу твоей смерти, Грейнджер."
Тогда ей показалось, что это всего лишь очередная уловка, теперь же эти слова звучали совсем иначе. Если письмо было искренним, значит, он лгал Волдеморту каждый день на протяжении семи лет. Эта мысль показалась настолько чудовищной, что Гермиона невольно покачала головой.
Нет.
Она не могла представить себе человека, способного столько лет жить на самом краю пропасти, понимая, что одна-единственная ошибка будет стоить ему жизни.
- О чем думаешь? - тихо спросил Аберфорт.
Гермиона не сразу ответила. Она продолжала смотреть на письмо, рассеянно поглаживая большим пальцем край плотного пергамента.
- О том... - наконец произнесла она, медленно подбирая слова, - ...что, если он говорит правду, то все эти письма вообще не должны были существовать.
Аберфорт внимательно посмотрел на нее. Она подняла взгляд.
- Он ведь ничего не выигрывает, написав их.
В ее голосе впервые за долгое время не было злости. Только растерянность.
- Если я ему не поверю, он ничего не получит. Если поверю... рискует еще сильнее. Если письмо попадет к Волдеморту, он умрет. Если попадет к кому-то из Пожирателей, тоже.
Она медленно выдохнула.
- Так зачем?
Этот вопрос она произнесла скорее себе, чем Аберфорту. Старик долго молчал.Потом тихо ответил:
- Иногда человек начинает говорить правду не потому, что надеется спасти себя.
Он сделал короткую паузу.
- А потому, что больше не может жить с ложью.
Гермиона ничего не сказала. Она вновь опустила взгляд на письмо. Еще вчера ей казалось, что это оружие против Драко Малфоя. Теперь она впервые подумала о том, что, возможно, сама стала хранителем тайны, за которую его могут убить.
На следующее утро Драко проснулся задолго до рассвета. Он почти не спал. Несколько часов он провел за рабочим столом, просматривая министерские отчеты, подписывая распоряжения и отвечая на письма, смысл которых почти не улавливал. Мысли вновь и вновь возвращались к Роуэн-Холлоу. К маленькому деревянному дому на окраине деревни. К письму, которое он оставил на столике в прихожей. И к женщине, которая в эту самую минуту либо уже прочитала его, либо еще только собиралась вскрыть конверт.
Он не позволял себе думать о том, каким окажется ее ответ. За последние семь лет Драко научился одной простой вещи: ожидания почти всегда становятся слабостью. А слабость рядом с Волдемортом стоила слишком дорого.
И все же, покидая Министерство поздним вечером, он поймал себя на том, что идет быстрее обычного.
На улицах уже почти никого не было. Лондон давно привык засыпать раньше. После наступления темноты люди предпочитали не задерживаться без необходимости. Патрули Пожирателей появлялись внезапно, а случайно заданный вопрос нередко становился последним разговором в жизни.
Драко шел, не привлекая к себе внимания. Темная мантия скрывала серебряную застежку Первого советника, а палочка привычно лежала в рукаве, готовая в любой момент оказаться в руке. Лишь убедившись, что за ним никто не наблюдает, он аппарировал. Холодный осенний воздух встретил его привычной тишиной Роуэн-Холлоу. Деревня уже спала. Только ветер лениво раскачивал ветви старых яблонь, да где-то вдалеке глухо хлопнула ставня. Драко остановился у калитки, как и всегда. Он никогда не заходил сразу.
Сначала внимательно осматривал улицу, соседние дома, темные окна, крышу, линию деревьев за огородом. Привычка, выработанная годами, давно превратилась в инстинкт. Лишь убедившись, что вокруг по-прежнему тихо, он толкнул калитку и медленно направился к дому. Скрипнула первая ступенька крыльца, потом вторая. Он открыл дверь почти бесшумно. Внутри царил полумрак.
На одно короткое мгновение Драко подумал, что Гермиона так и не пришла, но уже в следующую секунду увидел конверт. Он лежал на том самом месте, где всего день назад оставил свое письмо. Уголки его губ едва заметно дрогнули.
Она ответила.
Драко медленно подошел к столику. Несколько секунд он просто смотрел на конверт, не решаясь взять его в руки. Странное чувство охватило его, за семь лет он успел забыть, что такое ждать чьих-то слов. Бояться их, надеяться на них. Он осторожно коснулся плотного пергамента кончиками пальцев, словно опасаясь, что тот исчезнет.
Потом медленно взял конверт, он оказался неожиданно тяжелым и Драко почему-то сразу понял: Гермиона не стала писать из вежливости. Она снова пришла за правдой.
“Драко.
Я долго думала, стоит ли вообще отвечать на это письмо.
Не потому, что не нашла, что сказать. Скорее наоборот. После того как я дочитала его до конца, вопросов стало так много, что впервые за долгое время я не смогла выстроить их в привычном порядке. Обычно все происходило иначе. Стоило появиться новой информации, как она почти сразу занимала свое место рядом с уже известными фактами. Сейчас этого не произошло. Ты не заполнил пробелы. Ты заставил меня усомниться в самой картине, которую я семь лет считала законченной.
Я далека от того, чтобы назвать это доверием. Не называй так и ты. Я по-прежнему не знаю, где заканчивается правда и начинается ложь. Но теперь я понимаю одну вещь, которую раньше почему-то не замечала. Если ты действительно обманываешь меня, то делаешь это ценой собственной жизни.
Я показала твое письмо Аберфорту. Да, именно с ним я живу эти годы. Думаю, ты имеешь право знать об этом сразу, а не случайно узнать когда-нибудь потом. Он не пытался убедить меня поверить тебе. Более того, он прямо сказал, что не может судить о том, говоришь ли ты правду. Но он обратил внимание на то, чего не увидела я.
Ты пишешь о сопротивлении так, будто являешься его частью. Если это письмо когда-нибудь окажется в руках Волдеморта, тебе уже не удастся объяснить ни одной написанной строчки.
Значит, либо ты совершаешь самую глупую ошибку в своей жизни... Либо действительно понимаешь, на что идешь. Не знаю, какой из этих вариантов пугает меня больше.
Теперь о другом. Ты просишь меня дождаться рассказов. Я дождусь. Но предупреждаю сразу: не пытайся ничего приукрасить. Не пытайся представить себя лучше, чем был.
Если ты действительно хочешь, чтобы я однажды поверила хоть одному твоему слову, рассказывай все так, как было. Даже если после этого я решу никогда больше не отвечать на твои письма.
Особенно если решу.
Есть еще одна вещь, которую я не могу оставить без ответа. Ты написал, что сопротивления почти не осталось и что тебе нужна моя помощь. Нет. Пока тебе ничего от меня не нужно, пока ты должен только одно. Доказать, что человек, которому я пишу сейчас, действительно существует.
Потому что в моих воспоминаниях есть только Драко Малфой, добровольно вставший рядом с Волдемортом. Ты утверждаешь, что существует другой. Тогда познакомь меня с ним.
И если он действительно был все эти годы...
Не пропусти ни одной детали.
Гермиона.”
Драко медленно перечитал письмо еще раз. Взгляд вновь остановился на одной-единственной строчке.
"Я показала твое письмо Аберфорту."
Он замер.
Еще несколько секунд смотрел на эти слова, не двигаясь, словно смысл прочитанного отказывался укладываться в голове.
- Аберфорту?
Он медленно опустил письмо на стол и устало провел ладонью по лицу. Из всех имен, которые могла назвать Гермиона, он ожидал увидеть любое. Но только не это.
Он никогда всерьез не задумывался о том, кто помог ей выжить. Разумеется, она не могла семь лет скрываться совершенно одна. Это было невозможно. Кто-то должен был добывать лекарства, продукты, новости, кто-то должен был знать, где она находится. Вопрос заключался лишь в том, кто оказался достаточно предан, чтобы хранить эту тайну столько лет.
Ответ оказался настолько неожиданным, что Драко невольно покачал головой.
Аберфорт Дамблдор.
Младший брат человека, которого он когда-то пытался убить. Горькая усмешка тронула его губы. Жизнь обладала удивительным чувством иронии. Когда-то он поднял палочку на Альбуса Дамблдора, исполняя приказ Волдеморта. Тогда ему казалось, что именно эта ночь навсегда определит, кем он станет. Но годы спустя оказалось, что человек, сумевший выполнить данное Минерве Макгонагалл обещание лучше него самого, носил ту же фамилию.
Дамблдор.
Не Альбус.
Аберфорт.
Именно он оказался рядом с Гермионой тогда, когда самого Драко рядом быть не могло. Именно он все эти годы делал то, что однажды должен был сделать он сам. Берег ее. Эта мысль неожиданно не вызвала ни ревности, ни раздражения, лишь глубокую, почти болезненную благодарность. Он даже не представлял, сколько раз за эти годы мысленно возвращался к одному и тому же вопросу.
Драко вновь посмотрел на письмо. Значит, судьба все-таки нашла способ выполнить обещание, которое он сам оказался не в состоянии сдержать. Пусть и руками другого человека, он медленно прикрыл глаза. Перед памятью вдруг всплыло лицо Альбуса Дамблдора.
Та ночь. Астрономическая башня. Поднятая палочка, дрожащие руки, тихий голос директора...Все это казалось жизнью другого человека.
И вдруг Драко поймал себя на мысли, что если бы Альбус мог увидеть их сейчас, он, наверное, лишь устало улыбнулся бы своему младшему брату. Потому что именно Аберфорт, сам того не подозревая, семь долгих лет исполнял обещание, которое Драко однажды дал Минерве Макгонагалл.
И эта ирония была настолько невероятной, что поверить в нее оказалось почти так же трудно, как в то, что Гермиона Грейнджер однажды снова начала писать ему письма.
Драко еще несколько минут сидел неподвижно, задумчиво глядя на сложенное письмо Гермионы. Затем аккуратно убрал его в сторону, достал чистый лист пергамента и привычным движением открыл чернильницу.
Он собирался написать ей очередное откровение.
За последние несколько дней это стало почти ритуалом. Возвращаясь в Роуэн-Холлоу, он уже не думал о том, лежит ли на столике новый конверт. Он просто знал, что первым делом пройдет в гостиную, сядет за старый деревянный стол и снова возьмет в руки ее письмо. Словно именно здесь, в этом заброшенном доме, существовала какая-то другая жизнь, не имевшая ничего общего с Министерством, Волдемортом, бесконечными совещаниями, доносами и страхом совершить единственную ошибку.
Он и сам не заметил, в какой момент эта переписка перестала быть попыткой объясниться. Здесь ему больше не приходилось играть роль Первого советника. Не нужно было просчитывать каждую интонацию, каждое движение, каждое выражение лица. Впервые за долгие годы Драко позволял себе быть самим собой. Пусть лишь перед несколькими листами пергамента, пусть человеком, который по-прежнему его ненавидел. Это все равно было больше, чем у него оставалось последние семь лет. Перо медленно коснулось бумаги.
За окном тихо шумел дождь, в камине лениво потрескивали поленья, а слова, которые он столько лет носил в себе, наконец перестали быть молчанием.
Гермиона спускалась по лестнице, на ходу поправляя рукав мантии, когда привычным движением подняла взгляд на портрет Арианны. Картина была пуста. Она невольно улыбнулась. На этот раз ответ появился удивительно быстро, Драко даже не стал тянуть.
Любопытство вспыхнуло мгновенно, вытеснив все остальные мысли. Ей не терпелось узнать, какую часть своего прошлого он решился открыть на этот раз. Она уже почти привыкла к этому странному ожиданию. К этим нескольким секундам между пустым портретом Арианны и старым домом в Роуэн-Холлоу. Гермиона крепче сжала палочку и через мгновение воздух вокруг нее дрогнул. Аппарация заняла лишь долю секунды.
Она привычно открыла калитку, поднялась по ступеням и осторожно толкнула входную дверь. Первое, что бросилось ей в глаза, был пустой столик в прихожей. Письма не было. Гермиона нахмурилась.
Странно.
Арианна ведь никогда не ошибалась...Она медленно подняла голову. Из гостиной доносился едва различимый скрип пера по бумаге. Гермиона замерла. А потом сделала еще один шаг и увидела его.
Драко Малфой сидел за старым деревянным столом спиной к двери, слегка склонившись над очередным письмом.
Он еще не знал, что больше не один.
