Глава 3Глава 3. Тени прошлого
Несколько дней Драко ходил сам не свой. Слова Гермионы о том, что она не хочет видеть Гарри и Рона, и её дрожащие руки не шли у него из головы. Что могло случиться? Грейнджер всегда была неразлучна с этой троицей, их дружба казалась нерушимой, выкованной в огне войны.
Но теперь она скрывалась, как преступница, просила никому не говорить о своём присутствии и вздрагивала при одном упоминании имён тех, кого когда-то считала семьёй.
Драко понимал: лезть напрямую с расспросами к Гермионе — значит разрушить хрупкое доверие, которое начало между ними выстраиваться. Она была похожа на раненого зверька, который только начал зализывать раны в безопасной норе. Резкое движение — и она сбежит, исчезнет навсегда.
Но оставить всё как есть он тоже не мог. Беспокойство разъедало его изнутри. Что, если ей угрожает опасность? Что, если она в бегах? Или, что пугало его ещё больше, чья-то тень из прошлого настигла её и причинила эту боль?
Решение пришло неожиданно. Гарри Поттер. Если кто и знал правду, то только он.
Мысль о том, чтобы связаться с Поттером, была почти физически неприятной. Слишком многое их разделяло: школьная вражда, война, их семьи по разные стороны баррикад. Но сейчас, сидя в своём кабинете в Министерстве, Драко понимал, что другого выхода нет. Он не мог допустить, чтобы Гермиона страдала в одиночестве.
Он долго искал подходящий предлог, но в итоге решил действовать напрямую. Найти контакт Поттера не составило труда — тот работал в Аврорате, и их пути иногда пересекались на оперативных совещаниях, хотя лично они практически не общались.
Сова ушла к Поттеру вечером, когда Гермиона уже отправилась спать. Драко писал коротко и без лишних эмоций: «Поттер, мне нужно с тобой встретиться. Дело касается Грейнджер. Это важно. Драко Малфой.»
Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал. Всего через час сова постучала в окно его кабинета. На клочке пергамента было выведено: «Завтра. 19:00. «Три метлы». Буду один.»
Весь следующий день Драко ходил мрачнее тучи. Гермиона, занятая обустройством лавки, не заметила его состояния или предпочла не спрашивать. Котёнок, которого она назвала Крошкой, бегал за ней хвостиком, иногда подбегая к Драко, чтобы потереться о его ноги.
Ровно в семь он был в «Трёх метлах». Поттер уже сидел за дальним столиком в углу, заваренная мантия Аврора делала его почти незаметным в полумраке заведения. Увидев Драко, он молча кивнул на свободный стул напротив.
Драко сел, заказал огневиски и, не дожидаясь, пока его принесут, спросил прямо:
— Что случилось с Грейнджер?
Гарри вздрогнул. Его лицо, обычно открытое и добродушное, исказила тень боли. Он отвёл взгляд, уставившись в свою кружку с тыквенным соком.
— Она у тебя? — глухо спросил он. — С ней всё в порядке?
— Она жива и, насколько это возможно, здорова, — сухо ответил Драко, стараясь не показывать, как его задевает эта скрытность. — Но она боится. Боится вас. Боится Уизли. Она умоляла меня не говорить вам, что она здесь. Я, в общем-то, и не должен был тебе писать. Но я должен знать, что происходит. Ей нужна помощь, Поттер, а я не могу помочь, не понимая, от чего её защищать.
Гарри долго молчал. Казалось, он боролся сам с собой. Наконец, он сделал большой глоток, поставил кружку на стол и посмотрел Драко прямо в глаза. В его взгляде была такая усталость и горечь, каких Малфой не видел даже во время войны.
— Это началось после войны, — тихо начал Гарри. — Рон и Гермиона… они были вместе. Сначала всё казалось идеальным. Они столько прошли, столько пережили. Казалось, это навсегда.
Драко слушал, не перебивая, чувствуя, как внутри разрастается холодное предчувствие.
— Но Рон… — Гарри поморщился. — Рон был не готов. Он не умел быть тем, кем она хотела его видеть. Ей нужна была стабильность, уверенность, а он… он заскучал. Ему казалось, что жизнь проходит мимо, что слава героя войны — это всё, что у него есть. И он нашёл утешение на стороне. С Лавандой Браун.
Драко почувствовал, как его пальцы сжались в кулаки под столом.
— Гермиона узнала не сразу. Она… она была беременна, — голос Гарри дрогнул. — Она хотела сделать ему сюрприз. Вернулась домой раньше с работы, а там… — он не договорил, но Драко и так всё понял. Картина встала перед глазами слишком отчётливо.
— Она не сказала ему о ребёнке, — продолжил Гарри. — Не сказала никому. Заперлась в себе. А потом… потом потеряла его. На седьмом месяце. Целители сказали, что это от стресса. Организм не выдержал.
Драко показалось, что воздух в баре стал слишком тяжёлым. Он вспомнил руки Гермионы, дрожащие, когда она просила не говорить о Роне. Вспомнил её глаза — бездонные, полные такой боли, что у него самого перехватывало дыхание.
— Рон узнал правду уже после, — продолжал Гарри. — Он случайно встретил её в больнице. Говорит, что понял тогда, что любит её, что совершил ужасную ошибку. Но было поздно. Она не захотела его видеть, не захотела слушать.
— А вы? — голос Драко прозвучал жёстче, чем он хотел. — Где были вы с Уизли? Вы ведь знали, да? Знали, что он ей изменяет?
Гарри побледнел, но не отвёл взгляд.
— Я видел их вместе. Рона и Лаванду. Однажды. Я пытался с ним говорить, требовал, чтобы он прекратил это, признался Гермионе. Но он сказал, что всё кончено, что это была ошибка. Я поверил ему. Джинни тоже знала. Мы думали, что всё уладилось, что Гермиона никогда не узнает. Мы… мы ошиблись.
— Вы предали её, — холодно констатировал Драко. — Все трое. Рон — предал её доверие, а вы с Уизли — её дружбу. Она потеряла ребёнка, Поттер. Она потеряла всё, что у неё было, а вы молчали.
— Я знаю! — Гарри ударил кулаком по столу, заставив пару ближайших посетителей обернуться. — Я знаю, Малфой! Каждый день я просыпаюсь с этим чувством вины. Я пытался найти её, поговорить, объяснить. Но она исчезла. След простыл. Я думал, она вообще покинула страну.
Он замолчал, тяжело дыша, потом спросил тише:
— Как она? Правда как?
Драко сделал глоток огневиски, чувствуя, как обжигающая жидкость растекается по телу, но не может согреть.
— Она пытается начать новую жизнь. Я предоставил ей помещение под лавку. Она живёт у меня, — он заметил удивлённый взгляд Гарри и добавил: — Это долгая история. Но она не хочет, чтобы вы знали, где она. Она боится. Боится, что вы вернёте её обратно в этот кошмар.
— Я не стану… — начал Гарри.
— Я знаю, — перебил его Драко. — Но сейчас важнее то, чего хочет она. Она не готова вас видеть. И не готова прощать. Может быть, когда-нибудь, но не сейчас. А пока… я присмотрю за ней.
Гарри долго смотрел на него. В его глазах читалось удивление, смешанное с чем-то, похожим на надежду.
— Почему ты это делаешь, Малфой? Вы же… вы никогда не ладили. Почему ты помогаешь ей?
Драко усмехнулся. Вопрос застал его врасплох. Он и сам до конца не понимал ответа. Или не хотел себе в нём признаваться.
— Может быть, потому что я знаю, каково это — потерять всё и не иметь никого, кто бы тебя понял, — сказал он наконец. — Может быть, потому что она единственная, кто за долгое время заставил меня почувствовать, что я не просто пустое место. Неважно. Важно то, что она сейчас в безопасности и пытается жить дальше.
Гарри кивнул, и в этом жесте было что-то, похожее на принятие.
— Береги её, Малфой, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Если ей что-то понадобится… ты знаешь, как меня найти. Я не буду искать встречи с ней, пока она сама не захочет. Но если станет хуже… дай мне знать.
Драко кивнул, не вставая.
Когда Гарри ушёл, он остался сидеть в полупустом баре, глядя в свой стакан. Перед глазами стояла Гермиона — с котёнком на руках, с корзиной продуктов, с застывшей на лице улыбкой, когда она рассказывала о своих планах на лавку. Он думал о том, что она пережила, и чувствовал, как внутри разрастается что-то, похожее на глухую ярость. Ярость на Рона Уизли, который разрушил её жизнь. Ярость на Поттера и его жену, которые предпочли сохранить видимость дружбы, вместо того чтобы защитить её. Ярость на самого себя за то, что он не может просто взять и стереть всю эту боль.
Но больше всего он чувствовал другое — странное, тёплое чувство, смешанное с горечью. Это было желание защитить. Оградить. Сделать так, чтобы она никогда больше не плакала в подушку по ночам, как в их первый вечер, когда думала, что он спит.
Домой он вернулся поздно. В доме было темно, только на кухне горел ночник. Гермиона, наверное, уже спала. Котёнок встретил его на пороге, тихо мяукнув, и потрусил обратно в спальню, где, как догадался Драко, он спал у Гермионы на кровати.
Драко задержался на пороге её комнаты. Дверь была приоткрыта. В лунном свете он видел её силуэт. Она спала, свернувшись калачиком, и даже во сне её лицо было напряжённым, словно она продолжала сражаться.
Он осторожно прикрыл дверь и пошёл к себе в гостиную, на ненавистный диван. Котёнок, словно поняв, что хозяин остался один, вернулся к нему и устроился на груди, урча как маленький двигатель.
Драко лежал, глядя в потолок, и в голове его вертелись слова Поттера. Он думал о том, как хрупко счастье, и как легко его разрушить. И о том, что Гермиона Грейнджер, самая умная ведьма их поколения, стала жертвой чужой трусости и подлости.
— Я не позволю этому повториться, — прошептал он в темноту, сам не зная, кому адресованы эти слова — котёнку, спящей Гермионе или самому себе. — Я не позволю.
Котёнок согласно мурлыкнул, и Драко впервые за долгое время уснул с чувством, что, возможно, он делает всё правильно. Впервые за много лет он делал что-то по-настоящему важное.
