Год 5: Принц-Полукровка и Внутренний перекрёсток (1996 - 1997) часть 6[Запись из дневника. Ноябрь 1996 года. Большой Зал.]
Бизнес идет в гору, и я решил, что пора заняться и Мастерской. Я нашёл идеальное время для «приёма заказов»: большой перерыв после обеда. Учителя уходят, Филч патрулирует туалеты, а в Большом Зале стоит такой гул, что никто не обращает внимания на мои дела.
Сидел на краю скамьи Когтеврана, разложив инструменты. Очередной «пациент» — Вредноскоп третьекурсника, который заклинило (сейчас у каждого второго Вредноскоп, опасное время). Пришлось разобрать его до винтика. Механика там тонкая, но понятная.
— Готово, — я защёлкнул корпус и протянул прибор. — С тебя два сикля. И не роняй его больше, гироскоп сбивается.
Мальчишка убежал. Я начал собирать отвёртки, когда на стол упала тень.
Поднял голову. Драко Малфой. Я не встречал его с того раза в коридоре.
Выглядел он паршиво. Бледный, круги под глазами, мантия висит мешком. Нервно оглядывается по сторонам.
— Мне сказали, ты чинишь вещи, — произнёс он тихо, сквозь зубы. Видно, что ему очень не хотелось ко мне обращаться.
— Смотря какие, — я вальяжно откинулся назад и тут же судорожно схватился за край стола — забыл, что сижу на лавке без спинки. Восстановив равновесие, продолжил: — Котлы не паяю, мантии не штопаю. Я по механике и артефактам.
— Это... сложный механизм. Семейная реликвия. Антиквариат.
Он вытащил из кармана сложенный кусок пергамента и положил на стол, прикрыв ладонью от посторонних.
— Вот схема контура. Мне нужно знать, что это за узел и почему он не работает.
Глянул рисунок. Начерчено было от руки, криво, но руны я узнал.
— Хм, — я придвинул пергамент ближе. — Это руническая цепь «Гармонического резонанса».
— И что это значит? — нетерпеливо спросил Драко.
— Это значит, что эта штука не работает одна, — я ткнул пальцем в центр схемы. — Это как... магловская рация... а, ты же из чистокровных, не в теме. Тогда как Сквозное зеркало, например. У этого предмета должна быть пара. Близнец.
Драко дернулся, но промолчал.
— Проблема здесь, — я указал на разорванную линию в схеме. — Контур замыкания сбит. Сигнал... или что ты там пытаешься передать... уходит в никуда. В пустоту. Связи между «А» и «Б» нет.
— Как это починить? — быстро спросил он. В глазах загорелась лихорадочная надежда.
— Сложно, — честно ответил я и почесал затылок. — Это высшая магия связи. Чтобы починить, тебе нужно иметь доступ к обоим предметам одновременно. Их нужно синхронизировать. Это как в системе каминов: надо бросить порошок и вызвать того, с кем хочешь поговорить, настроить частоту. Если один предмет сломан или находится далеко, ты хоть тресни, но канал не пробьёшь.
Драко побелел. Видимо, второй предмет был ему недоступен.
— А без второго? — хрипло спросил он. — Можно как-то... обойти? Заставить этот принимать сигнал?
— Без второго ты просто тычешь пальцем в небо, — я пожал плечами. — Можно попробовать перебрать частоты методом тыка, но на это уйдут годы. Или всё взорвётся к чёртям из-за диссонанса. Я бы не рисковал.
Он сгрёб пергамент со стола, комкая его в кулаке. В его взгляде читалось отчаяние.
— Ты бесполезен, — выплюнул он, но как-то беззлобно, скорее обречённо.
— Это физика, Малфой, — ответил я спокойно, собирая инструменты. — Чудес не бывает, есть только законы магии.
Он резко развернулся и пошёл прочь.
Я проводил его взглядом. Странный он. Носит схемы каких-то древних передатчиков. Может, пытается починить какой-нибудь фамильный комод, чтобы общаться с мамочкой? Или тайник какой от бати ему достался? Антиквариат есть антиквариат, вечно с ним мороки много.
Ну, не моё дело. У меня своих забот хватает. Главное — два сикля заработал.
[Запись из дневника. Ноябрь 1996 года. Лаборатория.]
Выполз из тренировочного круга и прислонился спиной к верстаку. Дыхание сбито, мантию хоть выжимай. На рёбрах расцветает синяк — не успел поставить блок.
Эхо Гриндевальда даже не запыхалось. Хотя вряд ли оно испытывает усталость, голод или жажду. Стоит в центре, смотрит с той же презрительной ухмылкой, держа палочку за спиной. Странно это: я пробовал дотронуться до него — рука проходит насквозь, как через дым, но его магия бьёт по-настоящему. Больно.
— Медленно, — бросил он. — Ты телеграфируешь каждое своё движение. Открываешь рот — и противник уже знает, что ты сделаешь. Пока ты набираешь воздух, чтобы крикнуть, ты уязвим.
Вспомнил нашу первую встречу. То, как он разнёс моего «Ваньку» в щепки. Я тогда даже не понял, что произошло. Ни слова, ни крика. Просто щелчок пальцами — и ударная волна.
Я спросил тогда: «Какое заклинание?»
А он ответил: «Неважно. Важно, что ты его не услышал».
— В реальном бою, — продолжил он сейчас, расхаживая вокруг меня, — никто не даст тебе времени на декламацию стихов. Пока ты будешь орать формулу, тебе уже перережут горло. Или проклянут.
Эхо резко взмахнул палочкой. Я дернулся, ожидая удара, но луч остановился в сантиметре от моего носа.
— Видишь? Ты ждал слова. А прилетела бы смерть. Учись молчать, Алекс. Загони слова внутрь. Пусть говорит воля.
Я попробовал. Встал, сконцентрировался на Оглушающем. Сжал зубы так, что челюсть свело. Взмахнул палочкой.
Тишина. И слабый пшик из конца палочки, как от отсыревшей петарды.
Гриндевальд хмыкнул.
— Жалкое зрелище. Ты пытаешься прокричать это про себя. А нужно захотеть результата.
Вытер пот со лба. Голова раскалывалась от напряжения. Старшекурсники в гостиной говорят, Снегг учит этому только на шестом курсе, что это высший пилотаж для мага. Но я здесь и сейчас, и мне надо научиться. У меня такое чувство, что этого «лишнего года» у меня просто нет.
— Ещё раз, — прохрипел я, поднимая палочку. — Давай.
Или он меня убьёт на этих тренировках, или я научусь бить молча. Третьего не дано.
[Запись из дневника. Конец ноября 1996 года. Ночной патруль.]
Теперь я понимаю Перси Уизли. Расскажи кому — не поверят.
Помню, на втором курсе Джинни рассказывала, как застукала своего правильного брата-старосту целующимся в пустом классе с Пенелопой Кристал. Мы тогда смеялись: «Перси и романтика? Не может быть! Это оксюморон».
А сейчас я сам — Перси. Только вместо Пенелопы — самая умная, красивая и, как выяснилось, совершенно сводящая с ума ведьма столетия.
У нас с Гермионой совпали графики патрулирования. Официально мы должны были обходить пятый этаж, снимать баллы с нарушителей и следить за порядком.
Неофициально... Мы искали место, где этот порядок можно нарушить.
Мы нырнули в тёмную нишу за статуей Бориса Бестолкового.
— Здесь никого, — прошептал я, быстро сверившись с Картой и убирая её в карман.
Гермиона прижалась спиной к холодной стене. В полумраке её глаза блестели озорством и чем-то ещё — тёмным, тягучим, от чего у меня пересохло в горле. Значок старосты на её груди тускло поблескивал, напоминая о долге, но сейчас мне было плевать на устав. Наоборот, он привлекал меня к этой груди.
— Это нарушение правил, староста К..., — прошептала она, но её руки уже потянулись ко мне, хватаясь за лацканы моей мантии.
— Я сниму с себя баллы, староста Грейнджер. За неподобающее поведение... и за то, что собираюсь сделать.
Я шагнул вплотную, нависая над ней, отрезая пути к отступлению. Она была такой маленькой по сравнению со мной, такой хрупкой, что мне захотелось её прижать и не отпускать.
Поцелуй вышел не нежным, как в прошлый раз, а жадным, голодным. Мы целовались так, словно пытались надышаться друг другом перед погружением под воду.
Мои руки скользнули ей на талию, властно притягивая к себе, сминая ткань мантии. Я чувствовал, как её ладони вцепились в мои плечи, как она приподнимается на цыпочки, пытаясь стать ближе, раствориться во мне.
Чтобы ей было удобнее, я легко подхватил её, чуть приподнимая над полом и прижимая к каменной кладке. Гермиона судорожно выдохнула, её ноги коснулись моих, и от этого контакта меня прошибло током посильнее любого заклинания.
Моя рука зарылась в её густые волосы, запрокидывая её голову назад. Шея была открыта — беззащитная, белая. Я коснулся губами пульсирующей жилки. Она тихо всхлипнула и прижалась ко мне всем телом так крепко, что я чувствовал, как колотится её сердце. Или это было моё?
В голове шумело. «Тёмный» внутри меня орал:
«К чёрту патруль! Тащи её в класс. Запри дверь Коллопортусом и к чёрту всё!».
Я забыл про Малфоя, про зелья, про тяжелый год. Были только темнота, теснота ниши и сводящий с ума запах её духов, смешанный с запахом старых книг.
Но Гермиона есть Гермиона. Даже когда земля уходит из-под ног, она помнит о гравитации.
Она вдруг напряглась и уперлась ладонями мне в грудь. Слабо, но настойчиво.
— Алекс... — прошептала она сбивчиво, пытаясь отдышаться. — Алекс, стой... Мы не можем... не здесь.
Она уперлась лбом мне в плечо, пряча пылающее лицо. Я чувствовал, как её трясёт — то ли от холода каменной стены, то ли от того же адреналина, что бурлил во мне.
Мысленно сосчитал до десяти и выдохнул. С огромным усилием заставил себя остановиться. Медленно, с неохотой разжал руки, позволяя ей скользнуть вниз, встать на пол. Но не отпустил окончательно, продолжая придерживать за талию, словно боялся, что она упадёт.
Туман в голове начал рассеиваться, уступая место реальности: холодный коридор, ночь, патруль.
— Кто-то идёт, — вдруг одними губами выдохнула она, мгновенно напрягшись.
Мы замерли, превратившись в статуи. Вжались в тень так, что слились с камнем.
Мимо ниши, шаркая лапами по полу, прошла Миссис Норрис. Кошка остановилась прямо напротив нас. Понюхала воздух, дернула драным ухом. Её жёлтые глаза-фонари шарили по темноте.
Сердце у меня пропустило удар. Если она сейчас заорёт, прибежит Филч, и тогда прощай значки старост, прощай репутация.
Но, к счастью, сквозняк дул в другую сторону, или, может, запах старых книг и пыли перебил всё остальное. Кошка фыркнула и лениво потрусила дальше, в сторону библиотеки.
Мы переглянулись и беззвучно, нервно рассмеялись, уткнувшись друг другу в плечи. Напряжение отпустило.
— Если бы Рон нас увидел, его бы удар хватил, — шепнула Гермиона мне на ухо, поправляя сбившуюся мантию.
— Особенно если бы этот удар был от меня, — хмыкнул я, убирая растрёпанную прядь с её лица.
Мы простояли там ещё минуту, просто обнимаясь, восстанавливая дыхание. В этом холодном, тревожном замке, полном тайн и страха, это было единственное тёплое место.
— Пошли, — она наконец отстранилась, разгладила складки на одежде и снова нацепила маску серьёзной Гермионы-отличницы. — Надо проверить коридор у библиотеки.
— Есть, сэр, — козырнул я.
Но когда мы выходили из ниши, она незаметно сжала мою руку — крепко, до побеления пальцев. И я понял, что готов ходить в эти патрули хоть каждую ночь, даже если придётся дежурить до рассвета.
[Запись из дневника. Конец ноября 1996 года. Лаборатория.]
Тренировки с Эхом становятся жёстче. Такое чувство, что он куда-то спешит и постоянно меня подгоняет.
Сегодня он гонял меня по боевой трансфигурации.
— Преврати пол под ним в шипы! — кричал Гриндевальд (он стоял в центре круга, скрестив руки). — Не думай о структуре камня! Не высчитывай массу! Просто пожелай, чтобы его проткнуло!
Замешкался. Мой мозг, привыкший к физике и логике, пытался просчитать плотность материала. Да, на уроках Макгонагалл мы трансфигурировали разные предметы, но там были формулы... По сути, для меня трансфигурация всегда была механикой и физикой в одном флаконе. Ну, почти. Магия всё равно делает что-то своё, но мозг цепляется за знакомые модели.
В меня полетело Жалящее заклинание.
— Медленно! — рявкнул он. — Твоя привычка всё анализировать делает тебя тугодумом в бою. Ты ищешь логику там, где нужна ярость.
— Логика спасает жизнь, — огрызнулся я, ставя щит («Протего» вышло кривоватым, но сдержало удар). — А ярость застилает глаза.
— Ярость даёт силу! — он материализовал вокруг себя вихрь из призрачных лезвий. — Ты видел того парня, Малфоя. Ты мог сломать его. Подчинить. Заставить выдать всё, что он знает. Но ты отпустил его. Проявил милосердие.
— Я проявил дальновидность, — возразил я, уклоняясь от лезвия. — Загнанная крыса кусается больнее. А если бы я его прижал, он бы побежал к Снеггу, и тогда плакали бы мои наблюдения.
— Оправдания, — фыркнул он презрительно. — Ты боишься своей силы. Боишься стать тем, кто решает судьбы. Но запомни, Хранитель: когда замок начнёт рушиться по-настоящему, твоего «милосердия» и «наблюдения» не хватит, чтобы удержать крышу. Тебе придётся выбирать, кого спасать, а кого давить обломками.
Остановил тренировку, опустив палочку.
— Хватит, — сказал я, тяжело дыша. — Я не ты. И не Дамблдор. Я — Алекс. И я буду чинить то, что сломано, а не ломать то, что мне не нравится.
Гриндевальд посмотрел на меня с... интересом?
— Упрямство, — констатировал он, растворяясь в воздухе. — Это хорошо. Это единственное, что у тебя есть стоящего.
Сев на пол, обратил внимание, как дрожат руки.
Он прав в одном: скоро придётся принимать решения пожёстче, чем «просто поговорить». И я боюсь момента, когда придётся выбирать.
[Запись из дневника. Начало декабря 1996 года. Коридор.]
Наш «тайный» роман длился уже две недели. Две безумно счастливые недели.
Поцелуи в пустых классах, переглядывания за завтраком, записки, спрятанные в учебниках. Походы в Хогсмид, где были только она и я.
Но моя совесть — парня из Когтеврана (или «добрячка-романтика», как называла меня Тёмная половина) — не давала мне покоя.
Если раньше меня доставала только «плохая» часть души, то сейчас они с «хорошей» словно сговорились. Я чувствовал себя самозванцем. Она смотрела на меня с такой нежностью, а память подсовывала мне фривольные сцены из Минска.
И в один из таких дней я решил: хватит. Она должна знать, что я не идеальный рыцарь. И что моя совесть нечиста.
Я поймал её после Древних Рун. Затащил в нишу за гобеленом. Она для вида посопротивлялась, но потом сама потянулась меня целовать. Я отстранился не сразу — после горячих поцелуев и объятий моя решимость дала трещину. Но я всё же нашёл в себе силы.
— Гермиона... подожди. Мне нужно кое-что сказать. Про лето.
Она улыбнулась, поправляя сумку, её глаза сияли:
— Что такое? Ты всё-таки ездил в деревню к бабушке?
— Нет. Я... — слова застряли в горле. Моя «минская» часть заорала в голове: «Заткнись, идиот! Не ломай кайф!». Но я продолжил, глядя в пол. — Там, дома... Я ходил на разные дискотеки. Вечеринки. И на одной из них я сильно напился. Там была девушка... я даже имени её толком не помню. Но утром мы проснулись в одной постели.
Улыбка медленно сползла с её лица, сменившись маской ужаса и непонимания.
В воздухе повисла тишина, тяжёлая, как могильная плита.
*Хрясь!*
Звонкая пощёчина обожгла мою щеку. Голова дернулась в сторону.
— Что? — тихо спросила она. Голос дрожал. — Пока я писала тебе письма? Пока я волновалась, жив ли ты?
*Шлёп!*
Вторая щека получила свою порцию боли.
Я молчал. Крыть было нечем. Внутри меня выла моя «плохая» половина, а «хорошая» уже была не рада, что заставила меня быть честным.
— Ты изменил... — прошептала она, и в её глазах вспыхнули злые слёзы. — Ты такой же, как он! Как Рон! Вы оба... вы оба думаете только о себе! Я думала, ты другой!
Гермиона выхватила палочку. Ярость в её глазах была страшной.
— *Авис!* — из кончика её палочки вырвалась стайка маленьких жёлтых канареек. Они защебетали, кружась в тесном пространстве ниши.
Гермиона направила палочку на меня, и её лицо исказилось от боли.
— *Оппуньо!*
Птицы превратились в маленькие жёлтые пули. Они с визгом атаковали меня, клюя лицо и руки.
— Уходи! — закричала она, закрывая лицо ладонями. — Не хочу тебя видеть!
Я мог бы поставить щит или сделать что-то ещё, но я просто сбежал, прикрывая голову руками от яростных клювов.
Я хотел как лучше. Хотел быть честным. А получилось, как всегда.
[Запись из дневника. Начало декабря 1996 года. Спальня Когтеврана.]
Я лежал на кровати, отвернувшись к стене. Царапины от клювов на руках и шее уже почти зажили (спасибо настойке бадьяна), но внутри всё ещё саднило, а самая большая боль была в душе. Видеть никого не хотелось, делать ничего не хотелось. Моя тёмная половина, которая обычно подбивала на приключения, теперь сидела в углу сознания и мрачно молчала. Тоже, видно, переживала. Да и светлая была не в восторге.
Тишину нарушил звон монет.
Осси сидел на своей кровати и с горящими глазами пересчитывал выручку.
— Алекс, ты не поверишь, — возбуждённо зашептал он. — Мы сорвали куш. Декабрьский спрос бьёт все рекорды.
— Что берут? — спросил я глухо, не поворачиваясь. — «Забастовочные завтраки» перед контрольными?
— Бери выше! — хмыкнул Осси. — Любовь. Мы торгуем любовью, друг мой. И, как оказалось, это самый ходовой товар.
Морщась от боли в плече, сел.
— Приворотные зелья?
— Ага. Новинка от Близнецов. Выглядят как флаконы с дорогими духами или сироп от кашля. Филч со своими детекторами ищет Тёмную магию, проклятия, яды... А на розовые флакончики с запахом роз и мяты он даже не смотрит. Гениальная маскировка.
Осси высыпал на покрывало горсть галлеонов.
— Сегодня приходила делегация с Гриффиндора. Четверокурсницы. Ромильда Вейн с подружкой. Взяли самую сильную концентрацию.
— Ромильда? — я вспомнил эту бойкую девицу с густыми чёрными волосами и большими глазами. — И на кого охота?
— А то ты не знаешь, — фыркнул Осси. — На Избранного, конечно. Она спрашивала, можно ли подмешать это в шоколадные котелки так, чтобы вкус не перебило. Я сказал, что гарантий не даю, но товар качественный. Работает до 24 часов с одной дозы.
— Вот, посмотри, — он протянул мне небольшой изящный флакон. — Чистейшая Амортенция.
Я взял пузырёк. Стекло было тёплым. Жидкость внутри переливалась перламутровым блеском.
Вспомнил первый урок у Слизнорта в сентябре. Он говорил, что Амортенция пахнет для каждого по-своему — тем, что нас привлекает больше всего. Тогда я почувствовал запах бабушкиной жареной картошки с грибами, запах новых книг и... какой-то цветочный аромат, который я тогда не узнал.
Рука сама потянулась к пробке. Захотелось проверить. Убедиться.
Откупорил флакон и осторожно вдохнул пар.
Сразу накрыло.
Сначала — густой, родной запах дома: та самая картошка, дым костра из пионерлагеря, нагретый асфальт Минска.
Потом — запах моей Лаборатории: озон, раскалённый металл, пыль веков.
А потом — третий. Самый сильный.
Смесь свежего пергамента, ванили и чего-то неуловимо-весеннего.
Это был её запах. Запах её волос, когда мы прятались в нише. Запах её мантии, когда я обнимал её в библиотеке.
Амортенция пахла Гермионой.
Быстро заткнул пробку, поборов желание выпить, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
Вот оно, доказательство, которое не требует теорем. Я люблю её. И я держу в руках флакон с имитацией этого чувства, пока настоящее разбито вдребезги моими же руками.
Меня передёрнуло.
Поттер. Бедный Гарри. Он и так отбивается от фанаток, а теперь ему придётся проверять каждую конфету на наличие этой «химии», которая пахнет для него чем-то своим (наверное, пирогом с патокой и древком метлы).
— Это грязно, Осси, — сказал я, возвращая флакон. — Одно дело — прогулять урок, другое — опоить человека и лишить его воли. Заставить пускать слюни.
— Это бизнес, Алекс, — пожал плечами Осси, сгребая монеты в мешочек. — Не мы, так они совиной почтой закажут у близнецов напрямую. К тому же инструкция прилагается.
Откинулся на подушку, глядя в потолок.
Ирония судьбы. Я только что потерял Гермиону, потому что решил быть честным. Амортенция пахнет ею, напоминая мне, какой я идиот. А в это время Ромильда Вейн закупается зельями, чтобы обманом влюбить в себя парня.
Мир сошёл с ума.
— Продавай, — буркнул я, закрывая глаза. — Мне плевать. Только смотри, чтобы Слизнорт не пронюхал. Он эксперт по зельям, раскусит «духи» за секунду.
Осси довольно хмыкнул и спрятал золото в тайник. А я лежал и думал, что, если бы существовало зелье «Забвения чувств», я бы сам купил весь ящик. Чтобы не помнить этот запах. И её взгляд, когда она крикнула «Оппуньо».
[Запись из дневника. Середина декабря 1996 года. Учебные будни.]
Учёба перед каникулами — это всегда гонка на выживание, но в этом году особенно. Это ведь год СОВ, и учителя загружают в нас знания по самое донышко.
**Прорицание.**
В прошлом году Дамблдор нанял Флоренца, и уроки решили поделить между ним и профессором Трелони. Нам повезло — нам достался кентавр. Одно плохо: у него нет чая.
Класс Флоренца на первом этаже превращён в лес. Настоящий лес: мох, деревья, звёздное небо на потолке (гораздо круче, чем в Большом зале).
Лежать на мху и смотреть вверх — это расслабляет. Даже иногда можно поспать украдкой, если не боишься получить копытом в лоб. Но вот то, что говорит кентавр...
— Марс горит ярко, — сказал он сегодня, остановившись возле меня и постукивая копытом. — Дым застилает будущее, человеческий детёныш. Ты ищешь механизмы в движении звёзд, но звёзды равнодушны к механике. Они видят лишь кровь.
— Оптимистично, — буркнул я.
— Правдиво, — ответил он. — Грядёт битва. И тебе придётся выбрать, куда направить свой лук.
Он умный мужик... то есть конь... кентавр. В отличие от Трелони, он не пугает смертью ради шоу. Он констатирует факты. И от этого становится действительно жутко. Я даже начал скучать по этой милой тёте с её хересом.
**Трансфигурация.**
У нас был совместный урок с Гриффиндором. Мы проходили «Заклинание Исчезновения» (Эванеско). Макгонагалл сказала, что это одно из самых сложных заданий на СОВ. Нам раздали улиток. Задача: заставить их исчезнуть полностью, а не оставить пустую раковину.
Я сидел вместе с Ричи позади Полумны и Джинни. Полумна, как всегда, была в своём мире — она не пыталась заставить улитку исчезнуть, а о чём-то с ней шепталась, утверждая, что у улитки грустные глаза.
Справа сидели два гриффиндорца (не помню их имён: один то ли Дик, то ли Дак, а второй — Том или Тим. Конечно, за пять лет мог бы их выучить, но они мне не нравились — какие-то шумные парни, которые вечно обсуждают квиддич и считают себя королями факультета). Они начали хихикать и кидать в Полумну бумажные шарики.
— Эй, Полоумная! — громким шёпотом протянул один из них. — Ты улитку спрашиваешь, куда твои мозги делись? Или они тоже Эванеско?
Я уже хотел их осадить, но Джинни меня опередила. Она развернулась к своим же однокурсникам так резко, что её рыжие волосы хлестнули по воздуху.
— Заткнитесь! — рявкнула она. — Ещё раз назовёте её так, и я на вас обоих напущу Летучемышиный сглаз! Будете до выпуска крыльями из носа махать!
Парни побледнели. Получить нагоняй от девчонки со своего же факультета — это позор, но связываться с Уизли они побоялись. Все знают: в гневе она страшнее дракона.
Макгонагалл, которая всё слышала, строго посмотрела поверх очков. В классе повисла тишина.
— Мисс Уизли... — начала она ледяным тоном. — Что за крики?
— Они мешали учебному процессу, профессор, — встрял я, поднимая руку. Как староста Когтеврана, я не мог промолчать. — Джинни просто призвала своих однокурсников к порядку. Эти двое отвлекали нас от выполнения сложного магического действия.
Макгонагалл перевела взгляд на меня, потом на вжавших головы в плечи гриффиндорцев, потом на невозмутимую Полумну. Уголки губ профессора едва заметно дрогнули. Она ценила справедливость.
— Пять очков Гриффиндору за... поддержание дисциплины в своих рядах. И пять Когтеврану за объективность старосты. А вы двое, — она строго глянула на шутников, — займитесь улитками, пока я не превратила вас в них и не заставила чистить кубки в Зале Славы.
Полумна обернулась и улыбнулась нам своей светлой, блаженной улыбкой.
— Спасибо, Джинни. Спасибо, Алекс. Но они не виноваты, у них просто в головах полно мозгошмыгов. Они залетают в уши и делают мысли путанными и злыми.
— Мы им прочистим уши, — пообещал я тихо и выразительно ударил кулаком об ладонь.
[Запись из дневника. 19 декабря 1996 года. Лаборатория.]
— Слабо! — голос Эха хлестнул, как пощёчина. — Ты предсказуем! Ты ещё не успел подумать, а твоё заклинание уже отбито, и ты получаешь ответное.
Еле успел поставить «Протего», но его луч пробил щит, и меня отбросило к стене. Сполз на пол, хватая ртом воздух.
— Я... учусь... — прохрипел я.
Гриндевальд стоял в центре зала, поигрывая палочкой.
— Ты тратишь время на защиту. А должен атаковать так, чтобы защищаться пришлось мне. Вставай!
Я поднялся, отряхиваясь и переводя дыхание.
— Стой. У меня вопрос. Не по бою.
Эхо изогнуло бровь.
— Ты смеешь прерывать урок?
— Амулет, — я вытащил его из-под рубашки. Он тускло светился. — Он разряжается. Сдыхает. Мне приходится заряжать его от Кристалла каждую неделю. Раньше хватало надолго. Да что там — я три года беды не знал, а после сбоя началось: «заряди меня каждые шесть дней». Если начнётся заварушка, я останусь без подпитки в самый нужный момент. Как его починить? Чтобы он работал автономно? Или хотя бы держал заряд месяц?
Гриндевальд подошёл ближе. Его призрачные пальцы почти коснулись металла.
— Он не сломан, дурень. Он голоден. Твоя связь с замком стала глубже, ты жрёшь энергию вёдрами, быстрее, чем он успевает впитать в себя. Тебе нужен не ремонт. Тебе нужен Накопитель. Конденсатор.
— Как аккумулятор? — перевёл я на свой язык.
— Назови как хочешь. Тебе нужно создать «Призму Души». Внешний контур, который будет собирать фоновую магию замка, накапливать и подавать в Амулет постоянно. Как насос.
Он взмахнул палочкой, и в воздухе, огненными линиями, начертился сложный чертёж.
Я присвистнул. Схема была адски сложной.
— Это же...
— Трансфигурация высшего порядка, — ухмыльнулся он. — Тебе понадобится идеальный кристалл. Не стекло, не кварц. Алмаз или сапфир безупречной огранки. И ты должен будешь сам, вручную, трансфигурировать оправу для него.
— Вручную?
— Заклинание «Кристаллус Этернум». Оно меняет молекулярную структуру металла, превращая его в сверхпроводник магии. Такое не показывают на школьных занятиях.
— А ты научишь?
— Я покажу формулу. А учить... — он гадко улыбнулся. — Учить ты будешь сам. На практике. Если ошибёшься в формуле — кристалл взорвётся и оторвёт тебе руки. Отличная мотивация, не так ли?
Я нервно выдохнул, перевёл дух и ещё раз осмотрел чертёж. Работа ювелирная. Нужен камень, нужен металл, и нужно выучить заклинание уровня мастера трансфигурации.
— Я сделаю это, — сказал я твёрдо.
— Сделай. А теперь... «Конфринго»! Защищайся!
[Запись из дневника. 20 декабря 1996 года. Вечеринка Слизнорта.]
Слизнорт пытался заманить меня в свои сети, но я знал, что там будет Гермиона и этот Маклагген. Гермиона решила отомстить и мне, и Рону. Не знаю, что там чувствует Уизли — он постоянно ошивается со своей новой подружкой из Гриффиндора, — но я весь бурлил от злости. Хотелось рвать и метать. На саму вечеринку я не пошёл, но как староста патрулировал коридор рядом с кабинетом Слизнорта. По «чистой» случайности наворачивал круги именно там.
Ходил и то и дело представлял её с Кормаком Маклаггеном. С этим самовлюблённым «лосем». Не знаю точно, но, кажется, из ушей и носа у меня шёл пар. А может, это просто холодный воздух в коридорах.
Я стоял в тени, прислушиваясь к музыке и смеху за дверью. Внезапно дверь распахнулась, и из света в тень выбежала Гермиона. Вид у неё был растрёпанный и злой. Она пыталась отдышаться, словно пробежала марафон. Следом, через пару мгновений, вывалился Маклагген. Красный, довольный и явно выпивший лишнего.
— Эй, Гермиона! — он бесцеремонно схватил её за локоть. — Куда ты убежала? Мы ещё не закончили… обсуждение омелы.
Он потянул её к себе, пытаясь поцеловать. Грубо, по-хозяйски.
— Отпусти! — она упёрлась руками ему в грудь. — Кормак, нет!
— Да ладно тебе, не ломайся, — заржал он, прижимая её к стене всем своим весом. Его лицо потянулось к её губам.
Обычно я хладнокровный и пофигистичный когтевранец — не полный сноб, как Осси, но всё же. Но сейчас огонь внутри бушевал такой, что стало ясно: Шляпа не зря предлагала мне Гриффиндор. У меня просто сорвало резьбу с ограничителя спокойствия.
Я вышел из тени.
— Руки убрал, — сказал я тихо, но с каким-то утробным рыком.
Маклагген обернулся. Увидел меня.
— Вали отсюда, — фыркнул он. — Это не твоё дело, Когтевран. И толкнул меня в грудь.
Я действовал на рефлексах. Перехватил его руку и, используя инерцию толчка, подсёк под колено. Старый добрый приём. Маклагген охнул и потерял равновесие. Но я не учёл одного — весовых категорий. Во мне 65 килограммов, я лёгкий и быстрый. А в Маклаггене — все 90 кило мышц и дури семикурсника.
Он не упал. Он просто пошатнулся, взревел, как раненый тролль, и силой вырвался из захвата. Палочку я достать не успел — расстояние было слишком маленьким. Это была ошибка. Маклагген развернулся и с пьяной яростью, наотмашь, врезал мне кулаком в скулу.
*Бум.*
Искры из глаз. Ощущение, будто на полном ходу врезался в ствол дерева. Меня отбросило к стене, я сильно ударился затылком о камень. В глазах потемнело. В голове пронеслось: «Он сильный, а я слишком лёгкий». Голова соображала туго, руки и ноги действовали вразнобой. Маклагген навис надо мной, занося кулак для второго удара.
— Сейчас я тебя научу летать без метлы, урод… — прорычал он.
Попытался сфокусировать зрение, рука дёрнулась к рукаву за палочкой, но пальцы не слушались. И тут сверкнула красная вспышка.
Маклагген застыл, глаза закатились, и туша с грохотом рухнула на пол, как подкошенный дуб. Прямо к моим ногам. Гермиона стояла над ним с палочкой в руке. Грудь тяжело вздымалась (я засмотрелся на миг, даже в голове шуметь перестало), в глазах — слёзы и ярость.
— Не смей. Его. Трогать.
Она перевела взгляд на меня. Увидела кровь на моей щеке — видимо, рассёк кожу кольцом на пальце Маклаггена. Ярость тут же сменилась испугом. Она бросилась ко мне, упала на колени.
— Алекс! Ты как? Боже, у тебя кровь…
— Жить буду, — прохрипел я, прикладывая руку к лицу. — Хороший выстрел, Грейнджер. Десять очков Гриффиндору за своевременную нейтрализацию… тролля.
Она всхлипнула, помогая мне подняться.
— Нам надо уходить, — сказала она, оглядываясь на «тело» Маклаггена. — Если Слизнорт или кто-то выйдет…
— Идём, — я сжал её ладонь. — Я знаю место. Нам надо поговорить. По-настоящему.
[Запись из дневника. 20 декабря 1996 года. Та же ночь. Лаборатория.]
Шли молча. Она, кажется, догадалась, куда мы направляемся — всё-таки их уроки ОД проходили в той же комнате, пусть и с другой «начинкой».
Три раза прошёл перед стеной. Появилась дверь с шестерёнкой.
Гермиона вошла внутрь и ахнула. Верстаки, схемы, чертежи на стенах и гудящий Кристалл в центре, опутанный моими проводами.
— Где мы? — спросила она, оглядываясь.
— В сердце замка, — ответил я, запирая дверь. — Или в моей голове. Это одно и то же. Садись.
Усадил её на единственный стул. Сам прислонился к верстаку, прикладывая наколдованный лёд к глазу, который уже начал заплывать.
— Ты хотела правды, — начал я. — Ты её получишь.
Вздохнул и начал рассказ о событиях длиной почти в пять лет.
Про Амулет, как он попал ко мне, а я — сюда. Про то, что я — Якорь (так меня называли молодые Гриндевальд и Дамблдор) или Хранитель (как назвал постаревший директор). Про то, что я держу этот замок, чтобы он не развалился от конфликта древней магии. Про Кристалл, который помогает заряжать амулет, потому что моих собственных сил уже не хватает.
Промолчал только про Эхо. Не знаю почему. Может, побоялся, что она испугается ещё сильнее. А может, просто не хотел, чтобы она знала, что меня учит Гриндевальд. Она бы точно сказала: «Алекс, ты что, идиот? Ты учишься у одного из самых страшных тёмных магов столетия!». И потащила бы меня за ухо к Макгонагалл.
Перевёл дух и, словно прыгая с вышки в ледяную воду, перешёл к самому важному.
Про то, что в прошлом году был сбой и меня не вернуло домой как обычно. И про то, что, когда я всё-таки вернулся, моё «я» изменилось. Что моя душа раскололась.
— Понимаешь, — говорил я, глядя в пол, не смея поднять на неё здоровый глаз. — Тот парень в Минске... это был и я, и не я. Это была моя... Тёмная часть. Всё, что было во мне плохого, вырвалось наружу. Ей хотелось жить, пробовать всё, наверстать упущенное. Поэтому были... девушки. Алкоголь. Саморазрушение и хаос.
Сглотнул ком в горле.
— А моя «хогвартская» часть — я настоящий — когда вернулась, не смогла этого пережить. Я замкнулся в себе, не хотел возвращаться в этот мир. Только Дамблдор нашёл меня и буквально заставил примириться с самим собой. Я не изменял тебе сердцем и душой, Гермиона. Но память тела осталась, хоть и чужая. И мне было стыдно. Я боялся, что ты увидишь, какой я испорченный, и отвернёшься.
Замолчал. В комнате гудел только Кристалл.
Гермиона сидела неподвижно, переваривая услышанное. Верить мне или нет?
Наконец она встала. Подошла ко мне. Взяла мою руку, убрала лёд от лица и посмотрела в глаза. Точнее, в один глаз — вторым я уже почти ничего не видел из-за отёка.
— Ты... — голос у неё дрожал. — Ты идиот, Саша. Какой же ты идиот.
Я ожидал пощёчины. Или проклятия. Или криков. Но она назвала моё настоящее имя. Впервые.
Гермиона покачала головой. В её глазах стояли слёзы. И в моих, кажется, тоже (в одном точно).
— Мне нужно... мне нужно подумать, — сказала она тихо. — Это... это всё очень сложно. Я не могу просто так сказать «всё хорошо» и броситься тебе на шею. Мне больно. И мне страшно за тебя.
Она направилась к двери. У порога обернулась, глядя сначала на Кристалл, а потом на меня.
— Спасибо, что вступился за меня. И... спасибо, что наконец рассказал.
И вышла.
Остался один. С подбитым глазом и вывернутой наизнанку душой.
Она ушла. Но она меня спасла, и я видел её лицо — она переживала за меня. И теперь она знает правду. Почти всю.
А ведь я так и не рассказал, что стал незарегистрированным анимагом и по ночам превращаюсь в дикого кота. Но думаю, это бы её точно добило.
[Запись из дневника. 23 декабря 1996 года. Кабинет директора.]
Снова записка от директора. В этом году это не редкость — к чему бы это?
Иду к Дамблдору, мысленно прокручивая варианты и готовясь получить знатный нагоняй. Всё-таки я, староста, устроил драку с Маклаггеном, а Гермиона ещё и применила к студенту боевую магию. Хотя, зная директора, он мог вызвать меня просто чтобы спросить, как продвигаются мои «уроки» с Эхом в Лаборатории.
Но Дамблдор встретил меня не как провинившегося школьника.
В кабинете было тепло от камина, где тихо потрескивали поленья. Воздух пах старой бумагой, дымом и лёгким цитрусовым ароматом — на столе стояла вазочка с лимонными дольками. Фоукс сидел на своей жердочке, нахохлившись, и наблюдал за мной янтарным глазом. Портреты бывших директоров притихли, но я ощущал их внимание — они слушали.
Дамблдор сидел у камина, вытянув ноги к огню. Выглядел он… по-домашнему уставшим. И очень старым. Его почерневшая, мёртвая рука лежала на подлокотнике, и он её даже не прятал. Тени от огня ложились на неё неровными полосами, делая её ещё более жуткой.
— Садись, Алекс. Чай? Лимонные дольки?
— Нет, спасибо, сэр. Я думал, вы будете ругаться. За Маклаггена.
— За то, что вступился за даму? — он слабо улыбнулся. — В мои годы это называлось рыцарством. Хотя методы у тебя, конечно, грубоватые. Но эффективные.
Я выдохнул и сел, машинально потирая подбитый глаз.
— Эффективной была скорее Гермиона, сэр. И эффектной тоже.
Где-то в глубине кабинета тихо звякнул один из серебряных приборов, будто подтверждая мои слова.
— Я позвал тебя поговорить о Замке, — тон директора стал серьёзным. — Ты ведь чувствуешь, как его трясёт в последнее время?
— Чувствую. Стены гудят. И амулет приходится заряжать каждую неделю — он разряжается моментально. Замок словно голоден.
Дамблдор кивнул, глядя на огонь. Пламя отражалось в его очках.
— Замок беспокоен, — тихо сказал он. — И это не новость. Хогвартс всегда был живым, но после ухода Основателей его магия стала… непостоянной. Древние чары начали конфликтовать, слои магии смещались. Директора знали об этом, но могли лишь сглаживать последствия.
Он чуть улыбнулся — устало и грустно.
— Когда я был студентом, я чувствовал эти колебания сильнее других. Тогда впервые понял, что Замку нужна опора. Не хозяин — опора. Но подходящего решения не существовало.
Он коснулся своей почерневшей руки.
— В 1899 году Геллерт предложил идею Якоря — жёсткой точки, к которой Замок будет привязан, если связь с директором ослабнет. Это давало силу, но делало систему негибкой, закостенелой. Я видел в этом риск.
Посмотрев на меня поверх очков, он продолжил:
— Я предложил иной путь. Хранителя. Не фиксатора, а стабилизатора — человека, который сможет удержать равновесие, когда Замку тяжело, но не будет сковывать его волю. Амулет стал компромиссом между нашими подходами. Он ищет не просто сильного мага — он ищет сознание, способное выдержать нагрузку, пропустить её через себя и не сломаться. Твоя «инженерная» логика идеально подходит для этого заземления.
Он кивнул на мою грудь.
— Сейчас связь действительно ослабла. Не критично, но достаточно, чтобы Замок начал искать опору. И он тянется к тебе. Это нормально. Это то, для чего амулет был создан.
— Сэр… амулет на пределе. Если на меня обрушится весь поток — он перегорит. Как в прошлом году.
— Значит, нужно увеличить ёмкость, — спокойно сказал он. — Ты умеешь видеть решения там, где маги видят тупик. Если почувствуешь, что защита падает — прими часть нагрузки. Это даст школе время.
— Как запасной генератор, — хмыкнул я.
— Именно.
Я вышел из кабинета в смешанных чувствах. Дверь мягко щёлкнула за спиной, и гул Замка будто усилился. Даже Фоукс тихо крикнул мне вслед.
Прислонившись к холодной стене, я достал амулет. Он тускло светился.
Да, Дамблдор прав. В таком виде он не выдержит. Нужно довести систему до ума. Нужен тот самый накопитель, о котором говорил Гриндевальд. Тот самый алмаз. Призма Души.
Подумаешь, всего-то создать артефакт высшего порядка. Я такие по три штуки в день за обедом делаю...
М-да. Зима обещает быть жаркой.
[Запись из дневника. 25 декабря 1996 года. Большой Зал.]
Рождество в Хогвартсе в этом году тихое. Почти все разъехались. Гермиона дома (прислала мне письмо с совой, пахнет её духами, храню под подушкой — главное парням не рассказывать, засмеют). Гарри и Уизли в Норе — это мне рассказала Джинни перед отъездом.
Остались только те, кому некуда идти, или те, кто боится высунуть нос наружу.
В Большом Зале стояла огромная ёлка, пахло хвоей и жареной индейкой, но веселья не было. Преподаватели сидели за своим столом и тихо переговаривались. Слизнорт уже был навеселе.
Я сидел один за столом Когтеврана, ковырял вилкой пудинг.
Огляделся. За столом Слизерина тоже сидел одинокий человек.
Драко Малфой.
Он не ел. Просто смотрел в пустую тарелку. Выглядел он так, будто его только что вытащили из воды — бледный, осунувшийся, волосы не уложены.
Я взял два кубка с пуншем и, повинуясь какому-то порыву, встал и подошёл к его столу.
— Свободно? — спросил я.
Драко вздрогнул, поднял на меня мутный взгляд. Рука дернулась к карману (где палочка), но он сдержался.
— Чего тебе, К...? Пришёл читать нотации?
— Пришёл выпить, — я поставил перед ним кубок. — С Рождеством, Драко.
Он посмотрел на пунш, потом на меня. В его глазах было столько усталости, что мне стало не по себе. Куда делся тот наглый пацан? Передо мной сидел старик в теле подростка.
— С Рождеством, — буркнул он и, не чокаясь, сделал большой глоток.
Мы сидели молча минут пять. Снег за окном падал ровно, почти слишком спокойно.
— Тихо сегодня, — сказал я, просто чтобы нарушить тишину.
— Слишком тихо, — отозвался Драко. — Такое бывает, когда все делают вид, что ничего не происходит.
Я посмотрел на него.
— Ты про что?
Он усмехнулся уголком губ — устало, без злости.
— Про то, что некоторые вещи нельзя заметить, пока они не врежутся тебе в лицо. Но ты же знаешь, как это бывает.
— Я знаю, — ответил я и машинально потёр ещё не сошедший фингал под глазом. — Но я не верю в судьбу или знаки. Если что-то идёт не так, это можно исправить. Всегда есть способ.
— Не всегда, — тихо возразил он. — Иногда механизм уже трещит по швам, а ты продолжаешь делать вид, что всё работает. Потому что боишься признать, что сломано.
Я отвёл взгляд на ёлку.
— А если всё-таки попробовать? Разобрать, посмотреть, что внутри?
— А если внутри — то, чего ты не хочешь видеть? — спросил он, глядя в пустоту. — Или то, что уже не собрать обратно?
Мы оба замолчали. Каждый думал о своём, но смысл был пугающе похож.
Малфой допил пунш залпом и встал.
— Спасибо за выпивку. Но не лезь ко мне. Серьёзно. Для твоего же блага.
Он ушёл, ссутулившись, в сторону подземелий. Или, может быть, восьмого этажа? Я не стал проверять по Карте.
Я остался сидеть.
Не знаю, откуда это чувство, но мне кажется — он не злодей. Он жертва. И он чертовски напуган.
Мой амулет под одеждой нагрелся. А значит, где-то есть место, где нужна моя помощь.
[Запись из дневника. 31 декабря 1996 года. Лаборатория.]
Пока где-то у меня дома в Минске люди нарезали оливье и готовились к встрече Нового года под «Иронию судьбы», я сидел в Лаборатории. За последние месяцы впервые появилось свободное время, чтобы просто посидеть и подумать, не опасаясь за свою жизнь или оценки.
Взгляд упал на Карту. Разложил её на столе и смотрел с гордостью. Моё творение и моя главная уязвимость. Если Филч или, не дай Мерлин, Снегг отберут её — мне конец. Увидят все мои маршруты, тайники и бизнес.
Нужна была защита. Слова-пароли для активации и деактивации. Сейчас любой мог ткнуть в неё палочкой, и она радостно показала бы, что Дамблдора нет в замке, а Малфой сидит в туалете.
Призрачно-туманный Гриндевальд (Эхо) стоял у меня за спиной, скрестив руки. Он наблюдал, как накладываю цепочку маскирующих чар.
— Паранойя, — заметил он лениво. — Признак либо великого ума, либо глубокого безумия. И сдаётся мне, второе тебе ближе.
— Это техника безопасности, — буркнул я, выводя сложную руну «Хагалаз» для разрушения чужих чар опознания. — У меня дома говорят: «Подальше положишь — поближе возьмёшь».
Закончил плетение. Пергамент теперь выглядел как обычный, слегка пожелтевший лист, может быть, черновик для эссе по Истории Магии. Пустой и скучный. Взмахнул палочкой — и он сложился в компактный буклет.
— Ну и? — спросил Гриндевальд. — Какой ключ? «Чистая кровь»? «Сила в единстве»?
Усмехнулся.
— Ты меня, видно, с кем-то путаешь. Ключ должен быть таким, который здесь никто случайно не скажет. И он должен быть... с душой.
Коснулся палочкой центра сложенного пергамента и чётко, с предвкушением, произнёс:
— Поехали!
И для пущей атмосферности ещё и махнул рукой. Как в той песне.
Пергамент начал распрямляться, по бумаге тут же побежали чернильные линии. Стены, коридоры, точки людей. Карта ожила, показывая мне спящий замок.
— Примитивно, — фыркнул Гриндевальд.
— Зато надёжно.
Снова коснулся пергамента.
— Стоп машина.
Чернила мгновенно втянулись обратно в бумагу. Карта снова стала девственно чистой и сама собой собралась в гармошку.
— А если кто-то попытается взломать? — спросил Эхо. — Есть же заклинания, открывающие тайные надписи. «Апарекиум», например.
— О, для взломщиков у меня особый сюрприз. — Потёр руки. — Привязал защитный контур к своей памяти анекдотов. Если кто-то коснётся карты палочкой и попытается прочитать её без пароля... Карта начнёт генерировать текст от моего лица.
— Какой? Проклятия?
— Хуже. Сатиру. Она будет сканировать того, кто держит её в руках, и выдавать анекдот про него.
Гриндевальд изогнул бровь.
— Продемонстрируй.
— Попробуй ты, — предложил я. — Ты же часть магии комнаты, она должна тебя считать.
Эхо подошло к столу. Призрачная рука зависла над картой. Он направил на неё свою волю, пытаясь заставить чернила проявиться без пароля.
На пергаменте начали медленно проступать витиеватые буквы. Гриндевальд наклонился, читая вслух:
«Благородный сэр Алекс из Когтеврана приветствует Эхо Геллерта Гриндевальда и спешит рассказать ему шутку:
Сидят Дамблдор и Гриндевальд летом 1899-го, чертят схемы Амулета.
Гриндевальд: — Альбус, мы создадим артефакт, который изменит саму суть магического потока! Мы станем богами!
Дамблдор: — Геллерт, это слишком рискованно. А что, если он даст сбой через сто лет?
Гриндевальд: — Ой, да брось! Через сто лет это будет проблемой какого-нибудь когтевранца из Беларуси. Пусть у него голова болит!»
Я не выдержал и заржал в голос.
Гриндевальд выпрямился. Его лицо осталось каменным, но в глазах мелькнули весёлые искорки.
— Дерзко, — признал он. — И глупо. Но Снегга это взбесит до пены изо рта. Одобряю.
Свернул Карту и сунул её в карман.
С Новым Годом, Алекс. С Новым счастьем Саша.
