Женщина-кошка и прочие неприятностиЭта история произошла со мной много лет назад, но я помню ее во всех подробностях. А ведь я тогда был еще совсем мальчишкой, глупым и бесшабашным.
Вместе с Джеймсом мы задирали Снейпа, тайком превращались в анимагов, гуляли в полнолуние вместе с оборотнем в лице Римуса — или Римусом в лице оборотня — и издавали Карту Мародеров. Очень полезная вещица была: помимо того, что она показывала все потайные ходы замка и людей, по нему перемещающихся, карта обладала очень интересным свойством: в правом верхнем углу было маленькое окошко, демонстрирующее спальни девочек.
Мы с Джеймсом, Римусом и Питером часами могли любоваться на то, как они переодевались. Порой, прячась под мантию-невидимку Джеймса, мы забегали в женский душ и брызгались в девчонок холодной водой, пока не приходил рассерженный Филч, который всякий раз вытаскивал нас оттуда за уши наши красные. Вот так бы я и страдал всякой фигней до самого окончания Хогвартса, но в моей жизни появилась она…
Мне было тогда шестнадцать, мы с друзьями только перешли на шестой курс. Вот тогда она и появилась, — новая преподавательница трансфигурации, женщина средних лет. Из-под густых черных ресниц выглядывали ярко-зеленые, словно кошачьи, глаза с вертикальным зрачком. Все пошло наперекосяк с первого же занятия.
— Добрый день, класс. Мое имя — Минерва Макгонагалл, — сказала она, грациозно присаживаясь на стул.
Мне показалось, что во время переклички она взгляд свой на мне остановила. Хотя, конечно, это просто разыгралась моя фантазия.
— Сегодня мы будем учиться превращать учебник в енота, — проговорила Макгонагалл без долгих предисловий. — Заклинание произносится как «Конверсиус», и произносить его нужно четко и ясно, иначе последствия будут не из приятных. Попробуйте.
В классе начали раздаваться недружные выкрики. Чего только не кричали ученики: «Конвертиус!», «Консервиус!», «Конвергенсиус!», … Но я-то точно помню, что заклинание произносится как «Говнерсиус!»
— Говнерсиус! — крикнул я, ожидая, когда же учебник превратится в енота. Но этого не произошло. Вместо новенького пособия по трансфигурации на моей парте лежала отвратительная кучка дерьма — возможно, енотьего, я в этом не особенно разбираюсь. Сидящий рядом Римус попытался прикрыть дерьмо своей мантией, но не успел.
— Ваша фамилия, — Макгонагалл стремительно приблизилась к нам и указала на меня острым пальцем. Мне показалось, что у нее на пальце кошачья подушечка.
Я захрипел что-то невразумительное, разглядывая ее огромные вертикальные зрачки. Что со мной происходит? Почему я пялюсь на тридцатипятилетнюю тетку, как муха на… на варенье?! И что за странное чувство, будто мне сейчас очень крепко прилетит? Нечто подобное я испытывал, когда на третьем курсе полез целоваться к Марлин Маккинон. Помнится, тогда я попал в больничное крыло с гнойно-фурункулезным проклятьем, а когда вышел оттуда, любовь к прекрасной деве почему-то испарилась вместе с недугом.
— У вас проблемы не только с трансфигурацией, но и со слухом? Ваша фамилия! — рявкнула на меня Макгонагалл.
— Блэк, — хрипло отозвался я.
— «Тролль» вам, Блэк, — жестко объявила она. — И вам тоже, мистер…
— Люпин, — подсказал мой сосед по парте, из чьей палочки потекла кислота, сделав внушительную дырку в столешнице.
— Глядите, а у меня получилось, — радостно объявил Джеймс, на чьей парте сидело симпатичное полосатое животное и, принюхиваясь, дергало носиком.
Я хотел было его поздравить, но в этот момент в классе раздался резкий, невыносимый запах. У Макгонагалл стало такое лицо, будто ее напичкали лимонами. Я зажал нос воротом мантии, но это не очень-то помогло. Этот чудовищный запах напоминал вонь от яиц волосатого слизня, набитых гноем из глаз василиска.
— Молодой человек, вы что — к шестому курсу так и не научились отличать енота от скунса? — Макгонагалл укоризненно посмотрела на Джеймса. — Я все расскажу этому… Вашему директору. Гэндальф, кажется?
— Дамблдор, — пискнул Петтигрю, который умудрился превратить собственные яйца в кактусы и теперь отчаянно краснел и морщился.
Вот таким был наш первый урок с Минервой Макгонагалл, и я бы не сказал, что все прошло идеально.
Когда уже прозвенел звонок, эта женщина, так похожая на породистую кошку, посмотрела на меня с большим отвращением и взмахом волшебной палочки вернула моему учебнику прежнюю форму.
* * *
Прошло около двух месяцев. Тогда я уже был безнадежно влюблен в новую учительницу трансфигурации. Каждый урок я пялился на нее, раскрыв рот, и струйка слюны стекала на мою парту. Джеймс, конечно, покатывался со смеху, но он сам-то себя видел, когда рядом оказывалась Эванс?
И очередным утром, когда мы все сидели за завтраком, я, как обычно, не мог оторвать от Минервы взгляда. Ее зеленые глаза пронизывали насквозь. Кустистые брови сходились на лбу одной жесткой чертой. Я залюбовался ее колдовской красотой и не сразу заметил, что на столах появились утренние скатерти-самобранки.
— Слава Мерлину, не овсянка! — раздался над ухом облегченный голос. — Гляди, Сириус, у нас сегодня скатерть со сладкими пирогами! О, надо же, и про сливовый джем не забыли!
Это сказал Фрэнк Лонгботтом, неуклюже смахнув вазочку с джемом мне на колени. Шлепнулась она, разумеется, точно по закону бутерброда — содержимым вниз. Я сердито протер липкое пятно на штанах мантией Фрэнка и продолжил пожирать глазами Макгонагалл. Она сидела за столом и беседовала с директором, но тут ее яркие немигающие глаза вскользь пробежались по мне. Внутри вспыхнул и бешено заплясал огонь. Лицо обдало жаром. Сердце оказалось где-то на уровне желудка, который крутился в акробатском сальто, а ноги будто бы обдало кипятком … Стоп. Так и есть!
— Фрэнк, ты идиот!!! — рассердился я, вырывая у него кружку с горячим чаем, которой он размахивал во все стороны.
— Эй, Поттер, Блэк, Лонгботтом! — послышался с хаффлпаффского стола голос их старосты — Амоса Диггори. — Пацаны, нам опять пропаренная овсянка попалась. Может, поделитесь пирогами?
С Хаффлпаффом мы дружили, поэтому, конечно, с удовольствием выручали друг друга, когда кому-то попадалась особенно неаппетитная самобранка. Я уже хотел отправить к Диггори несколько больших тарелок с вишневыми, тыквенными и абрикосовыми пирогами, не забыв и про сливовый джем, но меня опередил Фрэнк. Взмахнув волшебной палочкой, он успешно заставил кушанья лететь к хаффлпаффскому столу, вот только попали они не в руки Амоса Диггори, а со всей дури влепились в рожу сидящего рядом Максвелла Аббота. С его ошарашенной белобрысой башки стекал сладкий джем. Немного отойдя от шока, разъяренный Аббот выкрикнул какое-то заклинание, и… наступила темнота. Нас с головой накрыла овсяная скатерть. С нее лавиной посыпались миски с прелой, переваренной и очень вонючей кашей, будто кто-то в качестве ингредиента добавил туда свой грязный носок. У меня уже потемнело в глазах, а желудок всерьез собирался проблеваться от мерзкого запаха, но Филч вовремя подоспел и стянул с нас эту гадость.
— Какое досадное происшествие! — из-за преподавательского стола вскочил Альбус Дамблдор, чья мантия сегодня была ярко-розовой, на башке красовался ночной колпак, а борода заплетена в несколько мелких косичек. — Мистер Лонгботтом, мистер Аббот, помогите, пожалуйста, мистеру Филчу убрать беспорядок!
— Вы нас не накажете? — искренне удивился Фрэнк.
— Конечно, нет, — Дамблдор улыбнулся, выплевывая попавшую в рот косичку. — Напротив, я глубоко ценю желание учеников питаться полезно. Теперь вам не придется перебрасываться едой, потому что за каждым завтраком скатерть с пропаренной овсяной кашей будет закреплена за гриффиндорским столом, а в обед — за хаффлпаффским. До конца семестра.
Через час я в одиночестве плелся на трансфигурацию. Умеет же Дамблдор испортить настроение! Мы не заслужили того, чтобы каждый завтрак есть эту гадость. Но тут настроение снова подскочило до небес — ведь скоро я увижу Минерву!
На урок я слегка опоздал и прошел в класс, мечтательно глядя в потолок. Хлопнулся я по привычке за первую парту рядом с Питером — Петтигрю плохо видел, поэтому всегда старался сесть поближе к доске, а у меня, разумеется, был иной мотив. Интересно, как отреагирует Минерва на мое опоздание? Иногда она снимает с Гриффиндора очки и рычит, как хищная кошка, а иногда делает вид, будто меня попросту не существует в природе. Наверное, Минерва считает меня идиотом, но я уверен — однажды это изменится!
Но вдруг над ухом раздался ледяной с хрипотцой голос профессора зельеварения — Кастрация Слизнерога:
— Мистер Блэк, что нужно сказать, когда приходите на урок с опозданием?
Я уставился на него ошарашенно:
— А где Минерва?
Слизнерог принял вид человека, обнаружившего, что кто-то наложил кучу на учительский стол:
— Во-первых, не Минерва, а профессор Макгонагалл, во-вторых, у вас сейчас по расписанию зельеварение, в-третьих, выйдите и войдите, как это делает ваша благородная матушка.
Блин, и правда, совсем с дубу рухнул, перепутал уроки местами… Я пожал плечами и, вздохнув, поплелся в коридор, не понимая, зачем это Слизнерогу понадобилось, чтоб я приветствовал публику в точности, как моя мать. Ну да ладно, как говорится, хозяин — барин…
Открыв дверь, я вновь появился в классной комнате, как понос в чистом поле, и, набрав в грудь побольше воздуха, заорал:
— Ах вы, грязные ублюдки!!! Предатели крови! Чернь недобитая! Как вы смеете сидеть в присутствии благородной дамы?!
Слизнерог с минуту пялился на меня в глубочайшем шоке. Потом, видимо решив, что связываться с больным на голову себе дороже, махнул рукой в сторону рядов с партами:
— Сядь на свое место и больше никогда не открывай рот.
Я вежливо шаркнул пяточкой и устроился рядом с Питером. Весь класс покатывался со смеху, а сидевший сзади Джеймс весело похлопывал меня по плечу. Я определенно выглядел идиотом, но тогда я об этом не думал. Я думал только о ней. И мне не хотелось тупо сидеть на уроке и таращить глаза на малоприятного толстяка моржового, рассказывавшего какую-то чушь про зелье от педикулеза. Я очень хотел свалить.
И такой шанс вскоре представился — в класс влетел школьный полтергейст.
— Пошел вон, Дрочу! — рассердился на полтергейста профессор.
Класс разразился диким хохотом.
— Профессор, вы делаете что?! — На глазах Петтигрю от смеха выступили слезы.
— Блюю! Какаю! Пукаю! Хрюкаю! Мерлин, как же зовут этого проклятого полтергейста?! — бушевал Слизнерог.
Согнувшись от смеха, я вывалился за дверь и побежал к Минерве. У нее как раз было окно.
— Мистер Блэк? — удивилась она, разглядывая меня своими немигающими глазами. — Вам что-то нужно? Разве вы сейчас не должны быть на зельеварении?
Я окостенел. Все-таки она моя учительница. Я не могу просто взять и признаться ей в любви. Не могу, но и молчать уже нет моих сил!
— Мистер Блэк, я давно заметила, что у вас какие-то проблемы с коммуникацией. В чем дело?
— Я блюю… То есть, я любу… Э-э-э, я кобелю ебя…
— Прошу прощения? — нахмурилась Макгонагалл. — Я правильно понимаю — вы ушли с зельеварения потому, что вас тошнит? В таком случае, вам нужно было идти не в учительскую, а в больничное…
— Я люблю тебя!
Язык, этакая сволочь, сделал все за меня. Неожиданно. А Макгонагалл так и вовсе охренела:
— WTF?!
— I love you, baby!!! — выпалил я, падая на одно колено. Вернее, это я в мечтах своих красиво упал на одно колено и поцеловал руку прекрасной дамы, а на деле я споткнулся о свою ногу, пропахал носом пол, да еще и свалил мусорку, из которой посыпались гнилые яблочные огрызки, фантики от конфет и чьи-то использованные прокладки.
Из угла послышался такой звук, будто кто-то потерял челюсть.
И только тогда я заметил, что в учительской были и другие преподаватели. И все как один смотрели на меня с таким видом, будто я на горбу своем притащил из Запретного леса гигантского паука и, сгибаясь под тяжестью его страховидной туши, объявил, что эта милашка теперь будет жить с нами.
— Вот молодежь пошла… — первым подал голос профессор Биннс. — Не припомню, чтоб в наше время…
— Только не будьте с ним чрезмерно строги, Минерва, — с улыбкой произнесла спокойно попивавшая чай молодая профессор Синистра. — В конце концов, мистер Блэк еще совсем мальчик.
Тут уже опомнилась и сама Макгонагалл, и глаза ее, метавшие громы и молнии, вовсе не предполагали возможности, что она сменит гнев на милость.
— Вон отсюда! — приказала она и с неожиданной для такой хрупкой на вид женщины силой за шкирку вздернула меня на ноги. — Немедленно!
И мне бы тогда послушаться и валить, пока отпускают, не наживая себе еще больше неприятностей, чем уже имелись в наличие, но башкой своей дурной я, видимо, приложился крепко, поэтому никуда не ушел.
— Кажется, что-то из сказанного мной осталось для вас непонятным? — вкрадчиво уточнила Макгонагалл, в этот момент особенно сильно напоминая кошку, но не милую и домашнюю, а такую, от которых туристы в ужасе спасались посреди амазонских джунглей.
— Да! — храбро выпалил я, хотя мысленно давно уже наложил в штаны, и не раз.
— Что именно? — осведомилась она тем же тоном.
Я набрал в грудь побольше воздуха. Шагнул вперед…
Именно тогда я в первый и последний раз поцеловал Минерву Макгонагалл и тогда же получил исчерпывающую информацию о том, что значит попасть под горячую руку признанного мастера трансфигурации.
Как верблюды реагируют на оленей?Со стороны Годрикова Впадина кажется маленьким райским оазисом с пряничными домиками, уютными палисадниками и вежливыми улыбающимися соседями, но, честно говоря, это не совсем так.
Точнее, нихрена-то это не так! А уж жизнь в магловском квартале — это и вовсе кромешный мрак. Воздух здесь густой от бензиновых испарений, тротуары украшены живописными кучами мусора, местные алкаши каждое утро устраивают перформансы прямо под нашими окнами.
А когда в эту очаровательную идиллию внезапно врывается Сириус Блэк — грязный, вонючий и откровенно пьяный, как гоблин после праздничного застолья, — здесь и вовсе пришло время открывать филиал Дрян-аллеи.
С тех пор как Сириус в прошлом году с грохотом хлопнул дверью особняка Блэков, он у меня практически прописался. На этих каникулах его еще, правда, приглашал к себе Люпин, и Сириус две недели маялся в его доме — Римус, конечно, друг хоть куда, но слишком уж законопослушный: не курит, не бухает, не матерится, и каждый раз, когда Сириус пытается устроить гонки на своем драндулете, закатывает глаза и читает лекцию о правилах безопасности на дороге.
В общем, как только представилась возможность, Блэк с радостью свалил от этого борца за трезвость прямиком ко мне — где его ждали глубокое понимание, ящик холодного пива и полное отсутствие каких-либо правил, кроме как «постарайся не спалить хату».
Его мотоцикл, больше похожий на груду ржавого металлолома, с треском заглох прямо перед нашим домом. «Ну че, здорово, чувак, как жизнь?» — ораторски провозгласил он, пытаясь обнять меня и в процессе затягивая нас обоих в большую маслянистую лужу, которая пахла так, будто в ней неделю спал тролль.
Жить здесь — значит, каждое утро сталкиваться с разнообразными сюрпризами. То алкаш, не успевший добежать до кустов, украсит наше крыльцо содержимым своего желудка ровно в тот момент, когда мама выходит на работу в своих лучших туфлях. То компания бомжей устроит дебаты о мировой политике на нашей скамейке — той самой, что уже настолько пропиталась характерными ароматами «вольной жизни», что даже вороны облетают ее стороной. А местные барыги так искренне предлагают свой товар, что начинаешь чувствовать себя невежливым, отказываясь.
Сложностей добавляет и болячка отца. Пару лет назад у него нашли «Синдром Мерлина-Фаталиса» — редкое аутоиммунное заболевание, при котором магия разъедает организм изнутри. Целители в Святом Мунго вынесли вердикт: «Проживешь, мужик, еще лет десять, если повезет. Бытовой магией в пределах разумного можешь пользоваться, но трансгрессировать даже не думай — ошметки придется собирать очень долго».
Первое время батя героически пытался ездить на работу на электричке. Эти поездки стали для него тем еще испытанием на прочность. То его обольют пивом «доброжелательные» пассажиры, то обзовут выпендрежником за дорогой костюм, а однажды какой-то алкаш умудрился блевануть на него... сидя. Да-да, этот талантливый человек ухитрился, сидя на месте, извергнуть содержимое своего желудка на стоящего в проходе отца, причем с такой точностью, что не промахнулся ни по одному элементу костюма.
Когда батя, с головы до ног покрытый всей этой прелестью, вернулся домой, мама устроила истерику, в процессе которой продемонстрировала такой богатый словарный запас, что даже мы с Сириусом — знатные матершинники — слушали с неподдельным уважением.
С тех пор батя на электричке не ездил. Купил себе «Шевроле», что, впрочем, не сильно улучшило ситуацию. Машину уже дважды пытались угнать, ее крыша каждое утро оказывается украшена мусором, птичьим пометом и использованными презервативами, а в выхлопную трубу кто-то регулярно складывает окурки — и одному Мерлину известно, за каким хреном. Теперь батя вынужден вставать на полчаса раньше и очищать тачку от всей этой дряни — для этого он надевает длинные болотные сапоги, чтобы преодолеть огромную вонючую лужу, заполнившую всю придомовую территорию.
Мама тем временем ведет свою войну — десятилетнюю кампанию против полчищ насекомых и грызунов, оккупировавших наш дом. Крысы, насмехающиеся над ее заклинаниями; клопы, демонстрирующие удивительную устойчивость к любым зельям; тараканы размером с хомяка — все они стали частью нашей повседневности.
А недавно к этому зоопарку добавились еще и двухвостки — мало того, что один их вид омерзителен, так к тому же эти твари имеют крайне скверную привычку залазить в уши в самый неподходящий момент. А бате однажды двухвостка забралась кое-куда еще — и это было многократно хуже мочившихся на крыльцо бомжей и облепленной клопами постели… Благо целители Святого Мунго, которым явно стоило огромных усилий сдерживать ржачку, благополучно извлекли насекомое.
И вот в этот красочный, насыщенный событиями мирок врывается Сириус — ходячая катастрофа, живое воплощение закона подлости. Если где-то есть банановая кожура — он на нее наступит. Если в столовой подают тухлый пирожок — он его съест. Если на пустой дороге стоит одинокий столб — Сириус обязательно в него врежется.
Я хорошо помню, как летом перед третьим курсом мы впервые прокатились на собранном им мотоцикле и, конечно, свалились, не проехав и пары миль. Я — жопой в крапиву, а Сириус полетел башкой прямо в дерево. Хорошая новость состояла в том, что он не размозжил себе череп и даже не сломал нос, так как что-то существенно смягчило удар. Плохая — этим чем-то оказалось огромное гнездо шершней, которым вовсе не понравилось, что в их жилище столь бесцеремонно ворвались. С какой рожей Сириус приехал в Хогвартс, даже рассказывать не берусь, но тот факт, что, увидев его, некоторые первокурсники стали писаться по ночам, говорит сам за себя.
Этим летом родители, движимые благородным порывом, решили свозить нас в Египет — в качестве награды за успешную сдачу годовых экзаменов. В смысле, мы кое-как умудрились наскрести проходные баллы, да еще и не вылетели из Хогвартса за то, что, как обычно, творили всякую жесть.
Особенно постарался Сириус — это было аккурат перед самым окончанием шестого курса.
Не теряя надежды обратить на себя внимание Макгонагалл, он попытался подбросить ей любовное послание в форме громовещателя, но вместо этого оно попало к многострадальному Кастрацию Слизнерогу. Когда огромный алый конверт прямо на глазах офигевшего класса во всеуслышание зачитал толстяку высокопарную поэму о красоте его высоких скул и сочных губах, которые хочется целовать от полуночи до рассвета, я всерьез опасался, что его удар хватит, но пронесло.
А Сириуса в той ситуации спасло только то, что после позорного поцелуя в учительской Макгонагалл, кажется, окончательно решила, что он слабоумный.
И вот теперь мы летели в Египет!
«И Сириуса, конечно, берем, — сказали предки, демонстрируя четыре путевки. — Куда ж его теперь денешь?».
Решили отправиться самолетом — батя совсем не горел желанием превратиться в салат оливье, — и я уже предвкушал, как увижу знаменитые пирамиды, поглазею на мумий и прокачусь на огромном верблюде…
Но теперь, глядя на Сириуса, который в аэропорту уже успел застрять в турникете и уронить наш багаж в фонтан, я понимаю — это путешествие запомнится нам надолго. Потому что с Сириусом Блэком даже поход в булочную может превратиться в эпическое приключение, а уж поездка за границу...
Чего я не предполагал, так это того, что тоже могу оказаться главным героем истории. Такой, для которой подходит отличное слово, созвучное с белым полярным зверьком.
* * *
— Джим?
Кажется, это батя.
— Джим! — чуть громче и истеричнее — Сириус.
— Джеймс Флимонт Поттер!!! — а это, конечно, матушка, и если она называет мое полное имя, это не предвещает абсолютно ничего хорошего.
Да Мерлиновы волосатые яйца, отгребитесь вы все, я просто срать хочу… Тьфу ты, спать! В башке все путается…
Но нет — их голоса ввинчиваются в мозг, как перфоратор в стену.
— Джим, очнись, идиот! Я же вижу, что у тебя зенки шевелятся!
В каком смысле — очнись? Я что, опять с метлы навернулся? Или перепился, как свинтус? Хотя это вряд ли, бухать с Сириусом прям до отключки я давно не рискую, а то отравлюсь еще с ним за компанию.
Глаза открывать не спешу, сначала пытаюсь вспомнить, что было накануне. И нихрена не выходит. Ладно, еще раз, по порядку.
В начале августа мы с предками и Сириусом рванули в Египет. Поездка проходила реально круто, если не считать того, что Блэк, как всегда, вляпался в неприятности — нахлебавшись на пляже коктейля с паленой египетской водкой, он чуть не откинулся. Сам до отеля идти не смог, и нам с батей пришлось тащить это пьяное тело волоком. А батя у меня, знаете ли, уже не молодой, да и не слишком крепкий из-за своей болячки, поэтому его трехэтажный мат был вполне понятен... Я бы, конечно, и один справился, но тогда не увернулся бы от блевотины Сириуса, а вдвоем с батей мы кое-как одолели этот нелегкий квест. Мама шла рядом и материлась хуже отца.
Через пару дней история повторилась, только теперь тащить Сириуса пришлось не от пляжа до отеля, а несколько миль! Решили покататься на верблюдах, и Блэк, естественно, свалился со своего... Хорошо хоть, головой об асфальт не приложился — падение смягчила здоровенная куча верблюжьего навоза. А то, что от вони он тут же отрубился, казалось приемлемой платой за целый череп.
Но хуже всего было в пирамидах. Не то чтобы там было не круто — наоборот, чертовски интересно! — но угадайте, кто опять все испортил?! В самых маленьких пирамидах, куда приходилось лезть как в туннели, было темно, и Сириус, пока никто не видел, попытался осветить путь заклинанием. Однако из-за пыли закашлялся, вместо Люмоса выдал какую-то жуткую тарабарщину — и в итоге оживил выставочную мумию, которая с диким воем погналась за туристами.
Почему вся экскурсионная группа обосралась, нам пришлось объяснять гиду — он решил, что мы устроили розыгрыш и специально распугали людей. В результате мы оказались в черном списке у этой турфирмы.
Но что приключилось теперь, вспомнить не могу хоть убей. Наверное, это из-за того, что болит башка — кстати, а с какого перепугу-то? Ведь похмелья-то вроде нет…
Наконец разлепляю веки. Потолок знакомый — мы в нашем гостиничном номере. Судя по ноющей спине и общему состоянию «разбитого корыта», в этот раз до отеля тащили уже меня.
Передо мной разворачивается эпичное зрелище: батя с мамкой смотрят на меня с таким видом, будто я только что станцевал стриптиз на священном алтаре фараона. Сириус рядом — его выражение лица тоже несколько офигевшее, но сквозь него явственно проступает довольная ухмылка...
«Какого хрена?» — успеваю подумать я, пока мама первая нарушает гробовое молчание:
— Да уж, удивил ты нас, Джеймс, — ее голос звучит так, будто она только что наблюдала, как я пытаюсь засунуть голову в жерло вулкана. — Даже не знаю, как это прокомментировать…
Сириус еле сдерживает хохот, прикрывая рот ладонью. Батюшкины брови почти исчезли в волосах. А мама делает то выражение лица, которое обычно предшествует фразе «Я же предупреждала!».
Я медленно поднимаюсь на локтях, чувствуя себя лабораторной крысой, которая только что устроила погром в институте магии.
— Так... — осторожно начинаю я. — А что здесь, собственно, происходит? И какого хрена все тело болит, будто по мне прошлось стадо бизонов?
— О, так бывает, — радостно объявляет Сириус, — когда пытаешься проверить, как верблюды реагируют на оленей.
— Чего?!
Мама с батей переглядываются, и я понимаю — это было. И они это видели.
— Как мы поехали на экскурсию в магическую часть Египта, ты, полагаю, помнишь, — Сириус невозмутимо разваливается на стуле и после моего неуверенного кивка продолжает: — Там была эта… ну, типа восточного базара, только с летающими коврами, зельями из верблюжьей мочи и прочей экзотикой. И мы решили провести один любопытный эксперимент.
— Какой еще в жопу эксперимент?!
— Ты превратился в оленя…
Я медленно закрываю лицо ладонью.
— … и решил проверить, как на тебя отреагируют верблюды.
— И?..
— … и все бы ничего, но у одной верблюдицы, как выяснилось, была течка.
— Мля...
— Ага. И у тебя, как у благородного парнокопытного, сработал инстинкт, — Сириус делает драматическую паузу. — Ты начал гоняться за ней с явным намерением… гм… предложить копыто и сердце.
— То есть?
— Ну, попытался ее оприходовать, — невозмутимо поясняет Сириус.
Мама аж поперхнулась, батя закашлялся (но что-то мне подсказывает, что за кашлем он старательно маскирует смех), а я готов провалиться прямо сквозь кровать и пол.
— И… что было дальше? — спрашиваю уже слабым голосом.
— Ну-у-у… — Сириус задумчиво почесывает подбородок. — Ты когда-нибудь видел, как аравийский шестигорбый верблюд дерется задними лапами?
— Нет…
— А мы видели.
— Мерлиновы яйца...
— Да уж, это было самое приличное, что сказал в тот момент распорядитель ярмарки. Его, конечно, никто не услышал — все смотрели на вас с верблюдицей, а ты, бедолага, даже не сразу сообразил, что тебя не просто отшили, а вынесли в прямом смысле.
Я со стоном натягиваю на башку одеяло.
— Надеюсь, Эванс не будет ревновать меня к верблюдице, — бормочу я с горькой иронией.
— О, не переживай, — Сириус с ухмылкой хлопает меня по плечу. — Если что, я ей все объясню. В красках.
— Ни хрена не смешно, — огрызаюсь я.
Но Сириус, от души похохатывающий над моим охреневшим видом, явно так не считает. Батя тоже сидит и ржет, хоть и не так откровенно; мама качает головой и бормочет что-то вроде «лучше бы ты просто покурил в туалете», а я прикидываю, что, если завтра все газеты выйдут с заголовком «Британский анимаг покусился на честь верблюдицы», может, стоит сразу эмигрировать? В Антарктиду.
Где нет ни верблюдов, ни Сириуса, ни его идей.
Глава Бродяга и летающий тортЭта прескверная история случилась в начале седьмого курса, когда мы с ребятами только что вернулись в Хогвартс после летних каникул. И, в отличие от многих других ситуаций, где я вытворял откровенную дичь, затевалась она с самыми чистыми и светлыми намерениями.
Все началось с того, что я узнал потрясающую новость: у профессора Макгонагалл день рождения в конце августа, а значит, поздравить ее первого сентября будет еще не поздно.
Минерва Макгонагалл… Женщина, при одном взгляде на которую у меня сбивалось дыхание, а трансфигурация давно стала любимым предметом, хотя палочку я всегда держал как клюшку для гольфа. И ради нее я готов рискнуть чем угодно, даже если в результате могу опозориться так, что буду краснеть до самого выпускного. Впрочем, после всего, что я творил на протяжении шестого курса, краснеть придется гораздо дольше, и с этим уже ничего не поделаешь.
Чтобы конфуза все-таки избежать и хоть как-то реабилитироваться после прошлогодней катастрофы в учительской, я решил избрать максимально нейтральный и безопасный способ выразить Макгонагалл свое расположение и внимание, а именно — испечь именинный торт. Джеймс, конечно, отнесся к этой идее скептически и предложил просто подарить банку с сахарными жуками или наложить чары на ее кафедру, чтобы та пела серенады. Но я счел такие способы слишком примитивными, — нет, это должен быть личный, искренний жест; доказательство моей взрослой, глубокой симпатии.
Мать Джеймса отнеслась к моей инициативе с неожиданным пониманием.
— Первая любовь — это так трогательно! Пусть Сириус сделает все наилучшим образом — и, главное, своими руками, — сказала она мистеру Поттеру, после чего поделилась со мной старинной книгой по магической кулинарии, которая передавалась в ее семье из поколения в поколение.
Я немного полистал увесистый том, пробегаясь глазами по сложным, расписанным на две страницы рецептам, и остановился на торте «Царица болот» с кремом из жабьей икры и личинок докси. Ингредиенты были, конечно, несколько специфические, но миссис Поттер уверяла, что торт очень вкусный, — в детстве это было ее любимое лакомство.
В день перед отъездом в Хогвартс кухня Поттеров стала напоминать поле битвы времен войны троллей и великанов. Повсюду была мука для коржей, со стен и люстры стекало тесто, а личинки расползлись по всему помещению, после чего Джеймс заявил, что ужинать сегодня не будет, а его отец и вовсе поспешно ретировался с кухни, и его позеленевшее лицо яснее всяких слов говорило о том, что в самое ближайшее время он совершит прямо противоположный процесс.
Пока я воевал с кремом, размазывая его по коржам, призрак какой-то прабабушки Джеймса обиженно материализовался и ушел обратно в портрет, а миссис Поттер с любопытством наблюдала, как я, закусив губу, пытался придать своему кулинарному шедевру хоть какую-то приемлемую форму, и время от времени повторяла: «Что ж, для первого раза недурно, недурно».
И, в конце концов, я действительно справился! Крем из взбитой жабьей икры получился странного серовато-бурого цвета, но это не портило общей картины, потому что торт выглядел очень внушительно: пышный, по форме напоминающий хижину Хагрида, он едва поместился в коробку, а на его верхнем слое красовалась немного корявая, но яркая и отчетливая надпись травянисто-зеленого цвета, сделанная из сгущенного сока болотной ряски: «С Днем Рождения, процессор Макгонагалл!». Опечатку я заметил, но исправлять побоялся — а ну как еще размажется. Надеюсь, Минерва не обратит на это внимания.
В поезде я этот торт ни на секунду не выпускал из рук. Я сидел в купе, прижимая к себе коробку, как будто это была шкатулка с фамильными драгоценностями. Римус пытался втянуть меня в разговор о прочитанных за лето учебниках, Джеймс показывал любимый фокус со снитчем, Питер жевал лакричные палочки, но я в общей суматохе практически не участвовал. В голове прокручивались сценарии.
«Профессор Макгонагалл, это вам. Как скромный знак моего внимания».
«Профессор, э-э-э... я тут это... торт. Сам делал, прикиньте?»
«Минерва, — мысленно я даже осмеливался называть ее по имени, — позвольте поздравить вас».
Сердце колотилось где-то в горле, к которому подступал и страх. А что, если она снова рассердится? Что, если примет это за фамильярность и вычтет баллы? Или, хуже того, будет смеяться? Этого я точно не переживу. Представив ее строгие губы, тронутые усмешкой, я тотчас покрылся липким холодным потом.
— Бродяга, ты сегодня какой-то тихий. С тобой все нормально? — спросил Джеймс, слегка подтолкнув меня в бок.
— Что? А, нет! Все в порядке! — я подскочил так резко, что коробка с тортом едва не взлетела под потолок.
— А чего это пахнет так? — Римус с подозрением потянул носом воздух. — Как будто в купе кто-то сдох и успел полежать недельку, прежде чем мы сели на поезд.
— Так Хвост небось пернул, — широко ухмыльнулся Джеймс, покосившись на Питера, который активно хомячил за обе щеки. — Вон сколько лакрицы сожрал.
— Эй! — возмутился Петтигрю, но упаковку с палочками все-таки отложил.
На станции «Хогсмид» я, как сомнамбула, следом за ребятами двинулся по направлению к каретам. По дороге я так разволновался, что наступил на подол чьей-то мантии и едва не упал вместе со своим драгоценным тортом — подхватил буквально в последний момент, в процессе случайно съездив локтем по физиономии злосчастного обладателя мантии.
— А, Блэк, это ты, — раздался над ухом разочарованный голос. — У тебя что, ноги растут из задницы?
Это был Рабастан Лестрейндж, младший брат жениха моей долбанутой кузины. Он выдернул мантию из-под моей подошвы и, потирая скулу, одарил меня пренебрежительным взглядом.
— Пардон, Басти, не рассчитал траекторию, — буркнул я, но мысли мои были заняты другим. Я думал о том, как зайду в Большой зал. А может, не заходить? Подкараулить ее у кабинета и поздравить наедине? — Э-э-э… а вообще-то, откуда еще должны расти ноги?
Тот не удостоил меня ответом.
В карете я снова впал в транс. Лестрейндж, сидевший напротив, брезгливо косился на коробку у меня в руках и принюхивался с таким выражением лица, будто где-то неподалеку было логово троллей.
— Вы что, парни, совсем не моетесь? — он поочередно обвел взглядом меня и ребят. — Уж на первое сентября могли бы и в душ сходить для приличия, или у вас в Гриффиндоре в принципе не заморачиваются такими вещами?
В ответ на эту любезность Джеймс весьма красноречиво посоветовал ему сходить на три замечательных буквы, а Римус нахмурился и озабоченно заметил, мол, да, действительно чем-то пахнет, может, кто-то на платформе в дерьмо вступил? Питер внимательно осмотрел свои подошвы и с гордостью сообщил, что это точно не он.
Тоже мне, проблему нашли.
Я на их перепалку не обращал внимания. Я репетировал речь. «Дорогая профессор... нет. Уважаемая Минерва... О, Мерлин, что я ей скажу-то вообще?»
Карета подпрыгнула на колдобине, и я вздрогнул. Довезти бы это сокровище в целости и сохранности, а там хоть трава не расти…
К счастью, до замковых ворот добрались без приключений. В холле было полно народу. Ученики переговаривались и смеялись, обмениваясь впечатлениями о проведенных каникулах. Почти Безголовый Ник приветствовал гриффиндорцев. Пивз висел над толпой и жонглировал комками драконьего навоза, каждый раз злорадно хихикая, когда от комков отваливались маленькие кусочки, приземляясь ученикам на головы. Джеймс тут же поскакал здороваться с Эванс, Римус и Питер двинулись прямиком в Большой зал, по дороге продолжая вяло препираться с Лестрейнджем, а я крайне осторожно пробирался через толпу, прижимая к груди заветный подарок.
И тут я ее увидел. Профессор Макгонагалл стояла у Большой лестницы и разговаривала с профессором Флитвиком, но ее строгий взгляд скользил по прибывавшим ученикам, следя, чтобы они вели себя прилично и не создавали давку в проходе. На мгновение ее глаза остановились на мне, и у меня перехватило дыхание.
Я понял, что лучшего момента для поздравления быть не может. В голове образовалась странная пустота; ноги стали ватными, а руки, наоборот, одеревенели и потеряли всякую гибкость, но мне было на это плевать. Я глубоко вдохнул, словно набираясь решимости, и сделал шаг по направлению к Минерве, потом еще один, и еще, а потом под ногу попался чей-то сундук. Вот черт. Я взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие... И торт, мой прекрасный, выстраданный торт, над которым я несколько часов трудился не покладая рук, вылетел из коробки.
Дальше все происходило как в замедленной съемке. Серовато-бурая масса, щедро сдобренная личинками, описала в воздухе идеальную параболу, встретила на пути препятствие в виде жонглирующего Пивза и, подобно метеоритному дождю, обрушилась на толпу в сопровождении выпавших у полтергейста комков навоза.
Ученики завопили и бросились врассыпную, но было поздно. Головы, новенькие мантии, чемоданы и клетки с совами украсились художественными кляксами взбитой жабьей икры. Личинки докси — в кулинарной книге миссис Поттер говорилось, что для лучших вкусовых качеств они непременно должны быть живыми, — расползались по холлу, вызывая новые приступы визга и ругани.
Несколько старшекурсниц с Хаффлпаффа, в честь начала учебного года сделавшие модную нынче завивку, с выпученными глазами вытряхивали из локонов кусочки бисквита. Рядом с ними угрюмо счищала с мантий навоз компания когтевранцев. Какому-то слизеринцу торт попал прямо в рот и, судя по всему, не пришелся по вкусу, потому что вместе с полными отвращения плевками он изрыгал отборнейший мат.
Римус, Питер и Рабастан Лестрейндж застыли в дверях Большого зала с открытыми ртами.
Кому представление определенно пришлось по душе, так это Пивзу: он завис над толпой и, хлопая в ладоши, заливисто хохотал.
— Вон отсюда, Пивз, — донесся от лестницы строгий голос, от которого у меня зашевелились волосы на загривке, и в данном случае виной тому был отнюдь не избыток романтических чувств.
Полтергейст счел благоразумным ретироваться.
С ощущением, что на этот раз мне действительно прилетит по-серьезному, я медленно повернул голову в ту сторону, где стояла Макгонагалл. И невольно попятился. Хорошая новость состояла в том, что торта ей досталось больше, чем остальным: остроконечная шляпа свалилась на пол; мантию, очки и строгий пучок волос щедро украшали свисающие ошметки крема, на плечах лежали бисквиты, в одном из которых копошился клубок личинок. Плохая — она явно была этому не рада.
Тишина в холле стала вдруг абсолютной. Слышно было только, как жабья икра со стены медленно капала на чью-то башку.
Я стоял посреди этого побоища, сжимая в руках измятую пустую коробку. Лицо и уши предательски заливались краской. Я открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но выдавил лишь жалкое:
— П-простите, профессор... это… в общем, ну… с днем рождения! — Как, должно быть, по-дурацки прозвучал в тот момент мой голос!
Макгонагалл медленно сняла обляпанные очки. Тщательно протерла о мантию и надела обратно. Ее взгляд внимательно оглядел царящий в холле бардак и остановился на мне как главном виновнике торжества. Мне тотчас захотелось спрятаться под мантию-невидимку Джеймса и не вылезать из-под нее… ну, никогда, наверное.
— Мистер Блэк, — произнесла она таким тоном, от которого мое сердце провалилось в самые пятки, а желудок, наоборот, устремился к горлу, — вы не находите, что это несколько... нестандартный способ поздравления?
— Я просто… хотел… подарить вам… — промямлил я, чувствуя себя полным идиотом.
— Бомбу из гнили? — Ее бровь с ледяной яростью поползла на лоб. — Или что это у вас было такое?
Тут до меня наконец дошло, почему Римус и Рабастан поочередно жаловались на отвратительный запах — в холле воняло так, будто здесь обустроили выгребную яму. Ученики, вытираясь от крема, кривились и зажимали носы. Слизеринец-сквернослов по-прежнему брезгливо плевался.
— Полагаю, Минерва, мистер Блэк хотел испечь для вас праздничный торт, — неожиданно пришел мне на помощь профессор Флитвик. — Но в процессе, очевидно, что-то пошло не так.
Я посмотрел на него со смесью благодарности и стыда: его пышная борода слиплась от крема, в глубине ее обосновались личинки, а прямо на лысую макушку приземлился ком драконьего навоза размером с квоффл, сбив крошечного профессора наземь, и, поднимаясь на ноги, Флитвик перепачкался так, словно целый месяц спал в лошадином стойле. Но, в отличие от Макгонагалл, случившееся он, похоже, нашел забавным — на губах его мелькнула едва уловимая озорная улыбка.
— Да, — выдавил я наконец, с опаской поглядев на Макгонагалл. — Это был торт. Ну, то есть… предполагался.
Она только вздохнула и еще раз оглядела заляпанный холл, потихоньку разбредающихся учеников, свою собственную мантию, и, наконец, меня. Мне показалось, что в ее глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее... усталость? Разочарование? Ее взгляд скользил по мне так, словно я был одной из тех злосчастных личинок, выпадавших из бороды профессора Флитвика. И это было хуже любого гнева.
— Пятьдесят баллов с Гриффиндора, — мрачно объявила Макгонагалл.
В этот момент в дверях Большого зала появился Джеймс в компании Эванс, которая, услышав вердикт декана, приняла вид человека, готового к немедленному убийству: она явно и предположить не могла, что ее парень не был причастен к произошедшему, а, учитывая его богатый послужной список, ни за что бы не поверила в его невиновность.
Я поспешил вступиться:
— Эванс, послушай, Джим здесь ни при чем, это правда… Я просто хотел поздравить Минерву… — Я поперхнулся, наткнувшись на убийственный ледяной взгляд вышеупомянутой дамы. — Ну, то есть, профессора Макгонагалл с днем рождения… Взял у миссис Поттер кулинарную книгу и сделал торт, привез вот с собой, а он вылетел из коробки, ну и… Еще, видимо, икра для крема успела испортиться, поэтому есть его все равно было нельзя, так что… Глупо получилось, правда?
Последний вопрос был обращен уже не к Эванс. Макгонагалл хмуро посмотрела на меня исподлобья и сделала долгий, глубокий вдох — по-видимому, набиралась терпения.
— Да, ужасно глупо, — сказала она, и я понуро опустил взгляд на свои ботинки. Что ж, по-другому и быть не могло. — Но… — Макгонагалл произнесла это таким тоном, что я оторвал глаза от пола и посмотрел на нее с изумлением. Мне показалось, или на мгновение на ее губах мелькнула… не улыбка, конечно, но, может быть, ее тень? — Это было по-своему трогательно. Вашу бы неуемную энергию да в мирное русло…
У меня снова перехватило дыхание.
— Это значит, что вам понравилось? — выпалил я с надеждой.
— Это значит, мистер Блэк, — с расстановкой произнесла Макгонагалл, и ее голос снова сделался строгим, — что вы сейчас возьмете швабру и уберете все, что сегодня… украсили, и только потом присоединитесь к праздничному пиру. Вы поняли?
Я кивнул.
— А ближайшие две недели, — продолжила она, — будете помогать мистеру Филчу в уборке замка. Лишние руки ему всегда пригодятся, а вы, надеюсь, научитесь ценить чистоту, когда будете мыть полы в коридорах — без всякой магии, разумеется, — Макгонагалл быстро переглянулась с Флитвиком, и они синхронно двинулись в направлении Большого зала, но в дверях она обернулась: — И, мистер Блэк… Кулинарные эксперименты лучше оставить дома. Это не ваша сильная сторона.
Я снова кивнул, и они удалились. Джеймс подошел и хлопнул меня по плечу, восхищенно присвистнув, а Эванс бросила на него неодобрительный взгляд, но, честь ей и хвала, от комментариев воздержалась.
— Ты, Бродяга, чертов гений, — усмехнулся он, вынув у меня из волос незамеченный кусок торта. — Устроить такое представление и отхватить пятьдесят штрафных баллов в первый же день учебного года — это абсолютный рекорд, пожалуй. Такое надо отметить.
Я вздохнул. На мой взгляд, все было не так радужно, как представлял себе Джеймс. Но, Великий Мерлин, Макгонагалл почти оценила мой знак внимания. И почти не хотела меня убить. Ну, то есть хотела, конечно, но не больше, чем обычно — и это по-прежнему ничего не значило и не делало меня менее безнадежным, но…
Настроение почему-то все равно стало чуть лучше.
