Глава 59. Любовь и гоблины. 1968 Филиус обошел стол и взгромоздился на свое высокое сиденье рядом с Помоной Спраут. Улыбнулся ей и махнул ладонью, потом посмотрел налево, где профессор Грайм сидел с одиноким стаканом воды. С ним поздоровался церемонно:
- Добрый день, коллега.
Подтянул к себе блюдо с мясным пирогом.
- Добрый? – холодно переспросил Грайм. – День Памяти. Но вы едите, как вижу.
- Я не соблюдаю, - сдержанно ответил Филиус. – Я полукровка…
- И выбрали придерживаться человеческого обычая. Понимаю. Жизнь сразу становится гораздо удобнее. - Грайм так резко отодвинул стакан, что остатки с донышка доплеснулись почти до верха, слез со стула и желчно выплюнул на прощание: – Приятного аппетита.
Помона молча смотрела, как он шагает к выходу из Большого зала – маленький, злой и несчастный, потом пробормотала:
- Ужасно несправедливо, Филиус. Не принимайте близко к сердцу.
- Что ж поделать, - Флитвик вздохнул, уперев подбородок в маленькие ручки. – Двух гоблинов много для одного коллектива.
- Но вы же не гоблин, - сердобольно утешила Помона.
- Вы думаете… - пробормотал профессор, отвернувшись. Глаза у него блестели, и Помона подумала, что вот эта эмоциональная несдержанность, конечно, от гоблинской крови.
Филиус закрыл лицо руками. День памяти гоблинов, погибших в какой-то из бесчисленных войн с волшебниками. Он даже толком не знал, в какой, почему именно этот день. А Арпа Грайм, наверное, считает серьезной фрондой сидеть с волшебниками за одним столом и напоказ держать пост. Вежливо здоровается с коллегами, смотрит в глаза и думает: «Мы все помним. Если завтра будет новая война, ваша палочка может отправить меня на тот свет». Идиот. А может быть, это я идиот.
Через день на вечеринке у Слагхорна Эвальд Туайт спросил походя:
- Видели, как наши недомерки поссорились?
- Какие недомерки? – не поняла Лигейя.
- Гоблины. Этот… - Эвальд защелкал пальцами, - учитель гоблинского языка. И Флитвик.
- Кстати, Флитвик прекрасный учитель, - немедленно вмешался Кассий, - на прошлой неделе…
- С чего вы взяли, что он гоблин? – с обидой перебила Лигейя. – Профессор Флитвик. У него просто маленький рост. Но пропорции конечностей совершенно человеческие.
- Обязательно ли быть таким говнюком? – спросила Белла. Они с Рабастаном и Эдной сидели неподалеку, так что она понизила голос, чтобы Эвальд не услышал. А вот Кассий, который как раз к ним подсел, успел услышать – и про себя порадоваться.
- Не любит этих тварей, - примирительно сказал он. – Я тоже не в восторге, но не считаю это поводом обижать девочку из приличной семьи.
- Белл, неужели ты тоже не знала? – рассмеялся Рабастан. – Тоже скажешь про человеческие пропорции?
- Слышала, что о нем болтают, - небрежно ответила Белла. – Какая разница. Среди них попадаются и приличные. Он же не рудокоп из Студеных пещер и даже не клерк из Гринготтса.
- Ты говоришь ужасные вещи, - весело возразил Рабастан. – Неужели чистокровная гордость отправилась на помойку? Неужели Дамблдор переубедил тебя?
----
Лигейя теперь все смотрела на учительский стол, сравнивала своего декана и профессора Грайма. Наверное, у профессора Флитвика и правда гоблинская кровь. И что же теперь? Мало того, что она влюблена в учителя, он еще и полугоблин. Влюблена, да, это Лигейя окончательно поняла. С Мэттом она гуляла, ходила целоваться к теплицам, куда с той же целью бегала вся школа; он говорил комплименты, на редкость неискусно, иногда брал ее с собой в компании. В сущности, неплохой парень, и Лигейя не хотела, чтобы он ее бросил, но во время поцелуев или ночных прогулок она часто представляла Флитвика на его месте. С мучительной неловкостью думала об их физической несоразмерности – если бы ее мечта стала явью, над странной парой смеялись бы… Возможно, над Лигейей смеялись и раньше, но до того ей дела не было.
Любовь так внезапно открылась, назвалась своим настоящим именем. И отношения со сверстниками тоже стали интересны – прежняя полудружба с Арахной Хиббинс не шла в сравнение с отношением к нынешней компании. С Мэттом – любовь, с Фрэнком – дружба, понимание; и то, и то захватывающе новое, непривычное.
- Что важнее – любовь или дружба? – спросила Лигейя; ребята под вечер сидели в комнате старост, Фрэнк принес учебники, но за полчаса даже страницу не перевернул. Он покрутил палочку в руках:
- Гм. Ну, скажем так. Любовь обязательно содержит в себе дружбу. А дружба вовсе не обязательно предполагает любовь. Следовательно, любовь важнее.
Лигейя не согласилась:
- Магия умозаключений в том, что их формальную стройность легко спутать с содержательной убедительностью. Но я возражаю против первого же члена рассуждения. Любовь не обязательно содержит дружбу.
Она не дружит с профессором. И даже с Мэттом – они мало разговаривают, мало в чем понимают друг друга.
- Как много слов, - Мэтт притянул Лигейю, легонько поцеловал в губы. Она прикрыла глаза, раздумывая, что сказал бы на его месте маленький профессор. Фрэнк смотрел сквозь них невидящим взглядом, представляя Диону в волнах. Мэтт был ближе всех к реальности, если что и мелькало в его голове в этот момент, то только мысли о раздетой, возбужденной Лигейе – как на картинках, которые передавали друг другу в спальне мальчиков. В жизни он еще ни с кем не заходил дальше объятий и поцелуев.
Ворон был частым гостем их посиделок. Издавал отрывистые крики, царапал когтями шкафы, усеивал поверхности блямбами полужидких испражнений, которые Лигейя аккуратно убирала заклинанием. В начале романа Лигейи с Мэттом Ужас уронил помет ему на голову, и Фрэнк бессердечно рассмеялся:
- Это ревность!
Мэтт, впрочем, повел себя добродушно и не затаил зла на птицу.
Учителя чуть не на каждом уроке твердили про СОВ и задавали многофутовые задания. Программа у разных факультетов в основном совпадала, так что ребята часто делали задания вместе. Лигейя иногда рассказывала что-нибудь о чарах. Фрэнку слушать ее было интереснее, чем учителей. Те были наняты для разговоров об искусстве магии, и это мешало поверить в их непосредственную любовь к предмету. Трудно было понять, где заканчивается их искренняя заинтересованность предметом и учениками и начинается принужденная, которую нужно изображать, чтобы соответствовать служебному положению. А Лигейе не было резона притворяться, она исследовала вещи для собственного удовольствия, и, значит, это удовольствие можно было разделить.
О своей семье она заговаривала редко. Однажды обмолвилась:
- Когда-то мои предки основали Ноктюрн-Аллею.
- Так и знал, что вы были черными магами! – торжествующе заметил Фрэнк.
- Да нет, тогда там не было ничего черномагического. Всей аллеи было с пару мастерских для изготовления магических приборов. Тут же их и продавали, когда находился покупатель.
- И что за приборы?
- Мэтт, это было полтысячи лет назад, если не больше!.. Но я знаю, например, что Фредегар Ноктурна трудился над обработкой человеческих воспоминаний. Делал ранние модели думосборов. Правда, он так и не довел их до ума. Потом нашлись люди пошустрее, доработали.
- Так вы совладельцы Аллеи. Вы же должны быть богаче Блэков! – недоверчиво воскликнул Фрэнк.
- Нет, - флегматично ответила Лигейя. – Мы все потеряли. Были какие-то неудачные политические альянсы во время войн Гуся и Жабы.
- Э-э-э, - протянул Мэтт, и Лигейя торопливо пояснила:
- В восемнадцатом веке. Вообще-то у нас интересная семейная история, я знаю только малую часть. Мой отец… - рейвенкловка запнулась. - Так или иначе, сейчас мы ничем не владеем на знаменитой улице. И политического влияния у нас нет. Даже какие-нибудь выскочки Уилксы имеют больший вес.
Фрэнк бросил косой взгляд на ведьму. О болезни ее отца он знал от Августы. На зимних каникулах упомянул о новой подруге, мама выслушала с задумчивым и озабоченным видом, как будто эта тема навела ее на какие-то мысли, и потом немножко рассказала о семье Ноктурна. Про Ноктюрн-аллею, правда, не говорила.
Мэтт погулял с Лигейей до конца года. Сначала она очаровала его – такая изысканная и аристократичная. Потом то же самое начало раздражать. Теперь Мэтту казалось, что Ли смотрит на него свысока, на квиддичных матчах ей скучно, а в компании она старается отсесть в уголок, молчать или тихо беседовать с Фрэнком. При этом любви между ней и Фрэнком вроде бы не было. Просто оба были одиночками и больше привыкли наблюдать, чем действовать.
Мэтт даже спросил приятеля, не решил ли тот все-таки закрутить с Лигейей: «Если что, я пойму и не обижусь». Но Фрэнк покачал головой. Диона, маленькая русалка с Северного моря, занимала бОльшую часть его мыслей. Фрэнку казалось, что он попал в сказку, и он не собирался разрушать ее.
Мэтт подумал, что хотел закадрить Лигейю из своеобразного соперничества с Фрэнком, в котором сам себе не признавался. Но Фрэнк все равно его обошел, даже не подбивая клинья к Ли. Просто его мнение значило больше, чем Мэтта, и ему было достаточно рот раскрыть, чтобы отодвинуть Мэтта на второй план.
Ну и хрен с этими умниками. Ничего не делают, как нормальные люди, и договориться с ними невозможно. Мэтт решил, что теперь он сам поступит так же: смотает удочки, ничего не объясняя.
Лигейя и сама видела, что дело идет к разрыву, и понимала, что будет переживать его, даже не будучи сильно влюбленной. Летом ведьма написала Мэтту. Тот, конечно, не ответил.
В середине июля отцу снова привиделось что-то, и он едва не сжег дом, Лигейя с матерью вовремя успели.
В августе вышла новая книга Оскара Гэмпа, потомка знаменитого исследователя трансфигурации, и Хлоя с Лигейей посетили его выступление, приуроченное к публикации. Среди гостей был профессор Флитвик, и Лигейя держалась к нему поближе.
- Надеюсь через несколько лет обсуждать с коллегами ваши труды, - любезно сказал ей профессор. Лигейя со смесью страха и стыда подумала, что весь последний год совсем не занималась наукой, и никаких новых мыслей ей в голову не приходило. Что, если она – пустоцвет, что, если ее одаренность иссякла?
