Глава 4Глава 4. Лавка старых вещей
Спуск в лавку оказался тяжелее, чем Гермиона предполагала.
Не в физическом смысле — с этим ей помогал Драко по вечерам, когда возвращался с работы, скидывал мантию и, чертыхаясь, принимался разбирать завалы. Тяжелее было морально. Каждая вещь, которую она вытаскивала на свет, казалось, хранила чужую память, чужую боль или чужую радость. Старые подсвечники с потускневшей латунью, стопки пожелтевших кулинарных книг с размытыми чернилами на полях, детские игрушки с оторванными лапами и выцветшие гобелены, которые когда-то, возможно, украшали чей-то уютный дом.
Гермиона наводила порядок с той же въедливостью, с какой когда-то готовилась к С.О.В. — сортировала, протирала, чинила. Она обнаружила, что это занятие имеет странный терапевтический эффект. Когда её руки были заняты работой, голос в голове, который шептал о потерянном ребёнке, о предательстве, о пустоте, становился тише. Гораздо тише.
— Ты уверена, что хочешь оставить эти книги? — спросил Драко в один из вечеров, поднимая с пола стопку потрёпанных томиков. — Они выглядят так, будто их жевали и выплюнули.
— На них хорошо сохранились иллюстрации, — ответила Гермиона, принимая книги из его рук. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и она почувствовала тепло, от которого почему-то захотелось отдернуть руку, но она не отдернула. — Кое-что я перепишу в чистые тетради. Это может пригодиться тем, кто не может позволить себе новые издания.
Драко посмотрел на неё с тем странным выражением, которое она замечала в последнее время всё чаще — смесь удивления и чего-то более глубокого, чего она не решалась определять.
— Ты всегда была… практичной, — сказал он вместо того, что, возможно, хотел сказать на самом деле.
Гермиона слабо улыбнулась и вернулась к разбору очередного ящика, где обнаружила целую коллекцию старинных пуговиц, переливающихся разными цветами в свете заходящего солнца.
---
К концу второй недели лавка стала приобретать очертания. Гермиона решила, что это будет не просто магазин старых вещей, а что-то вроде мастерской и небольшой лавки одновременно. Она поставила у окна несколько деревянных стеллажей, которые Драко отскоблил до блеска, и выставила на них самые интересные находки: керамические горшки с выцветшими, но всё ещё изящными узорами, стопки салфеток ручной работы с кружевными краями, несколько пар почти новых детских башмачков, которые она отчистила до блеска и начистила воском.
Котёнок, которого Гермиона упорно называла Крошкой, несмотря на то, что тот быстро рос, обожал лавку. Он носился между коробками, охотился на пылинки в лучах утреннего солнца и, кажется, считал себя главным смотрителем этого маленького королевства.
— Ты только посмотри на себя, — смеясь, сказала Гермиона, когда Крошка, разбежавшись, влетел в стопку аккуратно сложенных салфеток и раскидал их по всей комнате. — Ты — ужас, а не помощник.
Крошка радостно мяукнул и принялся катать пуговицу по полу.
Первый покупатель пришёл на третий день после того, как Гермиона вывесила над дверью скромную табличку «Лавка старых вещей. Ремонт и продажа». Это была пожилая ведьма из соседнего дома, миссис Флауэрс, которая, как позже выяснила Гермиона, знала всех и вся в этой части Хогсмида.
— О, милая, так вы и есть та самая Грейнджер? — спросила миссис Флауэрс, с интересом разглядывая полки. — А мы-то гадали, что за молоденькая ведьма поселилась у мистера Малфоя. Думали, невеста наконец-то?
Гермиона почувствовала, как к щекам приливает жар.
— Нет-нет, что вы. Я просто… снимаю помещение. У меня были дела в этих краях, — она запнулась, не зная, как объяснить своё присутствие, не вдаваясь в подробности.
— Ну-ну, — понимающе кивнула миссис Флауэрс. — Мистер Малфой, скажу я вам, с тех пор как вы появились, сам не свой. Ходит повеселее, даже здороваться начал. А то раньше — чёрная туча, да и только.
Гермиона не знала, что ответить, и с облегчением перевела разговор на старый чайник, который принесла миссис Флауэрс — тот подтекал, и Гермиона предложила починить его с помощью нехитрого заклинания, которому научилась ещё в школе.
Слух о том, что в доме Малфоя поселилась Гермиона Грейнджер, «та самая, из Трио», разлетелся по округе с удивительной быстротой. На следующий день в лавку заглянула молодая ведьма с ребёнком, чтобы купить детские башмачки. Через день пришёл пожилой волшебник с просьбой переплести старый семейный альбом. А ещё через несколько дней в дверь постучалась девушка, которая просто хотела познакомиться с «легендарной Грейнджер» и взять автограф.
Гермиона чувствовала себя неловко. Она не привыкла к тому, чтобы на неё смотрели как на диковинку. Но постепенно любопытство горожан сменилось обычным бытовым интересом, и к ней начали заходить просто за советом, за помощью или за тем, чтобы купить какую-нибудь безделушку.
---
Драко появлялся в лавке обычно ближе к вечеру, после работы в Министерстве. Он откатывал рукава, забирал у неё самую тяжёлую работу — передвигать шкафы, разбирать старые поддоны, поднимать коробки на верхние полки. Иногда они работали молча, и это молчание было не тягостным, а каким-то… правильным.
— Тебе не обязательно этим заниматься, — сказала Гермиона однажды, когда Драко, стоя на стремянке, приколачивал новую полку. — У тебя есть работа, ты устаёшь.
— Я тоже хочу чувствовать себя полезным, — ответил он, не глядя на неё. — И потом, это мой дом. Мне не всё равно, что здесь происходит.
Он спустился со стремянки и, проходя мимо, легко коснулся её плеча. Жест был таким быстрым, что Гермиона не успела отреагировать, но тепло от этого прикосновения осталось с ней до самого вечера.
По субботам они выбирались в город за материалами для лавки. Драко нёс тяжёлые сумки, Гермиона выбирала краски, ткани, новые стеллажи. Иногда они заходили в кафе, и это было так странно — сидеть напротив Драко Малфоя, пить кофе, обсуждать, какие пуговицы лучше подойдут к старой мантии, и чувствовать себя… почти нормальной.
Однажды в субботу, когда они возвращались домой, Гермиона увидела в витрине музыкального магазина старую шарманку. Она остановилась, не в силах отвести взгляд. Её отец, стоматолог, любил музыку. У него в кабинете всегда играло что-то спокойное, классическое. А по воскресеньям он включал старый проигрыватель, и они с мамой танцевали на кухне.
— Грейнджер? — голос Драко вырвал её из воспоминаний. — Ты в порядке?
— Да, — она моргнула, прогоняя предательскую влажность в глазах. — Всё хорошо. Просто… задумалась.
Драко ничего не сказал, но в тот же вечер, когда Гермиона спустилась ужинать, на столе стояла маленькая коробочка, перевязанная ленточкой.
— Что это? — удивилась она.
— Открой, — пожал плечами Драко, делая вид, что целиком поглощён чтением газеты.
В коробочке лежала шарманка. Не настоящая, конечно, а маленькая, размером с ладонь, — музыкальная шкатулка, которая играла негромкую, светлую мелодию, когда её открывали.
— Я заметил, как ты смотрела на ту, в витрине, — сказал Драко, всё ещё не поднимая глаз от газеты. — Это не совсем то, конечно. Но мне показалось, тебе нужно что-то, что… напоминало бы о доме.
Гермиона смотрела на шкатулку, слушая, как тоненькие ноты разливаются по кухне, и не могла вымолвить ни слова. Комок подступил к горлу, но на этот раз это была не та горькая, разъедающая изнутри боль, к которой она привыкла за последние месяцы. Это было что-то другое. Что-то тёплое и пугающее одновременно.
— Спасибо, — прошептала она. — Драко, это… это очень мило.
— Пустяки, — буркнул он и наконец отложил газету. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на смущение. — Не тащи же это в лавку на продажу, хорошо?
Гермиона рассмеялась — впервые за долгое время искренне, легко, не чувствуя, что смех разрывает её изнутри.
— Даже не надейся. Это будет моим талисманом.
---
Ночью Гермиона лежала без сна. Крошка свернулся у неё в ногах, тёплый и мурлыкающий. В доме было тихо, только где-то внизу, в лавке, мерно тикали старые часы, которые она починила на днях.
Она думала о родителях.
Австралия казалась теперь таким далёким миром, словно из прошлой жизни. Она вернула им память — это было одно из самых сложных и самых правильных решений в её жизни. Но она не вернулась к ним. Не смогла. Как можно было вернуться, зная, что она сделала? Как смотреть им в глаза, зная, что они прожили несколько лет, не помня о существовании дочери?
Они звонили ей. Писали. Умоляли приехать. Говорили, что всё понимают, что гордятся ей, что любят её. Но каждый раз, когда она слышала голос мамы, в груди разрасталась такая боль, что она не могла дышать.
«Я сделала это ради них, — думала Гермиона, глядя в потолок. — Я хотела, чтобы они были в безопасности. Но почему тогда я чувствую себя так, будто я их предала?»
Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. Она позволяла себе плакать, когда никто не видел. Когда Драко был на работе, а лавка была закрыта. Когда можно было дать волю той боли, которую она так старательно задвигала в дальний угол сознания, занимаясь делами, разбирая вещи, обустраивая чужой дом, который постепенно становился её убежищем.
А потом она думала о Драко. О том, как он смотрит на неё. О том, как осторожно подбирает слова, словно боится спугнуть. О том, что он, единственный из всех, не задаёт вопросов, на которые она не готова отвечать. О музыкальной шкатулке, которую он купил, потому что заметил, как она смотрит на витрину.
«Я не должна, — говорила она себе. — Я не готова. Я не знаю, готова ли вообще когда-нибудь. И потом, это Драко Малфой. Это безумие».
Но сердце, предательское сердце, которое уже однажды ошиблось, билось быстрее, когда она слышала его шаги в коридоре. И внутри, там, где поселилась холодная пустота после потери, начинало зарождаться что-то новое. Хрупкое. Робкое. Похожее на первый зелёный росток, пробивающийся сквозь пепел после пожара.
Гермиона повернулась на бок, обняла подушку и прошептала в темноту:
— Что же мне делать? Я не знаю, что мне делать.
Крошка перестал мурлыкать, потянулся и положил свою мягкую лапу ей на руку, словно хотел сказать: «Ты не одна. Ты больше не одна».
Утром она проснулась с опухшими глазами, но с чувством, которое не испытывала уже очень давно. Это была не надежда — до надежды было ещё далеко. Это было что-то более приземлённое, но оттого не менее ценное: желание жить дальше. Встать, умыться, спуститься в лавку, открыть окна, чтобы солнечный свет залил комнату, и ждать первого покупателя.
И, возможно, ждать вечера, когда Драко вернётся с работы, скинет мантию и, чертыхаясь, примется помогать ей разбирать очередную коробку с «бесценным хламом», как он это называл.
Она спустилась вниз раньше обычного. Драко ещё не ушёл на работу — это случалось редко, обычно он уходил, пока она спала. Но сегодня он сидел на кухне с чашкой кофе и, кажется, ждал её.
— Ты плакала, — сказал он вместо приветствия. Не вопрос — констатация.
Гермиона хотела сказать, что всё в порядке, что это просто бессонница, просто…
— Я скучаю по родителям, — сказала она вместо этого. Слова вырвались сами собой, и она испугалась своей откровенности. Но Драко не стал задавать лишних вопросов.
— Ты можешь им написать, — тихо сказал он. — Или… или съездить, когда будешь готова.
— Я не знаю, когда буду готова, — прошептала Гермиона.
— Тогда просто будь готова к тому, что однажды этот день настанет, — он подвинул к ней чашку с ещё тёплым кофе. — А пока… у тебя есть лавка. И этот наглый кот. И, — он помедлил, словно взвешивая слова, — у тебя есть я. Если тебе это нужно.
Гермиона взяла чашку, чувствуя, как тепло от фарфора переходит в пальцы, и медленно кивнула.
— Мне это нужно, — сказала она так тихо, что, возможно, он не услышал. Но по тому, как чуть заметно дрогнули уголки его губ, она поняла — услышал.
---
Дни в лавке становились всё более наполненными. Гермиона начала принимать заказы на мелкий ремонт — починить рамку, залатать старую мантию, наложить упрочняющие чары на хрупкую вазу. К ней приходили не только за покупками, но и просто поговорить, и она с удивлением обнаруживала, что это ей… нравится.
Миссис Флауэрс приходила почти каждый день, приносила пироги и сплетни. Гермиона слушала её рассказы о том, кто с кем поссорился, кто женился, а кто наконец-то открыл свою лавку, и чувствовала себя частью чего-то большего. Маленького, провинциального, но настоящего.
— Вы, милая, смотрите, не слишком задерживайтесь в этой лавке, — сказала ей однажды миссис Флауэрс, подмигивая. — Мистер Малфой, знаете ли, уже засиделся в холостяках. А вы ему, похоже, приглянулись.
— Мы просто друзья, — ответила Гермиона, чувствуя, как предательски краснеет.
— Ну-ну, — хитро улыбнулась старушка. — Я-то вижу, как он на вас смотрит. И вы на него — тоже, хоть и не признаётесь.
После этого разговора Гермиона долго стояла у витрины, глядя на улицу, и думала. Она вспоминала Рона — его неловкие объятия, его неумение слушать, его эгоизм, который она принимала за заботу. Она вспоминала, как боялась признаться себе, что что-то идёт не так, как закрывала глаза на его отговорки, на его постоянные «задержки на работе».
С Драко всё было по-другому. Он не говорил лишних слов, но каждое его действие говорило громче любых признаний. Он помнил, как она пьёт кофе — с молоком, но без сахара. Он купил ей музыкальную шкатулку, потому что заметил её тоску. Он терпеливо помогал с лавкой, хотя мог бы просто сдавать помещение и не утруждать себя.
«Я боюсь, — честно призналась она себе. — Я так боюсь снова ошибиться».
В тот вечер, когда Драко вернулся домой, ужин был уже готов. Гермиона поставила на стол две тарелки, и они ели в тишине, которая не была неловкой. После ужина она помыла посуду, а он читал газету, и Крошка, как всегда, спал у него на коленях.
— Драко, — позвала она, вытирая руки.
Он поднял голову, откладывая газету.
— Спасибо, — сказала она. — За всё. За лавку, за… за то, что ты есть. Я… я не знаю, что бы я делала, если бы не встретила тебя тогда.
Драко смотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах было что-то, от чего сердце её сжалось, а потом забилось быстрее.
— Я рад, что ты встретила меня, Грейнджер, — сказал он негромко. — Очень рад.
Они так и стояли — она у раковины, он в кресле, — и между ними было всего несколько шагов, которые казались и бесконечными, и такими короткими, что один шаг мог всё изменить.
Крошка спрыгнул с колен Драко, подбежал к Гермионе и требовательно мяукнул, требуя внимания. Напряжение разрядилось, и Гермиона рассмеялась, наклоняясь, чтобы погладить кота.
— Пора спать, — сказала она, скорее себе, чем кому-то ещё.
— Спокойной ночи, Гермиона, — сказал Драко, и впервые она услышала, как её имя, произнесённое его голосом, звучит не как насмешка, а как нежность.
— Спокойной ночи, Драко, — ответила она и ушла в свою комнату, чувствуя, как внутри, там, где ещё недавно была только пустота, тихо и робко расцветает что-то новое.
Что-то, похожее на надежду.
