Глава 3. Дурсли и новое имяТишина… Тисовая улица была до унылого тихой. И скучной. Настолько, что Марина Егоровна, сознание которой не нуждалось в физическом отдыхе, впала в состояние забытья. Она отслеживала отголоски эмоций уснувшего Гарри, видела слабые размытые, похожие на воспоминания, но более тусклые и не чёткие картинки его сновидения, про полёт на мотоцикле. Чувствовала, что у Гарри начал замерзать нос. В одеялах было тепло – Дамблдор наложил на них согревающие чары, прощаясь. Марина Егоровна застала сцену прощания, а вот Гарри прощание проспал. Так даже лучше, наверное…
Небо посветлело. Дверь дома номер 4 на Тисовой улице осторожно приоткрылась, и сонную тишину разорвал пронзительный истеричный визг: — VERNOOON!
Гарри вздрогнул и распахнул сонные глаза, напуганный криком. Марина Егоровна видела её с ракурса Гарри. Молодая стройная, даже худощавая, ухоженная блондинка в панике смотрела на Гарри. Петунья.
Петунья тряслась, глядя на ребёнка. Её длинные пальцы комкали подол халата. Она что-то быстро, сбивчиво бормотала, глядя то на Гарри, то в глубь дома.
«No-no-no-no… How could they… On the doorstep… To us…»
(Нет-нет-нет-нет… Как они могли… На порог… Нам… )
В дверном проёме возникла крупная мужская фигура в пижаме. Вернон Дурсль. У него были действительно пышные усы – «прям как обувная щётка» – внутренне усмехнулась Марина Егоровна, стараясь передать уже готовому расплакаться Гарри своё спокойствие. Если это и помогало, то крайне слабо. Крестраж оживился, он будто хотел потянутся к чужому страху, умножить это чувство, но Марина Егоровна быстро сдавила его, приструняя.
Немного полноватое лицо Вернона было бледным от замешательства.
— Petunia? That's… Who is this?
(Петунья? Это… Кто это?)
Его взгляд медленно скользнул по Гарри, по одеялу в которое тот был завёрнут к записке. Процесс осознания был почти физически виден: сначала тупая непонимающая пустота, затем вспышка догадки, и наконец — тяжёлая, давящая волна неприязни и страха.
— No, — хрипло сказал он. — No, no and no again. Anything but this…
(Нет… Нет, нет и ещё раз нет. Только не это…)
Петунья осторожно, будто опасную змею, взяла письмо, явно прилагавшееся к «подарку» в виде подкинутого племянника. И начала читать, затем с несчастным видом отдала мужу.
— Vernon, what are we going to do? — голос Петуньи сорвался на шёпот. — What if he's like… You know… We have Dudley! What if he turns him into a frog?!
(Вернон, что нам делать?.. А что если он будет такой же как… У нас же Дадли! А если он превратит его в лягушку?!)
— NOTHING! — рявкнул Вернон, но в его глазах читалась та же беспомощность, что и у жены. — We'll hand him over to an orphanage, to social services, anywhere!
(Ничего! Сдадим его в приют, в социальную службу, куда угодно!)
— We can't! — выдохнула Петунья, и в её голосе прорвалось что-то, кроме страха. Что-то вроде оскорблённой семейной гордости и долга, вбитого с детства. — He's… he's my nephew, Vernon. If we give him away, THEY will come! And if something happens to us, if they turn us into something, who will take care of Dudley?!
(Мы не можем!.. Это… это мой племянник. Вернон, если мы его отдадим, Они придут! А если мы пострадаем, если они нас во что-то превратят, кто позаботится о Дадли?!)
Марина Егоровна с трудом успевала переводить их диалог, но она уловила суть.
Дурсли не были карикатурными злодеями из сказки. Они были всего лишь молодыми, испуганными родителями, чей аккуратный, предсказуемый мирок из работы, машины и любимого сыночка рухнул в одно ноябрьское утро. Они не ненавидели Гарри. Они боялись его.
Имя сына, стало решающим аргументом для Вернона. Гарри остался. Остался в семье, которой был не нужен. Жизнь устроилась по принципу вынужденного сосуществования. Петунья удовлетворяла базовые потребности ребёнка — накормить, переодеть, уложить. Но делала это по остаточному, механическому принципу. Сначала Дадли — её солнышко, её идеал. С ним это был целый ритуал: «Ты мой милый, смотри, какие носочки с зайчиками! Ой, не нравятся? А как на счёт этих, с машинками?». Дадли, пухлый и избалованный, мог сморщиться, заплакать, и непонравившиеся ему носки или свитер мгновенно заменялись другими, более мягкими, более красивыми.
С Гарри всё было иначе. Молча, или с тяжёлым вздохом: «Ну что ты хнычешь, как лялька! Хороший свитер». Свитер был нехороший. Он кололся в районе воротника, а на груди красовалась нелепая аппликация паровоза, от которой Дадли уже успел оторвать «объёмное» фетровое колесо. Гарри искренне не понимал, почему Дадли можно капризничать и менять одежду, а ему — нет. Когда он начинал капризничать, тётя просто швыряла ему свитер и кричала «так ходи голым тогда!» Потом всё же приносила другой свитер, вздыхая: «Когда же ты уже вырастешь?!». Гарри и сам хотел поскорее вырасти. Вырасти и исчезнуть, перестать быть этой неудобной, лишней вещью, о которую спотыкаются.
Марина Егоровна, наловчившаяся понимать английскую речь, лишь внутренне вздыхала: «Ну причём тут мальчик? Он же не виноват, что он тебе не нужен». Ей иногда хотелось просто прижать Гарри к себе, погладить его по голове и сказать ему, что всё хорошо. И Марина Егоровна говорила с ним. Постоянно. Шептала утешения, пела колыбельные, которые пела своим детям и внукам, рассказывала сказки — русские, английские, выдуманные на ходу. Делала это больше для себя, чтобы не сойти с ума от беспомощности. Марина Егоровна находилась в странном состоянии - не мёртвая и не живая в привычном понимании. Существующая, чувствующая, осознающая, но не способная действовать. Крестраж в Гарри она как полноценная душа, воспринимает как что-то мерзкое. Крайне мерзкое. Что-то с родни оторванному куску тела и тем не менее живому! Озлобленному, дышащему и пульсирующему искусственно продленной жизнью. По книге Гарри видел этот осколок как уродливого младенца. Марина Егоровна «видела», как руку без кожи, вцепившуюся в пульсирующую жизнью энергию Гарри. Обрубок руки заканчивался глазом без век. Конструкция была пугающей. Марина Егоровна старалась держать эту мерзость в тисках, чтобы это нечто никуда не ползло и желательно не даже не шевелилось. Кусок чужой души. От этого ограждать Гарри будучи духом Марина Егоровна могла.
Когда рядом с Гарри оказывался Дадли, воспринимавший Гарри как ещё одну подаренную игрушку, для Гарри начинался его детский кошмар. Дадли никто не потрудился объяснить, что Гарри — это не его игрушка, с которой он может делать всё что хочет, а другой мальчик, которому бывает больно и страшно и который оказался лишним в их семье. Петунья не была жестокой, но она попустительски относилась, когда Дадли толкал Гарри или отнимал у него игрушки и была строгой, когда Гарри пытался отстоять свои вещи у Дадли. «Гарри, отдай, это не твоё», «Это игрушка Дадли, и он не хочет делиться.» У Марины Егоровны «таланты» Петуньи к воспитанию детей вызвали только горькое разочарование.
Однажды, когда Дадли отнял и тут же выбросил за забор поломанного игрушечного солдатика, единственную игрушку Гарри, Марина Егоровна не выдержала и мысленно воскликнула: «Ну и жадина!»
«Ты затина!» — коверкая звуки, обиженно выпалил вслед полуторагодовалый Гарри.
Мир замер. Не внешний — в кухне Петунья продолжала мыть посуду. Замерла Марина Егоровна. Потому что это были не просто звуки. Это был русский. Её язык. Искажённый детским произношением, но абсолютно узнаваемый. Он услышал. Не ушами — душой. Уловил самую суть её эмоции, её мысль, и повторил, как эхо.
С этого момента всё изменилось. Она начала общаться с ним осознанно, целенаправленно. «Смотри, вон птичка — это воробей. А вон там, на заборе, — голубь». «Это розы. Красные, розовые, белые. Давай посчитаем? Раз, два, три…»
Петунья морщилась. Дадли в два года уже строил короткие фразы: «Мама, дай», «Папа, машина». Гарри же лепетал что-то невнятное. Сразу понятно, что он отстаёт в развитии. Лучше, чтобы такого ребёнка не видели соседи.
Марина Егоровна не считала, что Гарри отстаёт. У Гарри было богатое воображение. У него не было кучи игрушек, все игрушки в доме считались игрушками Дадли, но он представлял, что вот тот листик в ручье – это его игрушечный кораблик. А ветка на дороге – огромная змея.
К четырём годам Гарри считал на русском до десяти и обратно, мог назвать всё цвета радуги и даже некоторые оттенки, легко определял форму геометрических фигур, и знал куда больше слов чем Дадли. Он знал все эти слова ещё и на родном английском, но на английском на него ругались. А тихий странный другой язык - его придуманный язык, собственный, тайный. На нём его хвалили, радовались ему, объясняли всё, чтобы он не спросил.
Однажды, чистя зубы и смотря на своё отражение в зеркале над умывальником, он спросил у Петуньи: «Тётя, откуда у меня этот шрам?»
Петунья вздрогнула, будто её укололи.
«Ты получил его в автокатастрофе, в которой погибли твои родители! — рявкнула она, и её голос дрожал от неподдельного, животного страха. — Не приставай ко мне со своими вопросами!»
Она почему-то очень раздражалась, если Гарри что-то спрашивал. Он и перестал её спрашивать. Ведь можно было спросить голос. Голос всегда отвечал, если его спросит тайном языке. Главное было спрашивать шёпотом, потому что тётя если слышала тайный язык тоже начинала ругаться.
«Гаррии, если ты хочешь, я расскажу тебе, откуда у тебя этот шрам. Но эта история, о которой никто и никогда не должен узнать, и она хоть и похожа на сказку - очень страшная.» — ответил голос на тайном языке, сразу после отказа тёти Петуньи.
— Расскажи, — шепнул Гарри.
Тётя Петунья, услышав странное бормотание, резко обернулась. «Опять за своё! Марш в чулан! Может, там научишься держать язык за зубами!»
В чулане под лестницей было темно, страшно и ещё там жили пауки.
«Кладовка с пауками – самое подходящее место, чтобы слушать страшные сказки» ответил голос на тайном языке.
Гарри хихикнул, с голосом было не страшно.
«Ну слушай. Есть в этом мире волшебники. Они бывают добрые и злые, совершено разные, и их волшебный мир рядом, если очень хорошо присмотрелся иногда можно заметить странности. Сову в небе днём над Лондоном или слишком умную кошку, переходящую дорогу по зебре только на зелёный свет светофора. Это всё проявления мира волшебников. Твои родители принадлежали этому миру и мама, и папа. Оба они были волшебниками.»
— Правда? — восхищённо выдохнул четырёхлетний Гарри, поудобнее усаживаясь на кучу сваленных в чулане вещей: старых курток, пелёнок, одежды для работы в саду.
"Правда" — ответила ему Марина Егоровна. «Но, как и в этом не магическом мире, в мире волшебников бывают войны и трагедии. В этом сказочном мире, просто работают чуть-чуть другие законы и можно познакомится с русалкой, гоблином или даже кентавром.»
— А русалка с хвостом? — тут же заинтересовался Гарри, перескочив на знакомый образ.
«Думаю с хвостом. Но мне пока не приходилось встречать русалок» - ответила Марина Егоровна.
—А гоблины опасные?
«Вроде бы не очень. Они в основном занимаются деньгами – считают золото. Слушай дальше. Не магический и магический мир тесно связаны, но почему так, я не знаю. В не магическом мире иногда рождаются дети с магическими способностями. Они достаточно редкие, в 11 лет их находят и забирают в магический мир.»
— А меня заберут? — с затаенной надеждой спросил Гарри, ёрзая на старых куртках. «заберут» немного печально ответила Марина Егоровна не разделившая в этот раз радость Гарри, потому что слишком хорошо помнила сюжет книги.
«Так вот: в том волшебном мире тоже случаются войны. Последняя война была с очень сильным волшебником. Он почему-то решил, что магия теряется из-за того, что в волшебный мир приходят дети-волшебники, родившиеся от обычных родителей не способных к магии. И начал таких убивать. Твоя мама родилась у обычных людей, Гарри.»
— Ты помнишь мою маму?
Гарри затаил дыхание, в надежде услышать «да» и что-то о своей маме. Так не хотелось его разочаровывать, но Марина Егоровна предпочитала даже маленьким детям говорить правду, ничего не утаивая.
«Нет. Только видела один раз. Ровно в тот день, когда она пожертвовала собой, чтобы спасти тебя от тёмного мага.»
Гарри начал тереть кулаком наворачивающиеся слёзы. Марина Егоровна в его эмоциях различила благодарность, сожаление и тоску.
— Ей надо было убегать! Я вырасту и смогу победить всех тёмных магов! – уверенно заявил Гарри, тихо всхлипнув.
«Обязательно победишь!» — поддержала его Марина Егоровна, чувствуя, что от её уверенности Гарри успокаивается.
— А мой папа? — Гарри смахнул паука, спустившегося к его носу на длинной паутинке.
«Знаешь, твой папа был единственным и любимым ребёнком в своей волшебной семье. Поэтому в детстве быт таким же непослушным как Дадли»
Гарри удивился и разочаровался. Его отец был в детстве похож на толстого Дадли? Фу!
«Он не был похож внешне. Но он тоже обижал иногда тех, кто слабее, думая, что это весело. И всё же, вырос он в очень храброго и смелого юношу, который до последнего вздоха защищал твою маму, когда тёмный волшебник пришёл в ваш дом.»
Гарри испуганно вдохнул, уже догадываясь, что случилось. Да Гарри, это был очень сильный тёмный маг и он убил твоих родителей. Только тебя не смог. Это то, что тётя Петунья называет «автокатастрофой», потому что правду говорить никому нельзя. В такую правду никто не поверит. Тётя боится, что, если она её расскажет, её увезут в специальную больницу для сумасшедших и будут колоть там уколы.»
Уколы Гарри не любил, а потому даже пожалел тётю Петунью.
— Тётя поэтому злится, когда я спрашиваю?
«Да, Гарри. Поэтому».
— Тогда её я спрашивать не буду! — с чисто детской непосредственностью заявил Гарри. — А почему она никогда не говорит с собой как я? И Дадли так не говорит. С собой.
«Ты подумал, что я – это ты?» Марина Егоровна растерялась от постановки вопроса.
Гарри от её ответа тоже растерялся. Не испугался, просто не понял, как так может быть, чтобы я и не я одновременно. Тётя ведь говорит, что он вечно разговаривает сам с собой и что-то там бормочет.
«На самом деле она не понимает с кем ты разговариваешь. Меня она не видит и не слышит. Меня никто не может видеть и слышать кроме тебя. Я дух. Человеческая душа, живущая в твоëм шраме на лбу.»
Гарри тут же потер лоб. «Да, здесь».
Марина Егоровна чувствовала, что ребёнок очень устал и ему пора спать. А ещё хорошо бы поесть. Дверь в чулан открылась.
— Выходи, надеюсь ты понял своё наказание! Иди ужинать.
Тётя Петунья отошла от двери выпуская Гарри. Гарри посмотрел на часы. Он ещё не очень понимал время на них, и сильно путался, ему показалось, что в чулане он провёл вечность. Марина Егоровна видела, что это была не вечность, а двадцать минут, за которые Петунья приготовила и накрыла ужин.
Гарри быстро, молча поел, настороженно касаясь на Петунью.
Ему хотелось ещё поговорить с тем кем-то кто не он. Потому что этот кто-то отвечает на его вопросы. Но вопросы нужно спрашивать на волшебном языке, а когда тётя его слышит, то сильно ругается. Даже закрывает в чулане под лестницей. Наверное, потому что думает, что Гарри там не слышит того, кто говорит на волшебном языке. И тут ребёнок сделал для себя удивительное "открытие": тёте Петунье страшно, когда он говорит на волшебном языке! Когда он в чулане, она этого не слышат и ей не страшно!
— Тётя Петунья, — настороженно позвал Гарри
— Что ещё, — раздражённо спросила Петунья, не горя желанием отвечать на новые вопросы ребёнка. По телевизору шёл интересный сериал.
Дадли швырнул в Гарри плюшевой игрушкой.
— Можно я пойду обратно в чулан?
Светлые брови Петуньи взметнулись вверх, а вытянутое лицо вытянулось ещё сильнее от удивления.
— Можно... — медленно ответила она.
Гарри рыбкой юркнул обратно в чулан под лестницей и закрыл дверь. Дадли потоптался за дверью, но заходить в темноту к паукам не захотел.
Чулан приобрёл для Гарри почти мистические защитные свойства. Гари сел на кучу старых книг, заваленных вещами. Для маленького ребёнка места хватало, даже полежать как на кровати.
Мысли и образы в голове Гарри прыгали так хаотично, что Марина Егоровна никак не могла выцепить суть. Гарри будто хотел задать тысячу вопросов разом. И никак не мог определится с чего начать. Даже будто засомневался ответят ли ему на волшебном языке.
«Спрашивай всё что хочешь» – подбодрила Марина Егоровна
Гарри было чуть больше четырёх лет, начинался самый любознательный возраст «почемучки»
— что такое душа?
«Вот так вопрос...» Марина Егоровна и сама задумалась
Но быстро нашла ответ. Она раньше как-то не обращала внимание на то, что её мозг работает как суперкомпьютер, на котором хранится огромная база данных. У неё не было мозга физического тела, вернее был, но это был мозг четырёхлетнего ребёнка, а мыслила она категориями и понятиями, к которым мозг ребёнка ещё просто не мог быть готов. Не все связи сформировались... Она мыслила... Памятью души?
Эта память хранила не только её личность, а всё её знания, включая весь информационный хлам, когда-либо попадавшийся ей на глаза. Не только из прошлой жизни, но ещё и нынешнего странного состояния. И после вопроса Гарри её странная память сработала будто мгновенный информационный поисковик.
«Древние римляне, например, называли душу anima – что означает дыхание жизни, и animus - душа как внутренний мир человека, его разумное начало, дух, характер и даже настроение. Я ближе всего к понятию анимус. Можно сказать, что я - сохранённая память умершего человека о самом себе.»
— А мои мама и папа тоже стали аниум?
«Анимус,» — мягко поправила Марина Егоровна. «Да.»
— А почему тогда со мной ты, а не они?
Гарри рассматривал потолок чулана. Он расстроился. Ребёнок почувствовал себя брошенным.
Не нужным ни тёте, ни родителям.
«Гарри твои мама и папа очень любили тебя. Просто, когда человек умирает его душа стремится дальше в путь, который открывается только после смерти. Я вот не дошла, потому что...»
Как объяснить ребёнку почему?
Марина Егоровна «посмотрела» на осколок впившийся в шрам Гарри. Как шпилька воткнутая сквозь одеяло её души. «Потому что тёмный маг случайно пришил меня к тебе.»
— Пришил?! — Гарри испуганно коснулся шрама. — А тебе не больно?
Марина Егоровна с теплотой подумала какой же Гарри добрый и заботливый ребёнок. И тётку ему жалко, которой он не нужен и вот за неё – бесплотного духа, беспокоится.
«¬Нет Гарри, мне уже не больно.»
— А если бы тебя не пришили, то тебя бы со мной не было? — испуганно сжался Гарри.
«Не было»
Мальчик вдруг почувствовал что-то вроде благодарности к тёмному магу «пришившему» к нему этого анмаса, и сам испугался своего чувства. Ведь тёмный маг убил его родителей. Те тоже стали анимасами и ушли куда-то далеко-далеко, куда уходят все такие.
— Анис, а как тебя ко мне пришили?
«Анимус. Тёмной магией.»
— А живым ты был?
«Конечно»
Вопросы Гарри начали смешить. Внимание ребёнка было не устойчивым скакало с одного на другое. Гарри не стремится разбираться в нюансах сложных ответов, просто выхватывал суть и задавал следующий вопрос.
«Только я не «был», а «была». Я была бабушкой. Очень-очень старенькой бабушкой.»
— Но ты же молодая!
Гарри попробовал передать своё субъективное ощущение от общения. Не словами, а мыслями об ощущениях.
«Это потому что душа не стареет, стареет только человеческое тело. Старого тела у меня больше нет, я привязана к твоему.»
— Но я не могу быть девочкой и мальчиком одновременно! — вдруг по-детски возмутился Гарри поняв её ответ по-своему.
«Не можешь. Но один человек, изучавший сознание, считал, что в каждом мальчике есть чуть-чуть женского, а в девочке – мужского. Он взял слова из древнего языка и придал им немного другое значение. Закрывай глаза, я буду тебя рассказывать.»
Гарри уже давно было пора спать.
Петунья на втором этаже укладывала Дадли, рассказывая ему сказки.
Гарри послушался.
«Так вот, человек взял старые слова anima и animus и обозначил этими словами то, у чего ещё не было определения, но оно есть в каждом человеке. Анима, тот человек обозначил женское начало - эмоциональную чувствительность, чувственность и интуицию, проявляющуюся у мальчиков. Словом анимус – логику, рациональность и активность. Мужское начало в бессознательном девочки.
— Ты не можешь быть анима, потому что была девочка, а я мальчик! Значит ты Анис! — сонно пробормотал Гарри совсем запутавшись в сложных понятиях Юнговской психологии.
Дыхание его выровнялось, тело расслабилось. Дверь чулана скрипнула. Тёплые женские руки коснулись тела ребёнка, осторожно поднимая и перенося в кроватку.
