Глава 2 ПленГермиона проснулась от холода. Первые несколько секунд она не открывала глаз, отчаянно цепляясь за зыбкую границу между сном и реальностью. Иногда человеческий разум проявляет странную милость: после слишком сильного потрясения он дарит несколько драгоценных мгновений, в течение которых еще можно не помнить. Гермионе хотелось задержаться именно там, в этой короткой пустоте, где война еще не закончилась, Гарри был жив, а впереди существовало хоть какое-то будущее. Ей почти удалось убедить себя, что все увиденное было лишь кошмаром, одним из тех страшных снов, после которых просыпаешься с бешено колотящимся сердцем, делаешь глубокий вдох и испытываешь огромное облегчение оттого, что ничего этого не произошло. Она уже почти услышала в памяти шум Большого зала, хлопанье сотен совиных крыльев под потолком, недовольное ворчание Рона, который снова не успел закончить домашнее задание, и тихий смех Гарри, безуспешно пытавшегося найти свои очки. Но вместо запаха тостов и кофе в легкие вошел тяжелый сырой воздух, пропитанный плесенью, мокрым камнем и чем-то металлическим, отдаленно напоминавшим засохшую кровь.
Она открыла глаза.
Над ней нависал низкий каменный свод. Между крупными блоками кладки тянулись тонкие темные трещины, а по одной из них медленно стекала капля воды, с равными промежутками падавшая на пол. Где-то вдалеке потрескивал почти догоревший факел, отбрасывая на стены неровные тени. Холод здесь жил не только в воздухе. Он словно пропитал каждый камень, каждую металлическую скобу, каждую ржавую решетку, десятилетиями впитывая человеческий страх. Гермиона узнала это место почти сразу. Подземелья Хогвартса. За семь лет учебы она спускалась сюда бесчисленное количество раз на уроки зельеварения, и тогда эти стены казались ей просто мрачной частью школы. Теперь они выглядели иначе. Теперь это была тюрьма. Настоящая. И мысль о том, что замок, который всегда был для нее самым безопасным местом на свете, за одну ночь превратился в темницу, оказалась почти такой же невыносимой, как воспоминания о прошедшей ночи.
Память возвращалась медленно, словно сама боялась прикоснуться к событиям, которые уже невозможно было изменить. Она не обрушилась сразу, а собиралась по кусочкам: дождь, зеленая вспышка, тело Гарри на мокрых камнях, лицо Рона, потерявшее последнюю надежду, Макгонагалл, спокойно смотревшая Волдеморту в глаза, изумрудный луч, черные полотна, накрывавшие погибших, Пожиратели смерти, уносившие Гарри прочь. Гермиона резко втянула воздух, будто все это произошло только что, и инстинктивно попыталась сесть. Запястья тут же пронзила тупая боль. Она опустила взгляд и увидела тонкие серебристые кандалы, соединенные короткой цепью. Их гладкая поверхность была покрыта едва заметными рунами, и Гермиона мгновенно узнала эту работу. Усиленные антимагические оковы Министерства. Их применяли только к самым опасным преступникам. Они не причиняли сильной физической боли. Они делали нечто гораздо хуже. Подавляли магию настолько глубоко, что человек начинал чувствовать себя неполноценным, словно его лишили одного из органов чувств. Гермиона машинально дернулась к карману, где всегда лежала палочка, и лишь коснувшись пустой ткани, окончательно осознала, что потеряла не просто кусок дерева с сердечной жилой дракона. Она потеряла единственное, что всю жизнь позволяло ей чувствовать контроль над происходящим.
Только теперь она заметила, что находится в камере не одна. Вдоль противоположной стены, прямо на холодном полу, сидели люди. Некоторые прислонились к камню, закрыв глаза от усталости, другие неподвижно смотрели перед собой, словно уже перестали различать время. Первым Гермиона увидела Рона. Его лицо распухло так сильно, что левый глаз почти не открывался, под губой запеклась кровь, а на запястьях темнели свежие следы от кандалов. Рядом сидел Невилл, непривычно осунувшийся и молчаливый, дальше Джинни, сжавшаяся в комок и обхватившая колени руками, Кингсли, мадам Помфри, несколько старшекурсников и двое измученных авроров, которых Гермиона смутно помнила по Министерству. В камере не было слышно ни разговоров, ни плача. После всего, что произошло, слова утратили всякий смысл. Люди, пережившие конец собственного мира, редко начинают говорить сразу.
Рон первым заметил, что она пришла в себя. Он медленно поднял голову и попытался улыбнуться. Улыбка получилась такой слабой и болезненной, что Гермионе захотелось отвернуться. За все годы дружбы она никогда не видела его настолько опустошенным. Не злым. Не испуганным. Именно пустым. Будто вместе с Гарри умерла какая-то часть самого Рона, и теперь перед ней сидел человек, которому предстояло заново учиться жить. Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Гермиона тихо, почти беззвучно произнесла единственное имя, которое было способно разрушить ту хрупкую тишину, что установилась в камере.
- Гарри...
Рон медленно опустил голову.
И ничего не ответил.
Рон не покачал головой. Не произнес ни слова. Он просто опустил взгляд на собственные руки, закованные в серебряные кандалы, и Гермиона с пугающей ясностью поняла, что никакого ответа у него нет. За все годы их дружбы она научилась различать десятки оттенков его молчания. Иногда оно означало упрямство, иногда раздражение, иногда чувство вины. Сейчас это было совсем другое молчание. Так молчат люди, которым больше нечего сказать, потому что последняя надежда умерла раньше слов.
Гермиона не стала спрашивать снова. Она медленно обвела взглядом камеру, пытаясь найти хоть что-нибудь, что помогло бы понять, сколько времени прошло. Свет факела почти догорел, но этого было недостаточно. В подземельях Хогвартса всегда было невозможно определить, день сейчас или ночь. Здесь время переставало существовать. Оно растворялось в сыром камне, в тяжелом запахе плесени и бесконечном звуке капающей воды, которое, казалось, не прекращалось уже сотни лет.
- Сколько?.. - наконец спросила она.
На этот раз ответил Кингсли.
- Двое суток.
Его голос изменился до неузнаваемости. Исчезла спокойная уверенность опытного аврора, исчезла та внутренняя сила, благодаря которой люди невольно начинали чувствовать себя в безопасности рядом с ним. Перед Гермионой сидел смертельно уставший человек, который не спал уже слишком долго.
- Или трое, - негромко добавил он после короткой паузы. - Здесь трудно понять.
Двое суток. Эта мысль никак не укладывалась в голове. Двое суток без солнца, без новостей, без понимания, что происходит за пределами этой камеры. Двое суток, в течение которых мир продолжал существовать без них.
Гермиона вдруг почувствовала почти животный страх. За это время могло произойти все что угодно. Волдеморт мог захватить Министерство. Мог начать охоту на оставшихся членов Ордена. Мог объявить себя правителем магической Британии. Мог казнить каждого, кто находился в этой камере. Они не знали ничего. Именно это было самым страшным. Полная неизвестность. Она медленно повернулась к Джинни.
Та сидела, прислонившись спиной к холодной стене, обхватив руками колени. Ее рыжие волосы спутались, лицо осунулось настолько сильно, что Гермиона не сразу узнала подругу. Она смотрела прямо перед собой, не моргая, и Гермионе понадобилось несколько секунд, чтобы понять: она смотрит не на стену. Она вообще никуда не смотрела.
- Она почти не разговаривает, - тихо сказал Невилл, заметив взгляд Гермионы. - С той ночи.
Он произнес это очень осторожно, словно боялся, что каждое лишнее слово способно окончательно разбить человека, который и без того держался на последней тонкой нити. Гермиона подползла ближе и осторожно коснулась руки Джинни. Та вздрогнула и очень медленно повернула голову. Несколько секунд она просто смотрела на Гермиону, будто пыталась вспомнить, кто находится перед ней.
Потом неожиданно спросила:
- Как ты думаешь... ему было больно?
Гермиона почувствовала, как внутри все оборвалось. Она знала, о ком идет речь и поняла, что сейчас от ее ответа зависит не только Джинни, от него зависит каждый человек в этой камере. Она открыла рот, но не смогла произнести ни слова.
Гермиона так и не смогла ответить. Она смотрела в покрасневшие глаза Джинни и с ужасом понимала, что любое слово сейчас станет предательством. Если сказать, что Гарри не было больно, это будет ложью, за которую она потом никогда не сможет себя простить. Если признать, что последние секунды его жизни были наполнены болью и страхом, эта мысль останется с Джинни навсегда и будет возвращаться к ней каждую ночь, не позволяя уснуть. Между этими двумя вариантами не существовало правильного ответа. Иногда язык оказывается совершенно бессилен перед человеческим горем. Гермиона лишь осторожно сжала холодную ладонь подруги, надеясь, что прикосновение сумеет выразить то, чего не способны выразить слова. Джинни не ответила. Она медленно отвернулась и снова уставилась в пустоту перед собой. Слез больше не было. Они закончились еще там, во внутреннем дворе Хогвартса, вместе с дождем. Теперь на ее лице застыло странное спокойствие, которое пугало Гермиону гораздо сильнее любых рыданий. Она вдруг поняла, что существует предел человеческому отчаянию. Пока боль еще помещается внутри человека, он плачет, кричит, умоляет, ненавидит. Но однажды она становится настолько огромной, что вытесняет все остальные чувства. Тогда остается только пустота.
Тишина, опустившаяся на камеру, была почти материальной. Никто не пытался заговорить. Каждый из сидевших здесь думал о своем, но Гермионе казалось, что все мысли сводятся к одному и тому же вопросу: что происходит наверху? Жив ли еще хоть кто-нибудь из тех, кого не было в этой камере? Остался ли вообще мир за пределами этих стен таким, каким они его знали? Время растянулось настолько, что стало невозможно понять, прошла минута или целый час. Только размеренное падение воды где-то под потолком продолжало отсчитывать секунды, словно подземелье обладало собственным сердцем, которому было совершенно безразлично, кто победил этой ночью.
Именно поэтому звук шагов показался таким чужим. Сначала он был едва различимым, будто кто-то шел по дальнему коридору, потом стал отчетливее, и вскоре уже не оставалось сомнений, что к их камере приближается сразу несколько человек. Тяжелые подошвы глухо ударялись о каменные плиты с почти одинаковым интервалом, выдавая людей, привыкших двигаться строем. Разговоров не было. Не было смеха, выкриков или привычного для Пожирателей грубого бахвальства. Они шли молча, и именно это молчание заставило всех находившихся в камере одновременно поднять головы. Рон незаметно выпрямился, Невилл инстинктивно придвинулся ближе к Джинни, Кингсли тяжело поднялся на ноги, хотя прекрасно понимал, что без палочки и с антимагическими кандалами он не сможет защитить никого. Гермиона поймала себя на мысли, что невольно задержала дыхание.
Шаги остановились прямо за дверью. Через мгновение послышался скрежет засова, затем второго, потом третьего. Металл терся о металл с таким звуком, будто эту дверь не открывали долгие годы. Тяжелые петли жалобно застонали, и в узкую щель сначала ворвался холодный дневной воздух, а затем тонкая полоска света медленно легла на каменный пол камеры. Гермиона невольно прищурилась. После нескольких суток, проведенных в полумраке, даже тусклый дневной свет казался ослепительным. Она уже приготовилась увидеть черные мантии Пожирателей смерти, но, когда глаза привыкли к яркости, почувствовала, как внутри все похолодело. На пороге стояли вовсе не они.
В дверном проеме действительно не было ни одного Пожирателя смерти. Вместо них на пороге стояли трое волшебников в темно-зеленых министерских мантиях. Гермиона сразу обратила внимание на то, насколько безупречно они выглядели. Чистая одежда, аккуратно застегнутые воротнички, начищенные до блеска ботинки, идеально ровные стопки пергамента в руках. Казалось, они направлялись не в подземелье, где держали последних защитников Хогвартса, а на очередное совещание в одном из кабинетов Министерства. Ни на одном лице не читалось ни ненависти, ни торжества. Лишь привычная сосредоточенность людей, которым предстояло выполнить очередную служебную обязанность.
На мгновение Гермиона даже не поверила собственным глазам. Она узнала одного из них. Высокий, худощавый мужчина лет пятидесяти с аккуратно подстриженными седыми волосами несколько месяцев назад вручал награды сотрудникам Аврората. Она помнила его выступление. Он говорил о мужестве тех, кто продолжал защищать Британию, называл Гарри Поттера символом надежды, благодарил погибших за их жертву. Тогда его речь сопровождали аплодисменты всего зала. Сейчас тот же самый человек спокойно перелистывал какие-то документы, словно между этими двумя днями не произошло ничего, способного перевернуть мир.
Он сделал несколько шагов вперед и, не удостоив пленников даже беглым взглядом, развернул длинный свиток с большой черной печатью в верхней части. Его голос звучал ровно, сухо и настолько буднично, что Гермионе на мгновение показалось, будто она снова присутствует на одном из бесконечных министерских собраний, куда ее однажды водил Кингсли.
- Во исполнение Временного указа Министерства магии номер один о введении чрезвычайного порядка на территории магической Британии все лица, принимавшие участие в незаконном вооруженном сопротивлении действующей власти, подлежат временной изоляции до завершения следственных мероприятий.
В камере стало так тихо, что Гермиона отчетливо услышала, как где-то за стеной упала капля воды.
Министерства. Не Волдеморта. Именно Министерства.
Она почувствовала, как кровь медленно отхлынула от лица. Значит, за эти несколько суток произошло именно то, чего она боялась сильнее всего. Государство не было разрушено. Оно не пало в бою. Оно продолжало существовать, продолжали работать его отделы, действовали законы, составлялись документы, ставились печати. Изменилось лишь одно. Теперь все это служило другому человеку.
Чиновник между тем продолжал читать, словно перед ним находились не люди, пережившие самую страшную ночь в истории Британии, а список очередных административных распоряжений.
- До окончания проверки каждому задержанному будет присвоен временный регистрационный номер. Имена использовать запрещается. Любая попытка применения магии, сопротивления, передачи информации либо нарушения установленного порядка влечет за собой немедленное применение дисциплинарных мер.
Гермиона даже не сразу осознала смысл услышанного. Лишь спустя несколько секунд до нее дошло, что речь идет не о временном ограничении. Их начинали лишать личности.
Не заключенные. Не люди. Номера.
Рон тихо выругался сквозь зубы. Невилл медленно поднял голову, и в его взгляде впервые за все время Гермиона увидела не растерянность, а холодную ярость. Кингсли смотрел прямо на чиновника с тем выражением лица, которое появлялось у него всякий раз, когда он понимал, что преступление уже совершено, но закон больше не способен никого защитить.
Мужчина закончил читать документ, аккуратно свернул пергамент и впервые поднял глаза на пленников. Его взгляд равнодушно скользнул по лицам, ни на ком не задерживаясь дольше секунды. Не было ощущения, что он рассматривает людей. Скорее он проверял соответствие списка тому, что находилось перед ним.
- Начинайте регистрацию, - спокойно произнес он, обращаясь к сопровождавшим его сотрудникам.
Только теперь двое волшебников, все это время стоявшие у него за спиной, сделали шаг вперед. Один достал тяжелую книгу в черном переплете, второй поставил на каменный стол металлический ящик с серебряными жетонами.
Гермиона почувствовала, как по позвоночнику медленно пробежал холод. Она еще не знала, что написано на этих жетонах. Но уже понимала, что после сегодняшнего дня вернуть себе прежнюю жизнь станет невозможно.
Высокий чиновник не спешил. Он аккуратно свернул свиток, словно только что закончил зачитывать обычное распоряжение о переводе сотрудников из одного отдела в другой, убрал его в кожаную папку и лишь после этого впервые позволил себе внимательно посмотреть на людей, сидевших в камере. Его взгляд скользил по лицам спокойно и безучастно, не задерживаясь ни на ком дольше нескольких секунд. В этом не было ни ненависти, ни презрения. Только привычка человека, который уже много лет ежедневно просматривает бесконечные списки незнакомых фамилий. Именно это спокойствие показалось Гермионе самым страшным. Если бы перед ними стоял Беллатриса или любой из Пожирателей смерти, все было бы понятно. Ненависть всегда можно ненавидеть в ответ. Но перед ними стоял чиновник. Человек, который, вероятно, еще неделю назад пил утренний кофе в министерской столовой, жаловался коллегам на объем работы и возвращался домой к семье. Теперь он пришел объявить конец прежнего мира с тем же выражением лица, с каким когда-то наверняка подписывал разрешения на использование порталов.
- В соответствии с временным распоряжением Министерства, - продолжил он, снова сверившись с документами, - каждому задержанному будет предоставлена возможность добровольно подтвердить свою лояльность новому правительству. До завершения проверки все присутствующие считаются временно задержанными. Окончательное решение по каждому делу будет принято после индивидуального рассмотрения.
Гермиона нахмурилась. Слова звучали почти мирно. Слишком мирно. Именно так обычно начинают говорить люди, когда хотят спрятать насилие за красивыми формулировками. Никаких «узников», «приговоров» и «казней». Только проверки, рассмотрения, временные меры и новые распоряжения.
Рон тихо усмехнулся. Усмешка вышла сухой и злой.
- Добровольно? - хрипло произнес он. - А если не подтвердим?
Чиновник перевел на него взгляд. На лице мужчины не дрогнул ни один мускул.
- Тогда комиссия примет решение без вашего участия.
- Какая еще комиссия?
Вопрос задал Кингсли.
Его голос вновь звучал тверже, чем несколько минут назад. Он говорил как бывший мракоборец, привыкший искать слабые места в любом противнике.
Чиновник опустил глаза в свиток.
- Состав комиссии будет объявлен позднее.
- Кто возглавляет Министерство? - спокойно спросил Кингсли.
На этот раз пауза длилась чуть дольше. Гермиона заметила, как мужчина едва заметно сжал пальцами край пергамента.
- Исполняющий обязанности Министра магии будет официально представлен после завершения периода чрезвычайного управления.
- А Волдеморт? - неожиданно спросил Невилл.
В камере стало так тихо, что было слышно потрескивание факела. Чиновник медленно поднял голову. Впервые за все время его лицо изменилось. Совсем немного. Настолько, что человек, не знавший его раньше, ничего бы не заметил. Но Гермиона увидела. Это была не злость, не страх, а скорее осторожность. Словно само имя стало чем-то, чего следовало избегать.
- Прошу впредь использовать официальное обращение, - ровно произнес он. - Верховный магический правитель Британии.
Рон коротко рассмеялся. Этот смех прозвучал страшнее любого крика.
- Даже имя его боитесь произносить?
Чиновник несколько секунд молчал, затем спокойно закрыл папку.
- Нет, мистер Уизли. Мы лишь исполняем закон.
И именно в этот момент Гермиона поняла, что произошло за те двое суток, которые они провели в темноте. Волдеморт победил не потому, что заставил людей бояться. Он победил в ту секунду, когда тысячи обычных людей начали называть страх законом.
В камере снова повисло молчание, но теперь оно было совсем другим. Еще несколько минут назад люди молчали от горя, теперь же каждый пытался осмыслить услышанное. Волдеморт действительно победил. Не только силой. Не только страхом. За те двое или трое суток, что они провели в подземельях, кто-то успел переписать первые указы, кто-то поставил под ними министерские печати, кто-то разослал копии по отделам, а кто-то без колебаний начал их исполнять. Мир не рухнул. Он продолжил работать так же исправно, как и раньше, только теперь все его механизмы служили другой власти. Гермиона неожиданно вспомнила слова профессора Бинса о том, что самые большие исторические катастрофы редко начинаются с громких речей. Чаще всего они начинаются с того, что однажды утром чиновник приходит на работу и просто подписывает бумагу, которую вчера подписывать было нельзя.
Высокий мужчина между тем сделал едва заметный жест сопровождавшим его сотрудникам. Один из них открыл черную папку, второй развернул новый свиток и обмакнул перо в чернила. Все происходило с той размеренностью, которая бывает только у людей, давно привыкших к однообразной работе. Гермиону не покидало ощущение, что перед ней не первое подобное заседание. Эта мысль неприятно кольнула сознание. Если пленников начали регистрировать здесь, значит, где-то в Британии уже существовали и другие камеры. Другие списки. Другие люди, которые точно так же ждали своей очереди.
- По одному, - спокойно произнес чиновник. - Остальные остаются на местах.
Никто не шелохнулся.
Не потому, что собирался сопротивляться. Просто никто не понимал, кого вызовут первым и что ждет человека за дверью. Чиновник опустил взгляд в свиток.
- Кингсли Бруствер.
Бывший глава мракоборцев медленно поднялся. Он не торопился. Расправил плечи, будто собирался не на допрос, а на официальную встречу, коротко посмотрел на Гермиону, затем на Рона и Невилла. Во взгляде не было ни страха, ни обреченности. Только спокойная просьба не совершать глупостей. Когда он сделал первый шаг, Рон неожиданно поднялся следом.
- Нет.
Это слово прозвучало негромко, но так твердо, что даже чиновник поднял глаза от свитка.
- Если вы собираетесь допрашивать нас по одному, начните с меня.
- Мистер Уизли, - бесстрастно ответил чиновник, - порядок определяется Министерством.
- Тогда Министерству придется подождать.
Гермиона почувствовала, как сердце сжалось. Она слишком хорошо знала этот тон. Именно так Рон говорил всякий раз, когда уже принял решение и никакие доводы не могли заставить его отступить. Он выглядел измученным, избитым, едва державшимся на ногах, но в эту минуту в нем неожиданно появилось что-то от того мальчишки, который одиннадцать лет назад, не раздумывая, сел с Гарри в один поезд, а потом снова и снова вставал между друзьями и опасностью, даже когда понимал, что проигрывает.
- Сядьте, мистер Уизли.
- Нет.
- Это последнее предупреждение.
Рон сделал еще один шаг вперед. Кандалы тихо звякнули о каменный пол.
- Если вы хотите забрать кого-то, забирайте меня.
Гермиона резко подняла голову. На долю секунды ей показалось, что он говорит это сгоряча. Но потом она увидела его лицо и поняла: он все просчитал. Он знал, что Кингсли нужен остальным гораздо больше. Знал, что взрослый опытный мракоборец еще может стать для них опорой, если кому-то удастся выжить. И если кто-то должен был исчезнуть за этой дверью первым, Рон решил, что этим человеком будет он. Чиновник медленно закрыл папку. На его лице впервые появилось нечто похожее на раздражение, хотя голос по-прежнему оставался безукоризненно спокойным.
- Очень хорошо, мистер Уизли. Раз вы настаиваете...
Он повернулся к сопровождавшим его волшебникам и негромко произнес:
- Заберите обоих.
Гермиона почувствовала, как внутри все оборвалось. Именно в этот момент она впервые поняла, что новый мир не станет наказывать за неповиновение только виновного. Он будет наказывать всех, кто окажется рядом.
Двое волшебников шагнули вперед почти одновременно. На их лицах не было ни злорадства, ни раздражения, ни даже привычного служебного безразличия. Они действовали с пугающей точностью людей, давно привыкших выполнять приказы, не задавая вопросов. Один остановился перед Кингсли, второй приблизился к Рону. Никто не поднял палочку. В этом уже не было необходимости. Антимагические кандалы лишали пленников даже мысли о сопротивлении.
Гермиона инстинктивно поднялась на ноги. Она не собиралась бросаться вперед, понимала бессмысленность любого движения, но тело отреагировало раньше разума. Рон едва заметно повернул голову и встретился с ней взглядом. Этот взгляд длился не больше секунды, однако ей показалось, будто за это короткое мгновение они успели сказать друг другу гораздо больше, чем смогли бы за целый разговор. Не вмешивайся. Не спорь. Не пытайся меня остановить. Она слишком хорошо знала Рона, чтобы не понять его без слов. За столько лет дружбы они научились разговаривать молчанием.
Кингсли сделал шаг вперед первым. Его высокая фигура по-прежнему сохраняла удивительное достоинство, несмотря на порванную мантию, кандалы и следы бессонных ночей на лице. Он остановился у самой двери, обернулся и медленно обвел взглядом всех, кто оставался в камере. Гермионе вдруг показалось, что он прощается. Не потому, что знал свою судьбу, а потому, что настоящий командир всегда прощается заранее. Он не позволил себе ни громких слов, ни обещаний, ни ложной надежды. Только спокойно произнес:
- Что бы ни произошло дальше, помните, кто вы.
Никто не успел ответить. Один из сопровождавших грубо подтолкнул его в плечо, и Кингсли исчез за дверью. Теперь настала очередь Рона.
Он сделал всего два шага, когда Гермиона неожиданно услышала собственный голос.
- Рон.
Он остановился. Очень медленно повернулся. В камере снова стало тихо. Даже чиновник не торопил их. Казалось, все понимали, что сейчас происходит нечто гораздо более важное, чем очередной допрос.
Гермиона смотрела на человека, которого знала половину своей жизни. Перед ней уже не было того нескладного рыжего мальчишки, с которым они когда-то спорили из-за домашних заданий, играли в шахматы у камина Гриффиндора и бегали по коридорам Хогвартса, нарушая школьные правила. Перед ней стоял мужчина, переживший смерть брата, смерть лучшего друга и конец мира, в который он верил с детства. Она отчаянно пыталась найти слова, которые стоило сказать именно сейчас, потому что внутри росло необъяснимое чувство, что другого шанса у них уже не будет.
Но слова не приходили. Рон вдруг слабо улыбнулся. Почти так же, как улыбался когда-то после очередной проигранной партии в шахматы, заранее зная, что Гарри будет смеяться, а Гермиона начнет объяснять, где именно он ошибся.
- Все будет хорошо, - тихо сказал он.
Гермиона почувствовала, как к горлу подступил ком. Они оба знали, что это неправда. Рон тоже это знал. Но именно такие слова люди говорят друг другу не тогда, когда верят в счастливый конец, а тогда, когда хотят подарить близкому человеку хотя бы крошечную возможность прожить еще несколько минут без страха. Он отвернулся и больше не оглядывался. Тяжелая дверь закрылась за ним с протяжным глухим ударом. Этот звук еще долго дрожал под сводами подземелья. Гермиона не могла знать, что видит Рона Уизли в последний раз.
После того как дверь закрылась, никто еще долго не произносил ни слова. Гермиона продолжала смотреть на грубо сколоченные дубовые доски так пристально, словно одного ее желания могло хватить, чтобы они снова распахнулись и Рон, немного смущенно улыбаясь, вошел обратно со словами, что произошла какая-то ошибка. Человеческий разум удивительно долго сопротивляется очевидному. Даже когда сердце уже знает правду, сознание продолжает искать объяснения, придумывать невозможные варианты спасения, цепляться за любую нелепую надежду. Гермиона поймала себя на том, что невольно прислушивается к каждому звуку в коридоре. Вот сейчас раздадутся шаги. Сейчас кто-нибудь откроет дверь. Сейчас...
Но за дверью царила тишина.
Та самая тяжелая тишина, которая появляется в доме сразу после похорон, когда все слова уже сказаны, а жизнь почему-то продолжается.
Невилл медленно опустился на прежнее место и закрыл лицо ладонями. За последние несколько суток Гермиона впервые увидела, что его руки дрожат. Совсем немного, почти незаметно, но этого оказалось достаточно, чтобы она окончательно осознала простую истину: Невилл Лонгботтом больше не был тем застенчивым мальчиком, которого когда-то боялись даже собственные заклинания. Он стал человеком, выдержавшим войну, смерть друзей и собственное бессилие. И все же существовала боль, перед которой не выдерживал даже он.
Джинни никак не отреагировала на уход Рона. Она продолжала неподвижно сидеть у стены, не меняя позы, не поднимая головы, не проявляя никаких чувств. Гермиона несколько раз украдкой смотрела на нее, пытаясь понять, слышала ли она вообще происходившее в камере. Иногда ей казалось, что Джинни просто перестала воспринимать окружающий мир. Будто какая-то часть ее сознания осталась лежать рядом с Гарри на мокрых камнях внутреннего двора и так и не вернулась обратно.
Минуты тянулись мучительно медленно. Никто не принес воды. Никто не дал еды. Факел в дальнем углу почти догорел, и камера постепенно погружалась в полумрак. Гермиона не знала, сколько прошло времени. Час. Два. Может быть, гораздо больше. В подземельях время теряло всякий смысл. Оно больше не измерялось движением солнца или стрелками часов. Теперь оно измерялось только открывающейся дверью. Пока дверь оставалась закрытой, жизнь словно переставала существовать.
Когда засов снова лязгнул, Гермиона вздрогнула так резко, что сама испугалась собственной реакции. На этот раз вошел только один человек. Это был не чиновник. И не Пожиратель смерти. Высокий мужчина в простой темной мантии без единого знака отличия медленно переступил порог камеры и остановился, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Его лицо оставалось в тени низко опущенного капюшона, а руки были спрятаны в широких рукавах. Он не держал папок, не зачитывал приказов и не торопился говорить. Просто внимательно осматривал пленников одного за другим, будто пытался запомнить каждого.
Гермиона нахмурилась. Она была уверена, что никогда раньше не видела этого человека. Но почему-то не могла избавиться от странного ощущения, что он смотрит именно на нее. Совсем недолго. Одно короткое мгновение. Потом незнакомец отвернулся, негромко сказал что-то стоявшему за дверью охраннику и так же молча вышел обратно в коридор. Дверь снова закрылась. Гермиона еще не знала, что спустя семь лет именно этого человека она будет вспоминать снова и снова, пытаясь понять, в какой именно момент их судьбы впервые пересеклись после конца света.
Незнакомец пробыл в камере не больше минуты, однако после его ухода что-то неуловимо изменилось. Гермиона не смогла бы объяснить, что именно. Он не произнес ни угрозы, ни приказа, никого не ударил и даже почти не смотрел в их сторону, но с его появлением у нее возникло странное чувство, будто их только что не осматривали, а оценивали. Не как пленников. Как людей, судьбы которых уже разложены по разным папкам, хотя они сами еще ничего об этом не знают.
Дверь снова захлопнулась, лязгнули засовы, и подземелье окончательно погрузилось в тишину. Только теперь эта тишина казалась другой. Гермиона больше не ждала возвращения Рона. Она ловила себя на этой мысли и тут же пыталась прогнать ее, но разум уже начинал делать то, что всегда делал лучше всего: складывал факты. Рона увели. Кингсли увели. Никого из них не вернули. За двое суток, проведенных здесь, она не видела, чтобы хотя бы один человек переступил порог камеры во второй раз.
Она закрыла глаза. Нет. Она не позволит себе думать об этом. Не сейчас. Не тогда, когда еще ничего не известно, но память оказалась сильнее.
Она вдруг вспомнила первый курс. Огромную шахматную доску под землей. Белые фигуры, возвышающиеся над ними, словно живые башни. Тогда Рон, даже не колеблясь, приказал коню ударить его, прекрасно понимая, чем закончится этот ход. Гарри тогда кричал, что должен существовать другой способ, а Рон лишь смеялся, словно речь шла об очередной школьной игре.
«Это же шахматы, Гарри. Иногда кто-то должен пожертвовать собой».
Тогда они победили. Гермиона медленно открыла глаза. От воспоминания по спине пробежал холод.
Ей показалось, будто вся их жизнь с самого начала была одной бесконечной шахматной партией, в которой Рон раз за разом добровольно становился той самой фигурой, принимающей удар на себя. Сначала ради Гарри. Потом ради нее. Теперь... теперь она уже не была уверена, что впереди вообще осталось хоть что-то, ради чего можно жертвовать собой.
Скрип двери снова разорвал тишину. На этот раз никто не заходил. Из темного коридора донесся женский крик. Он был таким пронзительным, что Гермиона непроизвольно вздрогнула. Кричала молодая девушка. В этом крике еще оставалась надежда, еще звучала отчаянная уверенность, что если позвать достаточно громко, кто-нибудь обязательно придет на помощь. Крик оборвался так же внезапно, как начался. Наступила тишина. Потом послышался тяжелый удар. Еще один. Кто-то быстро прошел по коридору, негромко отдавая распоряжения. Гермиона различила лишь отдельные слова.
- ...в лазарет...
- ...не выживет...
- ...следующего...
Она почувствовала, как Джинни медленно сжала ее руку, впервые за все это время. Пальцы были ледяными. Гермиона крепко переплела их со своими, не произнося ни слова. В этот момент никто из них еще не понимал, что за дверью происходит не допрос. Новая власть только училась управлять страхом. И они становились первыми, на ком она отрабатывала свои методы.
Прошло еще несколько часов, а может быть, всего несколько десятков минут. В подземельях Хогвартса время окончательно утратило привычный смысл. Здесь не существовало ни утра, ни вечера, ни ночи. Было только ожидание. Оно растягивалось между ударами сердца, заполняло каждый вдох, каждую мысль, каждое движение. Гермионе казалось, что именно ожидание и было настоящим наказанием. Любая боль рано или поздно заканчивается. Любой крик однажды стихает. Даже смерть наступает всего один раз. Но ожидание способно длиться бесконечно. Когда дверь снова открылась, никто уже не вздрогнул.
В камеру вошел тот же самый чиновник в сопровождении двух сотрудников Министерства. Один нес тяжелую папку, второй держал под мышкой несколько длинных свитков, перевязанных черной лентой. Они остановились посреди камеры, словно совершенно не замечали людей, сидевших вдоль стен. Высокий мужчина спокойно снял перчатки, аккуратно сложил их в карман мантии, раскрыл папку и несколько секунд молча просматривал документы.
Все это выглядело до невозможности обыденно. Именно эта обыденность постепенно сводила Гермиону с ума. Мир вокруг окончательно перестал быть похожим на поле битвы. Он становился учреждением. Канцелярией. Местом, где человеческие судьбы превращались в строки на пергаменте.
- По распоряжению Министерства, - наконец произнес чиновник, не поднимая глаз, - родственники и близкие лица имеют право быть уведомлены о смерти погибших после проведения процедуры опознания.
Невилл резко поднял голову. Гермиона почувствовала, как по ее спине пробежал холод.
Чиновник продолжал читать тем же бесцветным голосом, словно зачитывал финансовый отчет.
- Процедура опознания завершена.
Он перевернул страницу.
- Министерство подтверждает смерть следующих лиц...
Гермиона перестала дышать. В камере никто не шелохнулся. Каждый понимал, что сейчас прозвучат имена людей, которых они еще совсем недавно надеялись увидеть живыми.
Чиновник медленно перевернул страницу и продолжил читать тем же бесцветным голосом, каким несколько минут назад зачитывал распоряжение Министерства. Для него между этими документами, казалось, не существовало никакой разницы.
- Гарри Поттер.
- Минерва Макгонагалл.
Он сделал короткую отметку на полях.
- Поппи Помфри...
Мадам Помфри устало подняла голову.
- Я здесь.
Мужчина нахмурился, быстро просмотрел лежавший перед ним список, что-то исправил несколькими короткими росчерками пера и совершенно спокойно произнес:
- Прошу прощения. Техническая ошибка.
После чего сразу продолжил читать дальше, словно ничего особенного не произошло. Гермиона почувствовала, как по спине снова пробежал холод. Он даже не выглядел смущенным. Ошибиться в отчете. Ошибиться в ведомости. Ошибиться в списке погибших. Для него все это уже стало частью одной и той же работы.
- Артур Уизли.
Джинни не пошевелилась.
- Молли Уизли.
Она медленно закрыла глаза.
- Билл Уизли.
Воздух в камере словно стал тяжелее.
- Чарли Уизли.
Невилл осторожно посмотрел на Джинни, но не решился подойти ближе.
- Перси Уизли.
Гермиона почувствовала, как пальцы Джинни судорожно впились в ее ладонь.
- Джордж Уизли.
Чиновник замолчал. Перевернул страницу. В камере стояла такая тишина, что было слышно, как перо царапает пергамент. Джинни не открывала глаз. Она ждала. Ждали все. Еще два имени. Рон. И она сама.
Но мужчина лишь просмотрел следующий лист, аккуратно постучал его краем по столу, выравнивая стопку документов, и спокойно произнес:
- На этом список завершен.
Никто не пошевелился. Джинни медленно открыла глаза. На ее лице не было ни облегчения, ни горя. Только страх. Потому что если ее имени не оказалось среди погибших, это еще не означало, что она жива. Это означало лишь одно. Для нее Министерство приготовило что-то другое.
Чиновник еще несколько секунд молча просматривал документы, после чего аккуратно закрыл папку и передал ее одному из сопровождавших сотрудников. Его движения были неторопливыми и почти педантичными, словно перед ним лежали не человеческие судьбы, а очередной отчет, который необходимо сдать до конца рабочего дня. Он поправил рукав мантии, машинально стряхнул с пергамента невидимую пылинку и только потом поднял глаза на пленников.
-На сегодня все, - ровно произнес он. - Остальные распоряжения будут доведены до вашего сведения позднее.
Он уже собирался выйти, когда один из сопровождавших быстро приблизился к нему и, почтительно склонив голову, протянул небольшой свиток с темно-зеленой печатью Министерства. Мужчина сломал печать ногтем, пробежал глазами несколько строк и едва заметно нахмурился, будто полученное распоряжение слегка нарушало заранее составленный план.
- Гермиона Грейнджер.
Собственное имя прозвучало так неожиданно, что она не сразу поняла, к кому обращаются. За последние несколько суток никто не называл их по именам. Они стали пленниками, задержанными, участниками сопротивления, но не людьми.
- Следуйте за мной.
В камере никто не произнес ни слова. Гермиона медленно поднялась на ноги. После долгих часов, проведенных на холодном каменном полу, ноги почти не слушались. Антимагические кандалы неприятно звякнули, когда она сделала первый шаг. Проходя мимо Невилла, она на мгновение встретилась с ним взглядом. Он едва заметно кивнул, пытаясь придать ей хоть немного мужества, которого сам уже почти не чувствовал. Джинни даже не подняла головы. Она продолжала неподвижно сидеть у стены, сжимая в руках край собственной мантии, будто все происходящее больше не имело к ней никакого отношения.
Рона среди них уже не было. Эта мысль снова ударила Гермиону с неожиданной силой. Пока чиновник читал списки, пока они ждали, пока дверь открывалась и закрывалась, какая-то часть ее сознания упрямо продолжала верить, что Рон сейчас вернется. Раздраженный, избитый, уставший, но живой. Стоило выйти за дверь, и эта последняя иллюзия рассыпалась окончательно. Охранник коротко дернул цепь между кандалами.
- Быстрее.
Гермиона вышла в коридор. Тяжелая дверь за ее спиной закрылась почти сразу, отрезая ее от последних людей, которых она еще могла назвать семьей. Глухой удар прокатился по каменным сводам и постепенно растворился где-то в глубине подземелий. Она не обернулась. Не потому, что не хотела. Просто боялась, что если посмотрит назад, то уже не сможет сделать ни шага вперед.
Они шли долго. Коридоры Хогвартса казались бесконечными и чужими. Здесь больше не двигались лестницы, не слышался смех учеников, не спорили портреты. Замок словно умер вместе со своими защитниками. Им навстречу попадались люди в темных министерских мантиях, сотрудники с папками, Пожиратели смерти, несколько незнакомых волшебников без каких-либо знаков отличия. Все двигались быстро, спокойно и удивительно организованно. За двое суток Хогвартс превратился не в крепость победителей, а в огромную государственную машину, где каждый уже знал свое место.
На одном из поворотов сопровождавший Гермиону охранник неожиданно остановился, уступая дорогу группе людей, выходивших из бокового коридора. Впереди шел высокий мужчина в длинной черной мантии с глубоко натянутым капюшоном. Лица почти не было видно. Только бледный подбородок и тонкие пальцы, выглядывающие из широких рукавов. Остальные невольно расступались перед ним, хотя на его одежде не было ни единого знака, говорившего о высоком положении.
Коридоры закончились тяжелой железной дверью, настолько старой, что ржавчина почти полностью скрыла первоначальный цвет металла. Один из охранников коротко взмахнул палочкой, замок сухо щелкнул, и дверь с протяжным скрипом медленно распахнулась.
- Внутрь.
Камера оказалась совсем небольшой. Голые каменные стены, узкое зарешеченное окно почти под самым потолком, через которое едва пробивался тусклый дневной свет, деревянная лавка, привинченная к стене, тонкое шерстяное одеяло, аккуратно сложенное в углу, и металлическая кружка с водой, стоявшая прямо на полу. Здесь не было ничего лишнего. Ничего человеческого. Казалось, это помещение строили не для того, чтобы в нем жили люди, а для того, чтобы они постепенно переставали ими быть.
Охранник снял цепь, соединяющую кандалы, грубо подтолкнул Гермиону внутрь и сразу же захлопнул дверь. За ней один за другим лязгнули тяжелые засовы. Их было несколько. Она машинально сосчитала каждый звук, словно это почему-то могло иметь значение.
Первое время Гермиона просто стояла посреди камеры. Тишина здесь оказалась совсем другой. Не такой, как в общей камере, где рядом оставалось чужое дыхание, случайный кашель, шорох одежды, тихие шаги. Здесь не было ничего. Только она сама. Она медленно опустилась на лавку и впервые за несколько дней позволила себе закрыть лицо руками. Никто не видел. Никому больше не нужно было казаться сильной. Она не знала, сколько просидела так. Несколько минут. Или час. Мысли постепенно теряли очертания, превращаясь в тяжелую вязкую пустоту. Организм, державшийся на одном только напряжении, наконец начал вспоминать о вещах, которые все это время удавалось не замечать. Она хотела есть, до боли в желудке.
Гермиона медленно провела ладонью по карману мантии, сама не понимая зачем. Наверное, по старой привычке. Когда-то там всегда лежали обломок карандаша, перо, сложенный вчетверо листок с расписанием занятий или какая-нибудь забытая конфета из Хогсмида. Пальцы неожиданно наткнулись на что-то небольшое. Она нахмурилась. Медленно достала находку. Шоколадная лягушка. Гермиона несколько секунд молча рассматривала золотистую обертку, совершенно не понимая, как та могла оказаться в ее кармане. Наверное, осталась там еще до битвы. Или случайно попала вместе с мантией, когда ее привезли сюда. Сейчас это казалось настолько неважным, что она даже не попыталась найти объяснение. Она осторожно развернула обертку. Шоколад уже начал подтаивать. Карточка известного волшебника бесшумно выпала на каменный пол, но Гермиона даже не посмотрела, кто на ней изображен. Она медленно отломила маленький кусочек. Потом еще один. Сладкий вкус неожиданно оказался почти невыносимым. Он принадлежал той жизни, которой больше не существовало. Именно поэтому Гермиона впервые за последние дни заплакала. Тихо. Беззвучно.
Сидя одна посреди холодной камеры, она доедала шоколадную лягушку, которая была соленой от слез и не подозревала, что сегодня ее пытались спасти за тяжелыми дверьми камеры…
