ОчищениеВ больничном крыле пахло сушёной ромашкой, спиртом и едва уловимым запахом гари — кажется, он пропитал за последний час всё в замке, даже чистые простыни. Серафина лежала на крайней койке у окна, за которым уже стемнело. Она была в сознании. Её руки, скрещённые на груди, стягивали верёвки, наложенные умелой рукой Кая, а на запястьях, там, где огонь лизнул кожу, белели свежие повязки. Она смотрела в потолок, не мигая.
Дверь отворилась, и в палату вошли четверо.
Первым — Вейн. Он был всё так же собран, но в том, как он перешагнул порог, чувствовалась усталость — не физическая, а словно у старого солдата, накопившаяся за годы службы. За ним, держась чуть позади и стараясь не шуметь, следовал Слизнорт. Его лицо выражало сложную смесь тревоги и виноватости — она была его студенткой, и то, что произошло, он воспринимал как личную неудачу. Диппет вошёл третьим — сухой, прямой как палка. Дамблдор замыкал шествие. Его лицо было спокойным, но в глазах не было обычной искорки — только холодное, сосредоточенное внимание.
Диппет, Дамблдор и Слизнорт, не сговариваясь, остановились у стены — словно почётный караул или, наоборот, безмолвные свидетели. Они не приближались, не вмешивались. Просто стояли и ждали.
Вейн пододвинул табурет и сел рядом с койкой. Его лицо было на одном уровне с лицом Серафины, и когда он заговорил, голос его прозвучал сухо, но без угрозы:
— Мисс Розье. Вы знаете, где вы находитесь?
Серафима чуть приподняла подбородок. Её голос звучал спокойно, почти лекторским тоном:
— Я нахожусь в великом храме науки и магии. А если точнее — в больничном крыле.
— Узнаёте ли вы окружающих?
Она медленно перевела взгляд на Вейна, и в её глазах мелькнуло что-то, чего он раньше в ней не видел — не ледяное спокойствие, а едва сдерживаемая, клокочущая ярость.
— Вы — вонючий проныра, — произнесла она будничным голосом, словно зачитала строчку из меню в кафе. — А там, у стеночки, стоят никчёмные ничтожества: толстый тщеславный тупица, беспринципная упрямая сволочь и старый маразматик.
Никто из профессоров не шелохнулся. Они молча слушали — и ждали. То, что говорила Серафима, не имело к ней отношения. Это был голос заклинателя, и они это понимали.
Вейн кивнул — так же ровно и буднично, словно отзеркалил её манеру. Он достал из-за пазухи её палочку, затем вытащил свою. Совместил кончики и произнёс:
— Приори Инкантатем.
Из палочки Серафимы вырвалась золотистая тень — огненная гидра с тремя головами, та самая, что совсем недавно бушевала в библиотеке. Образ покружился под потолком и рассеялся. За ним — дверь библиотеки – Алохомора, какая-то летящая заколка – Акцио, приклеивающаяся на место ручка расчёски – Репаро, ещё несколько бытовых заклинаний, ни одного боевого, ни одного Непростительного. Вейн смотрел на эту череду беззвучных призраков, и его лицо оставалось непроницаемым.
— Делетриус, — произнёс он, и последний образ растаял в воздухе.
Он повернулся к Серафиме.
— Почему вы это сделали?
Она вздохнула — почти печально.
— Мне было очень жаль уничтожать библиотеку. Правда. Но такова цена. Только такое пламя сможет очистить стены замка от той погани, которая его оккупировала.
Её голос становился громче, быстрее, слова наскакивали друг на друга.
— Вот только жаль, что вы все, никчёмные подхалимы, не дали мне сдохнуть. Пожалуйста, умоляю, сделайте услугу. Убейте меня сейчас же, а потом — себя. Потому что вы — низшие существа, недостойные магии. Твари! Сволочи! Сдохните! Сдохните! Сдохните!
Она раскачивалась из стороны в сторону, пуча глаза, и верёвки Кая впивались в её тело, но держали. Её крик звенел под сводами больничного крыла, отражался от стен и возвращался обратно, и мадам Хуч, сидевшая в углу, сжала палочку.
Вейн вздохнул и обернулся к профессорам.
— По всей видимости, мы достаточно услышали. Пора прекращать этот цирк. Профессоры, прошу — только аккуратно, не навредите девочке.
Диппет шагнул вперёд. Его палочка описала короткую дугу, и с губ сорвалось заклинание — негромкое, почти ласковое. Серафина замерла на полуслове. Её глаза, только что горевшие чужой ненавистью, закрылись. Тело обмякло. Она легла обратно на подушку, и наступила тишина.
Прошло несколько секунд. Серафина снова открыла глаза — и заморгала. Медленно, словно просыпаясь после долгого сна, она обвела взглядом потолок, стены, лица людей. В её глазах не было ни ярости, ни холода — только растерянность.
Вейн повторил те же вопросы, что и в начале, тем же ровным тоном.
Она ответила, чуть запинаясь:
— Судя по всему, я в больничном крыле. Передо мной — профессор Вейн. Там, у стены, профессоры Диппет, Дамблдор и Слизнорт. А вон там, — она скосила глаза вправо, — мадам Хуч.
Она помолчала и добавила уже совсем другим голосом — тихим, растерянным:
— А что случилось? Почему я связана?
Вейн не ответил на её вопрос. Вместо этого он спросил:
— Что вы помните последним?
Серафима нахмурилась, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.
— Я была в Хогсмиде. С другими ребятами. Кажется, мы заходили в «Сладкое королевство». Потом я пошла обратно в замок — мне нужно было подготовиться к... к травологии вроде. Я шла по тропинке, ну там, возле тех сосен. А потом — всё. Только здесь.
Вейн кивнул. Поднялся, взмахнул палочкой — и путы, державшие её запястья и лодыжки, осыпались. Он сунул палочку в карман и молча направился к выходу.
У двери он на секунду задержался, словно хотел что-то добавить. Не добавил. Вышел.
Слизнорт, оторвавшись от стены, тяжело подошёл к койке и опустился на стул, который только что освободил Вейн. Его лицо было бледным, но голос звучал мягко, почти по-отечески.
— Ты ни в чём не виновата, дитя моё. Слышишь? Ни в чём.
Серафима смотрела на него, всё ещё пытаясь понять, что произошло. Дамблдор, стоявший у стены, произнёс негромко:
— Вы были орудием, мисс Розье. Не более. Но теперь всё прошло. Отдыхайте.
Диппет, не сказав ни слова, развернулся и вышел следом за Вейном. Дамблдор задержался ещё на мгновение, встретился взглядом со Слизнортом — и тоже покинул палату.
Мадам Хуч, всё это время просидевшая в углу, поднялась, поправила мантию и кивнула Слизнорту. Её палочка исчезла в кармане. Она осталась у двери — не как охранник, а как человек, который проследит, чтобы с девочкой всё было в порядке. Больничное крыло погрузилось в тишину. Серафина закрыла глаза.
