Я тожеУчительская тонула в мягком, янтарном полумраке. Камин дышал ровным, убаюкивающим жаром, и пламя лениво облизывало поленья, отбрасывая на стены дрожащие тени. За высокими окнами сгустилась декабрьская ночь — морозная, глухая, — и снег мягко ложился на подоконники.
Профессора собирались медленно, каждый принося с собой груз прошедших дней. Рэйвенскрофт устроился в кресле у камина, рассеянно поглаживая усы. Мадам Хуч сидела напротив, пристроив на подлокотнике кружку сливочного пива. Бири пристроился у окна со своей неизменной фляжкой травяного сбора, и по комнате плыл тонкий аромат ромашки и мяты. Слизнорт принёс с собой свой любимый серебряный кубок и теперь потягивал из него что-то янтарное. Мадам Пинс сидела с краю, выпрямившись и сжимая в руках чашку с мятным чаем, — она всё ещё выглядела так, словно не до конца поверила, что её библиотека уцелела.
Вейн, как всегда, занял своё место у стены — прямой, молчаливый, с кружкой тёмного эля. Его лицо было непроницаемым. Но Рэйвенскрофт, знавший его много лет, заметил то, что ускользнуло бы от любого другого взгляда: в глубине глаз Вейна теплился тихий, почти неуловимый блеск — блеск радости и глубокого удовлетворения.
— Аларик, — произнёс Рэйвенскрофт, не поворачивая головы, — у тебя такой вид, будто ты выиграл в лотерею, но из принципа не хочешь в этом признаваться. Даркмур?
Вейн сделал глоток, поставил кружку и лишь после этого ответил:
— Даркмур.
Одно слово — но в нём, казалось, спрессовался весь этот бесконечный семестр.
— И что ему грозит? — спросила Хуч. — Младшему?
— Пожизненный срок в Азкабане. Непростительные заклинания, создание преступной группировки, организация терактов — список длинный.
— А старший? — Слизнорт отставил кубок. На его лице читалась тревога: всё-таки один из Даркмуров когда-то был его учеником.
Вейн помедлил.
— Со старшим сложнее. Связи, влияние. Возможно, мы ещё увидим его когда-нибудь. Но едва ли на сей раз ему удастся выйти сухим из воды. Создание преступной сети, которая занималась терактами на территории школы, — это не то, что можно замять.
— И целью всего этого было сместить директора, — продолжил он. — А также его союзников. И занять его место самому. Интересный мотив, но что потом? Зачем становиться директором? Власть ради власти? Или что-то большее?
— Это мы, вероятно, узнаем на суде, — заметил Рэйвенскрофт. — Или не узнаем. Но сейчас — время отдыха. Работу отложим на завтра.
Никто не стал спорить. В камине треснуло полено, и сноп искр взлетел в дымоход.
Первой заговорила Хуч:
— Кстати, о работе. Как там восстановление библиотеки?
— Идут переговоры с гоблинской рабочей бригадой, — ответил Рэйвенскрофт. — Они готовы восстановить и помещение библиотеки, и коридор. Дело за ценой, а в отношении гоблинов это, как вы понимаете, самое сложное. Но я думаю, к возвращению учеников с каникул библиотека уже будет готова. Ну, или почти.
Мадам Пинс подняла голову и произнесла с тем особым достоинством, которое появлялось у неё всегда, когда речь заходила о её хозяйстве:
— Меня уже предупредили. Я буду курировать восстановление как представитель школы.
Вейн едва заметно кивнул ей. Рэйвенскрофт тоже. И в этом молчаливом обмене кивками было утверждение, что лучше её на эту роь никого не найти.
Бири, сидевший у окна, прокашлялся и повернулся к Вейну:
— Аларик, позвольте вопрос. Сегодня на уроке у гриффиндорских пятикурсников в теплицу влетела сова. Подлетела к Томасу Грину, вручила ему свёрток, в котором оказались его палочка и палочка Мартина, и улетела. Я спросил: «Мистер Грин, откуда это у вас?» А он говорит: «Профессор Вейн одолжил. Для какого-то дела». — Бири чуть склонил голову. — Зачем вам, профессор, палочки учеников?
Вейн посмотрел на Бири долгим, ничего не выражающим взглядом. Потом уголки его губ дрогнули.
— Герберт, — произнёс он, — самое большое желание, которое у меня сейчас есть, — это не отвечать на этот вопрос.
Хуч фыркнула. Слизнорт расхохотался — громко, от души. Даже мадам Пинс позволила себе короткий, сухой смешок. Рэйвенскрофт улыбался открыто.
Когда смех утих, Слизнорт вдруг оживился:
— Кстати, Эдмунд! Как там ваша совместная лекция? «Строгость свободы»? Я, признаться, уже предвкушаю.
— По всей видимости, торопиться некуда, — ответил Рэйвенскрофт. — Проведём после каникул.
— Боюсь, — неожиданно произнёс Вейн, — я не сумею её провести.
Все повернулись к нему.
— Я готов откупиться, — продолжил он, и в его голосе послышался слабый отголосок иронии. — Например, ящиком ирландского виски. Или шотландского скотча.
— Почему? — спросила Хуч.
Вейн помолчал. Потом произнёс ровно, словно зачитывал строчку из приказа:
— После каникул на пост преподавателя Защиты от Тёмных искусств вернётся Галатея Вилкост. Она возвращается из своего затянувшегося отпуска. А что до лекции до каникул — мне было совершенно некогда ею заниматься. Были дела поважнее. Я не успею подготовиться.
В комнате стало тихо — задумчиво, чуть грустно.
Рэйвенскрофт выслушал его, не перебивая. Потом медленно снял очки, протёр их и снова надел.
— Что ж, — произнёс он, — в таком случае я считаю, что в том самом деле — в нашем пари — я проиграл. С разгромом. И проведу лекцию самостоятельно.
— Эдмунд, — начал было Вейн, но Рэйвенскрофт покачал головой.
— Это справедливо, Аларик. Твой ученик превзошёл мою ученицу. А ты сам сделал для этой школы больше, чем кто-либо из нас. Без тебя мы бы не справились.
Вейн ничего не ответил. Только едва заметно качнул головой — не отрицая, а принимая сказанное к сведению.
— Значит, Галатея возвращается, — произнесла Хуч. — С одной стороны, это хорошо. Она прекрасный преподаватель.
— Но с другой, — подхватил Слизнорт, и его усы печально обвисли, — мы к вам привыкли, Аларик. Вас будет не хватать.
— Я тоже буду скучать, — сухо ответил Вейн, и это прозвучало так, что никто не усомнился: он говорит правду.
Слизнорт, воспользовавшись паузой, прокашлялся и обратился к Вейну уже серьёзно, без обычной вальяжности:
— Аларик, что будет с мисс Розье? Её, по всей видимости, вызовут в Визенгамот?
— Вызовут, — подтвердил Вейн. — Она — жертва и главный свидетель по делу о применении Непростительного. Следствие ещё не окончено. На каникулах её, скорее всего, не будут трогать. А вам, Гораций, как её декану, нужно будет позже написать характеристику и подготовить ещё кое-какие бумаги. Я сообщу точнее.
Слизнорт кивнул.
— Я сделаю всё, что нужно. Она сильная девочка. Справится.
Вечер клонился к ночи. Профессора один за другим начинали подниматься. Первой ушла мадам Пинс — ей нужно было ещё раз проверить сохранность фонда. За ней — Хуч, сославшаяся на раннюю тренировку. Слизнорт поднялся, кряхтя, и, пожелав всем спокойной ночи, удалился. Бири задержался у двери, словно хотел что-то добавить, но передумал и просто кивнул.
В учительской остались двое. Вейн и Рэйвенскрофт. Огонь в камине уже не пылал, а тихо догорал. Вейн поднялся и подошёл к окну. За тёмным стеклом, в морозной декабрьской ночи, спал Хогвартс — его башни, его дворы, его тайные ходы, его студенты.
— Значит, всё-таки уходишь, — произнёс Рэйвенскрофт. Это был не вопрос.
— Да, — ответил Вейн, не оборачиваясь.
— И чем займёшься?
— Вернусь в аврорат. Там работы не меньше.
Рэйвенскрофт помолчал. Потом добавил:
— Знаешь, я рад, что ты здесь был. В этом семестре. С этими детьми.
Вейн обернулся. Их взгляды встретились.
— Я тоже, — произнёс он.
Рэйвенскрофт улыбнулся, поправил мантию и направился к двери.
— Спокойной ночи, Аларик.
— Спокойной ночи, Эдмунд.
Дверь закрылась. Вейн остался один. Он постоял ещё немного у окна, глядя на заснеженные шпили замка, потом поставил пустую кружку на каминную полку и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Учительская опустела. Только угли в камине ещё теплились малиновыми искрами. За окнами шёл снег — тихий, декабрьский, укрывающий всё, что было.
