1. Гермиона ГрейнджерБелокурый мальчик трёх лет бежит по лесной тропе неуклюже перебирая ножками. Яркое солнце играет россыпью веснушек на лице, а ветер нежно треплет кудрявые волосы. Он хохочет, оглядывается, машет ручкой, а я машу в ответ и, подыгрывая, нарочно бегу медленнее, словно не могу поймать. В какой-то момент начинаю бежать быстрее, но с каждой секундой он всё больше отдаляется, теряясь среди деревьев. Ощущения настолько реальны, что кожей отчетливо чувствую страх. Мальчик растворяется в глуши леса, и мой отчаянный крик прорывается сквозь шум ветра:
— Лео!
Я вздрагиваю от собственного крика, который эхом звенит в ушах, открываю глаза и, приподнимаясь на локтях, оглядываюсь по сторонам, постепенно осознавая реальность. От леса не осталось и следа, только солнечный луч играет на белой стене, пробираясь через щель в плотных шторах на окне. По ощущениям я спала часа четыре, не больше, тяжелая голова предательски гудит. Обреченно вздохнув, откидываюсь обратно на подушки и закрываю глаза. Ровным счётом ничего не изменилось со вчерашнего вечера. Я, Алиса Карно, по-прежнему нахожусь в палате клиники Шато де Гарш.
Третий месяц один и тот же сон преследует меня каждую ночь с тех пор как… Слова застревают, цепляясь где-то на подсознании, и я, судорожно вздохнув, не в силах продолжать. Первое время было физически больно об этом думать. Казалось, что горя внутри столько, что ему не хватит места, и оно вот-вот разорвёт меня на тысячу мелких частей.
Признаться честно, иногда я мечтала, чтобы это уже наконец-то произошло, только бы перестать чувствовать вообще что-либо.
Мне представилась возможность на собственном опыте убедиться, что привычка формируется не за 21 день, а точно быстрее. Я только и могла, что лежать, свернувшись калачиком на кровати, рыдая и скуля, а потом, когда сил практически не осталось, плакала беззвучно. Артур всё свободное время сидел рядом, пытался что-то говорить, утешать, но я не улавливала смысл его слов. Тина, моя лучшая подруга, приходила через день, приносила фрукты, чаще молча обнимала, а я только отворачивалась к стенке, натягивая одеяло на голову. Реальность ощущалась страшным сном, казалось, вот-вот проснешься, и всё будет как прежде. Но с каждым днём меня глубже погружало в пучину отчаяния, выбраться из которой недоставало сил.
Память — ужасная штука. Управлять ей сродни попыткам барахтаться к берегу на надувном матрасе в водах Атлантического океана. Оставалось только сдаться в руки стихии и медленно колыхаться на волнах воспоминаний.
Из водоворота мыслей в реальность настойчиво возвращает стук в дверь и знакомый голос доктора:
— Доброе утро, мадам Карно, как ваше самочувствие сегодня?
Я приподнимаюсь на локтях и сажусь, подобрав под себя ноги.
— Спасибо, намного лучше.
— Как спите? Кошмары не мучили? — он садится на стул возле кровати и пристально смотрит на меня, пытаясь уловить настроение.
Стоило ли называть кошмаром ставший привычным сон, я не так и не решила. Если поначалу было плохо до тошноты, то спустя три месяца хватило сил принять как данность, что эта картинка мой верный ночной спутник.
— Всё хорошо, что-то снилось, но я не особо запомнила, — откровенно вру, понимая, что правду говорить бессмысленно.
— Отлично, мадам, приятно слышать. — На лице доктора мелькает тень удовлетворения. — Тогда я подготовлю документы на выписку, и уже завтра вы сможете вернуться домой. Но ближайший месяц, возможно больше, тут все зависит от состояния, вам придется дважды в неделю посещать психотерапевта и принимать лекарства, чтобы окончательно прийти в норму. Договорились?
Я молча киваю. Что ж, если доктор счёл это важным для восстановления, придется соглашаться. Хуже уже точно не будет.
— Отдыхайте, вечером зайду к вам.
Дверь закрывается, я снова ложусь на кровать и уплываю далеко по волнам памяти, оставляя события последних трёх месяцев сиротливо пылиться на полках воспоминаний.
Мы с Артуром были знакомы ещё со школы. Когда он перевелся к нам, ни о чем другом я больше думать не могла. Помню, как в одиннадцатом классе на каком-то празднике он пригласил меня на танец, а я, робея и краснея, отказалась. Потом, конечно, страшно винила себя, ведь тайно сохла по нему уже второй год. Но он был не из тех, кто привык сдаваться, поэтому после выпускного мы стали парой, а после университета поженились. О, это была всепоглощающая любовь. Такого чувства я не испытывала никогда. Мы как будто понимали друг друга с полуслова, крайне редко ссорились и могли говорить на любые темы часами. Будучи студентами переживали разные периоды, но всегда вместе, поддерживая и принимая. Когда мы поженились, то как-будто только сильнее сблизились. Работа начала приносить стабильный доход, и мы объездили всю Европу, не раз летали в Японию и Китай.
В одном мы отличались — я очень хотела ребенка, а Артур не торопился. Он говорил, что мы еще так молоды, не успели насладиться жизнью и друг другом, а дети — это большая ответственность и еще успеется. К тому же Артур только что получил повышение, да и я утроилась на новую работу. В общем, спешить определенно было незачем. Рациональная половина меня соглашалась, а вторая — прятала желание в самые отдалённые уголки сердца, оставляя шанс на счастливую случайность.
Вот уже месяц я работала в журнале «Envie»французский журнал о моде графическим редактором. Не сказать, чтобы я получала большое удовольствие от этого занятия, но утешала себя мыслями, что просто не успела свыкнуться с новой должностью. Рисование и живопись, да и творчество в целом, было моей страстью. Стены квартиры были увешаны моими работами, а на полках стояли вазы и всякие безделушки — результаты бесконечных хобби. Сначала я была иллюстратором в небольшом журнале, но хоть и понимала, что способна на большее, внезапный карьерный рост стал неожиданностью. И всё благодаря Тине. Она работала в «Envie» уже третий год и за это время успела зарекомендовать себя наилучшим образом. Поэтому, когда освободилось место, она, недолго думая, показала мои работы, и вот я сижу с ней в одном кабинете и постепенно свыкаюсь с новой ролью.
При мыслях о Тине невольно расплываюсь в улыбке. Наше знакомство достойно целой книги. Это было на второй неделе обучения в университете. Пунктуальность не мой конёк и я, привычно опаздывая, влетела в аудиторию за две минуты до начала лекции. Не успела занять место, как справа возникла голова парня, а его левая рука быстро опустилась на плечо. Я инстинктивно попыталась отстраниться, но он явно проявлял настойчивость.
— Мы с вами не знакомы, мадам?
Судорожно перебирая в голове возможные варианты ответов, я смогла только выдавить:
— Нет, простите, вы обознались.
— Так может исправим это досадное упущение? — он бесцеремонно сел рядом, сокращая дистанцию.
— У меня есть парень, прошу меня оставить.
— Не спешите, мадам, вы не знаете, что теряете, — его рука скользнула по моей к запястью и прижала к себе.
Нет, это переходило все границы. Я попыталась оттолкнуть его, но в тот же момент Дерек, как я позже узнала, с истошным криком вскочил со стула.
— Идиотка! Тупая овца! Да ты понимаешь, что натворила?! — он захлебывался собственным гневом.
Тина, моя спасительница, без тени сомнения и страха на лице с довольной ухмылкой смотрела, как с волос по плечам текут струи воды, оставляя лужи.
— Я лишь помогла тебе остыть, парень. Вместо того, чтобы поблагодарить, ты меня обзываешь. Фу, какой неблагодарный.
— Да пошла ты! — с этими словами под всеобщий хохот Дерек выскочил из аудитории, едва не сбив с ног удивленного профессора.
— Ты как, не сильно испугалась? Ну и козёл же он! Прости, не промокла?
Я только и могла, что отрицательно помотать головой.
— Ну и славно. Я Селестина. Лучше просто Тина, — она улыбалась, как будто не она же минуту назад окатила парня водой из бутылки.
В этом была вся Тина, и мне еще не раз представилось возможным убедиться в непоколебимости и храбрости подруги, особенно в вопросах настойчивых ухажёров. С того самого дня мы стали лучшими подругами, почти сёстрами, пообещали быть друг у друга свидетельницами на свадьбе и крестными будущих детей. Тина стала мне по настоящему родным человеком, несмотря на разницу характеров и взглядов.
2. Драко МалфойБелокурый мальчик трёх лет бежит по лесной тропе неуклюже перебирая ножками. Яркое солнце играет россыпью веснушек на лице, а ветер нежно треплет кудрявые волосы. Он хохочет, оглядывается, машет ручкой, и я отвечаю тем же.
Девушка с волосами цвета горького шоколада бежит следом, нарочно подыгрывая, словно не может поймать. В какой-то момент они с каждой секундой всё больше отдаляются, теряясь среди деревьев. Ощущения настолько реальны, что кожей отчетливо чувствую страх. Фигуры растворяются в глуши леса, и сквозь завесу сна слышу собственный голос:
— Нееет!
Резко открываю глаза, жадно хватаю ртом воздух и прислушиваюсь к звукам вокруг. Где-то вдалеке затихает шум автомобиля, комнату постепенно заполняет звенящая тишина, и я слышу стук сердца, которое колотится так, будто вот-вот выскочит из груди. Требуется не менее минуты, чтобы выровнять дыхание, пока реальность окончательно вытесняет остатки ночного морока.
Вот уже третий месяц один и тот же сон преследует меня каждую ночь — с тех пор, как я не смог защитить её. «Я.НЕ.СМОГ.ЗАЩИТИТЬ.ЕЁ.» пульсирует в висках навязчивый ритм. Было достаточно времени свыкнуться с мыслью, что эта картинка — мой верный ночной спутник, за которой неизбежно следует чувство вины: противное, липкое, оно заполняет самые дальние уголки сердца и остаётся там навечно, не давая шанса забвению.
На часах пять утра, но пытаться уснуть — бессмысленная затея. Поэтому лежу навзничь с открытыми глазами, и картинки трехмесячной давности словно из проектора одна за одной проявляются на потолке, так, если бы всё происходило вчера.
Хотя, откровенно говоря, ту ночь я помню урывками. Удивительная штука память: она с холодной расчетливостью раз за разом подсовывает новые версии, так что со временем уже не представляется возможным отличить правду от отчаянной попытки психики спастись. Видимо под влиянием сильных эмоций до мельчайших подробностей запомнилось, как я выпустил не меньше пяти Авад в тётю, хотя она даже не пыталась сопротивляться и с вызовом смотрела в глаза прекрасно понимая, что самый сильный удар уже успела нанести. Я не испытывал ни капли сожаления, когда она темной бесформенной кучей рухнула на пол — даже страшно, каким жестоким может быть человек. Давно забытое едкое чувство, которое я так отчаянно уничтожал в себе всё это время.
Страшный вопрос «А что если бы она не исчезла, а умерла?» чуть позже поселился в голове, и я ужасался собственному цинизму. Когда знаешь, что человека больше нет, не съедаешь себя мыслями, где он, не в опасности ли. В общем, одно могу сказать точно — неведение хуже смерти.
Я не видел и не слышал ничего, настолько был ошарашен и растерян. Гарри попытался удержать меня за плечо, но я отмахнулся и в полном изнеможении рухнул на колени, уронив палочку на пол. И тут же резко вскочил в попытке броситься в пустоту, лишь бы не дать Гермионе раствориться в ночной мгле, но не успел сдвинуться с места, потому что ощутил чью-то крепкую руку на своём запястье, и нас с характерным хлопком затянуло в воронку аппарации.
В глазах Джинни, которая вскочила от неожиданности, читался испуг. Увидев моё невменяемое состояние она поняла, что произошло что-то страшное, закрыла рот рукой и медленно сползла по стене. Предоставив Рону самому разбираться (именно он вытащил меня), я через секунду очутился на пустынном пляже Средиземного моря недалеко от Ретимно, где мы с Гермионой провели медовый месяц, чтобы теплыми воспоминаниями попытаться закрыть стремительно расползающуюся пустоту внутри.
После битвы за Хогвартс три года продолжалась война с уцелевшими Пожирателями и последователями Темного Лорда, которые никак не хотели принимать реальность. Тогда, окончательно разочаровавшись в своих прежних идеалах, я перешёл на сторону Министерства, но очень долго доказывал, что не шпион, что не опасен, что делаю это исключительно из благих побуждений.
Я проходил всевозможные, далеко не самые приятные, проверки, и окончательно стал полноценным Мракоборцем только через год. Даже после этого я чувствовал себя белой вороной, ощущал враждебность окружающих, но каждый день упорно продолжал натягивать маску безразличия и с невозмутимым видом шёл выполнять свою работу.
Меня определили в команду к Гарри, Рону и Гермионе, которая по необъяснимым причинам чуть-ли не единственная поверила в искренность моих намерений. Если парни, да и, по правде говоря, все остальные видели в моем лице угрозу, чаще просто игнорировали, то она вела себя дружелюбно и даже отстаивала меня перед друзьями, невольным свидетелем чего я однажды оказался. Помню как она резко оборвала фразу, заметив меня в дверном проёме, а щеки вспыхнули румянцем, что отозвалось в сердце ранее неизвестным чувством.
Она единственная разглядела во мне человека, ставшего заложником влияния семьи и собственных иллюзий. Оправдываться, конечно, глупо, ведь в восемнадцать лет пора бы отдавать отчёт своим действиям, но в тот момент мне отчаянно хотелось поддержки и понимания.
Родители поспешно сбегали в Америку, им дали сутки, чтобы навсегда покинуть Англию, в противном случае их ждал Азкабан, я же отказался ехать, чем очень расстроил маму и привёл отца в бешенство. «Ты — позор семьи! Предатель крови!», — кричал отец, а мама только обняла и шепнула на ухо: «Я тебе доверяю, будь смелым мальчиком». Так я был вынужден остаться один на один со своим прошлым на пороге крайне туманного будущего.
Одним сентябрьским днём во время обеденного перерыва Гермиона проследовала мимо удивленных Гарри и Рона прямо ко мне за стол.
— У тебя свободно, можно? («Конечно, я же как прокажённый»), — не дожидаясь ответа она села, сделала глоток кофе и протянула приглашение, — приходи на вечеринку в честь моего дня рождения. Буду рада тебя видеть, отказ не принимается, я люблю книги и гортензии, — она исчезла так же внезапно, как появилась, оставив после себя едва уловимый сладкий запах.
Весь вечер я мерил шагами комнату и размышлял, как лучше поступить. Нет, я вовсе не трус, но когда самая умная, самая красивая девушка Министерства (интересно, с каких пор я так считаю?) приглашает тебя домой, хоть и в компанию друзей, которые, к слову, меня за человека не считают, храбрость в союзниках не помешает.
Подключив здравый смысл, всё же решил, что буду последним болваном, если упущу такой шанс, поэтому в пятницу ровно в семь часов вечера (ненавижу опаздывать) уже стоял на пороге её квартиры с букетом белых гортензий и аккуратным свертком, мысленно проклиная себя за безумие.
— Ты пришел? Чудесно! Проходи, будешь первым, остальные бессовестно опаздывают, — щебетала Гермиона, пропуская меня вперед и закрывая дверь. «Назад дороги нет.» — Какие прекрасные, — это о цветах, — там на столе ваза, поставь, пожалуйста, и проходи на кухню. Я ещё та хозяйка, так что, хвала магии, — в изумрудных глазах сверкнула хитрая искорка, — остаётся только красиво разложить. В квартире уютно пахло свежей выпечкой и чем-то сладким. «Вишня, как тогда» — мысленно отметил я и проследовал вперед за Гермионой.
Она переложила вымытые фрукты на тарелку, протянула мне, — «Отнеси, пожалуйста», — и наши пальцы на секунду соприкоснулись. Короткий миг, но от самой макушки куда-то к центру живота успели пронестись табуны мурашек. В тот момент, когда я поставил тарелку на стол, из коридора донеслись несколько весёлых голосов. Очень вовремя, потому как остаться сейчас с ней наедине было выше моих сил.
Вечер прошёл на удивление удачно. Возможно так повлияло природное обаяние Гермионы, возможно алкоголь, а может и все сразу, но никто, за исключением Рона, не проявлял ни капли враждебности. Он то и дело сверлил меня полным ярости взглядом, но я, твердо решив не поддаваться на провокацию, то и дело поглядывал в сторону Гермионы, которая была обворожительна в изумрудном платье, выгодно подчеркивавшим её глаза и фигуру, а когда окончательно убедился, что беспокоюсь напрасно, присоединился ко всеобщему веселью. Давно я не чувствовал себя по-настоящему живым, смеясь и танцуя.
Время перевалило за полночь, было так хорошо, что домой не хотелось, я сидел в кресле, а Марти — рыжий невообразимо пушистый кот — расположился на моих коленях и урчал от удовольствия. Тихо играла музыка, а из кухни, где Джинни, Луна и Гермиона колдовали над посудой, то и дело доносился заливистый смех. Гарри вышел покурить, так что я, погруженный в собственные мысли, даже не заметил, как он вернулся и сел напротив.
— Знаешь, Малфой, ты мне никогда не нравился, — он устало откинулся на спинку кресла.
— Это заметно, — хмыкнул я, — и уж точно не тебе одному, но остальные предпочитают ненавидеть молча.
— Чего нельзя сказать о Гермионе, — продолжил Гарри, а я ощутил, как румянец предательски окрашивает щеки. «Надеюсь он не заметит». — Не знаю как, но ей удалось убедить меня посмотреть на тебя заново, предварительно оставив прошлое в прошлом. Да и сам я, честно признаться, заметил, насколько сильно ты изменился. С Роном, конечно, сложнее, знаешь, они пытались строить отношения, но не срослось. Может ревнует.
— Рад слышать. Не об Уизли, естественно, — уголок рта изогнулся в усмешке, — Мне бы тоже хотелось начать всё сначала. Я действительно очень виноват перед всеми вами, не зря говорят, что на ошибках учатся, так что поверь, я отлично усвоил этот урок.
— Да и мы тоже хороши, по правде говоря. Нам всем нужно время, но обещаю стараться. Что касается Гермионы, — он потёр виски, — она очень упряма, если что удумает, обязательно добьется. Но в то же время рассудительна, поэтому я целиком и полностью ей доверяю. Я вижу, как она борется, как верит в тебя может даже больше чем ты сам. Так что Драко, не будь дураком, поговори с ней, сделай ответный шаг.
Он дружески похлопал по плечу и ушёл на кухню за Джинни, оставив меня переваривать услышанное.
Гермиона проводила друзей, вернулась в комнату и села напротив. Она выглядела уставшей, но от этого была не менее красивой. Я тоже собирался уходить, но слова Гарри всё еще бешено крутились в голове, не давая сдвинуться с места.
— Спасибо за вечер, мне давно не было так хорошо, — я тщательно подбирал слова, боясь сказать лишнее.
— Спасибо, что пришёл. И за подарок — Фицджеральдамериканский писатель один из моих любимых авторов. Неужели ты заглянул в магловский магазин?
— Ну, как видишь, я иногда совершаю глупости, — секундная улыбка, и Гермиона рассмеялась в ответ. — Можно вопрос, — набравшись смелости неожиданно выпалил я, — почему ты мне веришь, когда другие презирают?
Она какое-то время молча смотрела в окно, время предательски застыло в ожидании, и я успел сто раз пожалеть, что вообще открыл рот.
— Сложно вот так сходу ответить, я ведь никогда специально об этом не думала. Вероятно потому, что вижу в тебе свет, который не видят другие. Ты добрый, даже если сам не замечаешь, просто запутался, и Марти это тоже почувствовал, а животные не люди, врать не умеют. Ну и симпатичный, что уж скрывать.
— Поможешь мне стать ещё лучше? — я был в шоке от собственной откровенности, но отступать было поздно. — Одному непросто, а ты единственная, кому это под силу.
— Да, — улыбнулась она, и в этом коротком слове было всё, чего я так отчаянно желал.
Что-то мокрое коснулось пальцев, отчего я вздрогнул, моментально ощутив холод — несмотря на то, что в Греции в это время достаточно тепло, ночью вода успевает остывать. Я не понимал, как долго просидел, но пора было возвращаться, потому что парни точно устроили поиски, опасаясь как бы я чего не натворил, да и ботинки насквозь пропитались водой. Густые тучи, затянувшие небо, сулили дождь и я, собрав остатки сил, вернулся домой.
3. Гермиона ГрейнджерНо дети не спрашивают, готовы вы или нет, они появляются внезапно, безоговорочно заявляя права на свое существование.
Работа отнимала много сил и свободного времени, так что я не сразу заметила изменения. Разве что, будучи достаточно уравновешенным человеком, вдруг плакала из-за пустяков и ни с того ни с сего начала засыпать при любой удобной возможности. Найти этому логического объяснения не получалось.
Отсутствие же месячных списывала на стресс от недавнего путешествия — мы вернулись из отпуска в Австралии — такое уже случалось несколько раз после длительных перелётов и смены климата.
Тина внимательно наблюдала за моими странностями и не долго думая отправила за тестом в аптеку. Я рассмеялась, сопротивлялась всеми способами и даже поспорила с ней на бутылку шампанского, что это банальная накопившаяся усталость, а беременность — последнее, чего стоило ожидать.
Всё веселье моментально улетучилось, когда через полчаса я растерянно вертела в руках тест, на котором отчетливо виднелись две яркие полоски. Для надёжности было сделано ещё три, но результат оказался неизменным. Сомнений не осталось, у нас будет ребёнок. Тина радостно всплескивала руками, предлагала варианты имён для мальчика и девочки, предварительно уточнив, какое именно шампанское любит.
Объектом переживаний было то, как на новость отреагирует Артур. Помня его позицию, я часами обдумывала всевозможные варианты. Об аборте не могло быть речи, и я боялась даже подумать, как повернётся жизнь, если мы не сможем договориться. Тина же смотрела оптимистичнее на сложившуюся ситуацию и не упускала возможности подколоть: «Не бойся, воспитаем!». Я только закатывала глаза в ответ.
Я узнала за две недели до Рождества, поэтому решила, что праздник — идеальный день для сюрприза. Самым сложным было не проболтаться раньше времени и вести себя так, будто ничего не произошло. Я успела сходить к доктору, которая подтвердила беременность и выдала распечатку с комочком размером чуть меньше сливы. Основательно подготовилась — заказала небольшой торт с надписью «До встречи в июле», подписала открытку, вложила тест и УЗИ в красивую коробочку с бантом.
На празднике Рождества мы были в гостях у родителей Артура. Я любила наши посиделки в их доме, который стал островком надежды в неспокойном житейском море. Мои мама и папа жили далеко — в Австралии — решили переехать туда для спокойной старости, виделись мы очень редко, так что родители Артура старались восполнять недостающее тепло, помогали чувствовать опору.
Вернулись домой мы не слишком поздно, чтобы успеть обменяться подарками, да и я порядком устала, мгновенно уснув по пути. Не знаю, догадывался ли Артур, в чем причина, но в его глазах ясно читалось беспокойство за мое самочувствие.
Муж подарил мне серебряную подвеску с изумрудом — под цвет моих глаз. В ответ, с трудом сдерживая слезы, я протянула коробочку. Он понял не сразу, долго смотрел на меня задумчивым взглядом, пока я пыталась прочитать на его лице хоть намек на какую-то эмоцию, но потом нежно обнял и прошептал: «Спасибо, это лучший из всех возможных подарков». Я облегченно выдохнула, чувствуя, как груз переживаний сползает с плеч.
Артур стал ещё внимательнее, а я твердила, что не хрустальная ваза, а беременность — не болезнь. Ко всему прочему заставлял есть больше и чаще — за двоих — и каждый вечер лежал возле живота, читая сказки. Я смеялась, крутила пальцем у виска, «Он же еще ничего не понимает», а сама перед сном тихонько пела колыбельные. Именно он, потому что с того самого дня, как узнала, была уверена, что это мальчик, хотя и просила доктора не сообщать пол: «Придём с мужем, он очень хочет узнать первым».
Все было идеально, даже слишком. Знакомо ли вам это ощущение — когда все идет хорошо, начинаешь искать подвох? Опыт прожитых лет дал понять, что жизнь — вовсе не фильм со счастливым концом, не идеально выверенный сюжет. И, признаться честно, я ждала момент, когда всё сломается. Так просто не бывает.
Осторожный стук в дверь снова возвращает меня из омута воспоминаний в реальность. Очень кстати, иначе я окончательно погрязну в пучине собственных мыслей, а от этого уж точно не будет никакой пользы.
— Да?
— Мадам, к вам посетитель. Входите, мистер Карно, у вас есть полчаса.
Сначала в дверях появляется букет тюльпанов, а следом улыбающееся лицо Артура.
— Я скучал.
Не в силах сдержать радость, прямо босиком бегу к нему, утыкаюсь носом в куртку и вдыхаю такой неизменно родной запах сандала.
— Я сильнее.
Артур садится в кресло около окна, а я забираюсь к нему на колени, совсем как в детстве к папе, крепко прижимаясь к теплой груди, словно боюсь, что он может исчезнуть.
— Что у тебя нового? Рисовала? — он аккуратно приподнимает мою голову за подбородок, испытующе заглядывая в глаза.
— Ты же знаешь, дни тут похожи друг на друга, — виновато отвожу взгляд. — Совсем не было вдохновения. Но я много гуляю и хорошо сплю, свежий воздух идет на пользу.
Тревога во взгляда смягчается, разглаживается морщинка на лбу, и он с облегчением выдыхает.
— Согласен, выглядишь хорошо.
— Спасибо, мне действительно намного лучше.
— Я только что поговорил с доктором, тебя завтра выпишут.
— Да, но придется ходить к психотерапевту, — без энтузиазма подмечаю я.
— Так сказал доктор, его следует послушать, он точно знает, что для тебя сейчас лучше.
— Да, конечно, — говорю почти шепотом и чувствую, как накатывает волна раздражения. Отмечаю, что со мной такое впервые. Интересно, почему?
Мне не очень хочется разговаривать. Видимо Артур это чувствует, потому что молча гладит по голове, которая мирно покоится у него на плече.
— Лисичка, мне нужно уехать, — в голосе явно чувствуется сожаление.
Обычно так он называет меня после ссоры или когда чувствует себя виноватым. Невольно вздрагиваю, поднимаю голову и испытующе смотрю в глаза. «Голубые, совсем как море».
— Зачем? Мы и так нормально не виделись, пока я нахожусь в больнице, — еле сдерживаю слёзы.
— Я знаю, милая. Но эта командировка очень важна. В Нью-Йорке планируется открытие отеля нашей сети, и я, как ведущий специалист отдела, должен всё подготовить. Ты же понимаешь — назначение на более высокую должность сопряжено с необходимостью уделять работе больше сил и времени, чем прежде.
Конечно, я всё понимаю, но напрочь отказываюсь принимать такой поворот событий. Глухой стон непроизвольно вырывается из груди, и я не в силах больше сдерживаться. Слёзы бесконтрольно текут по щекам, оставляя теплую соленую дорожку.
— Ну что ты, милая, пожалуйста, не плачь, — Артур выглядит растерянным, — это всего лишь на два месяца. Мы будем созваниваться каждый день. Если удастся уладить дела быстрее, то тут же вернусь, даже не успеешь соскучиться.
Два месяца. Это целых девять недель — шестьдесят один день — тысяча четыреста шестьдесят четыре часа — восемьдесят семь тысяч восемьсот сорок секунд наедине со своими монстрами, которые только и ждут подходящего момента, чтобы разрушить и без того хрупкое душевное равновесие.
— Возьми меня с собой, пожалуйста, — умоляюще вскидываю брови, — я не справлюсь.
— А как же терапия? Нужно закончить лечение, я волнуюсь за тебя.
Нет, он не понимает, каково это. Кажется удается нащупать причину раздражения — я словно беспомощная маленькая девочка, родители которой всегда знают, что для неё лучше.
— Хорошо, — сдаюсь я, не предпринимая попыток возражать, — буду стараться. Ради нас.
Медсестра заглядывает в палату — это означает, что столь ничтожно короткое время, отведенное для свидания, подошло к концу, чему я на удивление рада, потому что как бы не скучала, единственное чего хочу в данный момент — остаться одной. Артур бережно наклоняет мою голову и аккуратно целует в лоб. В этом жесте нет ни спешки, ни лишних слов — только тихая, почти осязаемая нежность, от которой внутри что-то болезненно сжимается.
— До завтра, — он на несколько секунд замирает в дверях, но вместо ответа я демонстративно отворачиваюсь к окну, скрестив руки на груди. Внутри все ещё дрожит тонкая струна напряжения, натянутая до предела за то короткое время, проведенное вместе, и я боюсь сказать лишнего, чтобы окончательно всё не испортить. Не могу объяснить, как так вышло, что человек, который был таким родным, вдруг становится таким далеким.
Мы редко ссорились, но если и случались разногласия, то предпочитали решать проблемы конструктивным диалогом. Теперь же я чувствовала себя виноватой, проигнорировав Артура. Мозг пытался найти этому рациональное объяснение, но обида вносила свою лепту в размышления.
Склонность к анализу передалась мне от папы, поэтому логика доминировала над чувствами, что помогало сохранять здравомыслие в сложных ситуациях. Теперь же, частично утратив контроль, я не узнавала саму себя и, по правде говоря, боялась этих перемен. Мне хотелось снова быть той рассудительной Алисой, что умеет брать ответственность за свои слова и поступки. Предстояла долгая работа, с которой опять придется справляться в одиночку. Возможностей предостаточно — чем чем, а свободным временем я, уж не знаю, к счастью ли, не буду обделена.
4. Драко МалфойМесяц я не появлялся в нашей квартире, с утра до вечера бесцельно бродил по улицам в надежде увидеть Гермиону, понимая, что шансы равны нулю, а к Поттерам приходил только ночевать. Невыносимо было ни оставаться одному, ни находиться там, где всё напоминало о счастливых днях вместе. Спасибо Гарри и Джинни, которые молча терпели моё присутствие и как могли поддерживали, хотя сами были готовы выть от бессилия.
Министерство в этой ситуации заняло выгодную позицию — так как Гермиона на тот момент официально находилась в отпуске, вся ответственность ложилась на неё. Да, они обещали помочь, но делали это весьма неохотно, поэтому мы немедленно организовали собственное расследование, благо доступ к дому был предоставлен. Парвати и Луна занимались расшифровкой последнего заклинания с палочки Беллатрисы, мы же с Гарри, Роном, Перси и Джорджем методично осматривали Малфой Мэнор.
Беллатриса понимала, что улики будут искать, потому основательно подготовилась — ни намёка на то, чем она занималась то время, пока жила тут. Мы перевернули все комнаты, заглянули в каждый угол, но безрезультатно.
Нельзя не согласиться, что работа, особенно такая, накладывает отпечаток на повседневную жизнь человека. Само собой, я всячески противился участию Гермионы в операциях — не пристало хрупкой девушке бегать по всей Британии за волшебниками, подвергая себя неоправданному риску. Однако мои доводы, какими бы разумными они ни казались, разбивались о непоколебимую решимость Гермионы, словно морские волны о гранитные скалы. В её глазах не было ни тени страха, лишь холодный, почти фанатичный блеск человека, который нашёл своё истинное призвание.
Гермиона абсолютно искренне уверяла, что несомненно зачахнет в четырёх стенах Министерства и клятвенно обещала быть максимально осторожной. Приходилось мириться с её настойчивостью, но в глубине души гордость то и дело сменялась тревогой.
Прекрасно осознавая риски, я предложил немного усовершенствовать наши обручальные кольца. В каждое был вмонтирован ничем не примечательный аккуратный камешек. Особенность же заключалась в следующем — когда кольцо надето, он светится зелёным, и это значит, что можно определить местоположение друг друга. Если же кольцо снимают, то свет гаснет, и связь разрывается.
Со дня исчезновения Гермионы камень оставался прозрачным, и каждое утро я начинал с одного и того же привычного занятия — с надеждой рассматривал кольцо. Ничего поделать было нельзя, кроме как ждать и надеяться на чудо.
Когда я аппарировал с морского пляжа домой, Джинни уже пришла в себя и сидела в кресле с чашкой чая, укутавшись в плед. Из её рассказа я узнал недостающие детали того дня и в свою очередь объяснил, что же произошло на вызове.
Девушки едва закончили украшать торт, когда в прихожей громко зазвонил телефон. Гермиона вернулась в кухню, виновато улыбаясь.
— Это Драко, просит прощения, но придется задержаться, экстренный вызов.
— Как некстати!, — Джинни всплеснула руками, но тут же добавила, — хотя, наверняка Гарри и остальные тоже там, так что мы точно успеем вовремя закончить приготовления. Осталось поставить курицу в духовку и разложить закуски.
В это время Гермиона беспокойно мерила шагами кухню, кусая нижнюю губу.
— Я так не могу, надо помочь. Хотя Драко строго-настрого запретил вмешиваться, — она поспешно сменила наряд на форму. — Без меня ты справишься гораздо лучше, я только мешаю, а там еще один человек будет очень кстати.
— Ну уж нет, я полностью согласна с Драко, тем более ты в отпуске. — Джинни скрестила руки на груди, а в глазах читалась тревога. — Останься, пожалуйста, хотя бы в этот раз, ты не обязана присутствовать на всех вызовах.
— Люблю тебя, — проигнорировав сказанное, Гермиона обняла подругу и шагнула в камин, бросив горсть летучего пороха. — Министерство Магии.
В холле было шумно — большая часть авроров уже прибыла и ждала дальнейших указаний, когда из камина показалась чья-то до боли знакомая фигура. Ею оказалась Гермиона, которая тут же принялась искать нас в толпе, а я настолько был потрясен столь внезапным появлением, что еле сдерживался, чтобы буквально не затолкать её обратно. Нет, с этой девушкой невозможно спорить, опять она упрямилась и делала всё по-своему.
— Как я вовремя! — Гермиона подошла, улыбаясь самой невинной улыбкой.
— Я же просил тебя не вмешиваться, это опасно, — контролировать эмоции стоило невероятных усилий, и я чувствовал, как начинаю закипать.
— Да, прости, но разве не здорово, что вас теперь на одного больше? Да, мальчики? — она повернулась к Гарри и Рону, ожидая одобрения. Те только смущенно пожали плечами.
По коридору быстрым шагом проследовал Кингсли Бруствер, остановился перед шумной толпой и поднял вверх правую руку, призывая к порядку.
— Друзья, наши верные защитники! Вы преданно боролись со злом последние три года и ценой невероятных усилий окончательно вернули магическому миру порядок. И вот, когда, казалось бы всё позади, в нашу мирную жизнь снова бесцеремонно ворвалось зло. По нашим данным, Беллатриса Лестрейндж, которую давно считали мертвой, жива. — В толпе послышались возмущенные возгласы, а я почувствовал, как с непроизвольно сжалась челюсть.
— Понимаю и разделяю ваше негодование, поэтому и собрал вас здесь, чтобы окончательно покончить со злом. Эта женщина крайне опасна — нельзя наверняка сказать, где была всё это время, чем занималась, но то, что она хорошо подготовилась и осознает, как рискует — очевидно, иначе выбрала бы укрытие понадежнее. Разведка доложила, что сейчас она в Малфой Мэноре, — на этих словах десятки пар глаз буквально впились в меня острыми иглами. — Мистер Малфой, — Кингсли обратился ко мне, — действуем по ранее оговоренному плану.
— Да, мистер Бруствер.
Удивленно вскинув бровь, Гермиона тоже смотрела, явно ожидая объяснений.
— Теперь ты понимаешь, почему просил не вмешиваться? Тётя определенно хочет видеть меня. А ещё все те ужасы, что ты тогда пережила, — я взял её за руки в попытке переубедить. — Как смогу оставаться хладнокровным, зная, что ты снова будешь подвергаться опасности?
Разум, привыкший к логике и предсказуемости, лихорадочно выстраивал барьеры, пытаясь просчитать все вероятности возможной катастрофы, но лишь глубже увязал в липком чувстве беспомощности. Потому как у Гермионы на этот счёт определенно имелось другое мнение. Впрочем как всегда.
— Тем более я должна быть там! Пусть она видит, что не имеет власти над моими страхами.
Вместо ответа я только тяжело вздохнул и крепко прижал её к себе.
— Мы же будем рядом, а с тобой я точно в безопасности, — прошептала Гермиона, ни на секунду не сомневаясь в правоте своих слов.
Именно с такой одновременно простой и такой сложной задачей я не справился, и растерянный взгляд широко распахнутых изумрудных глаз, в которых читалась мольба о помощи, когда она содрогнулась от заклятия, преследует меня по сей день.
— Будьте осторожны, и да пребудет с вами сила! — провозгласил Кингсли, холл наполнился хлопками аппараций и мы, не разъединяя рук, переместились к поместью.
Жалкое зрелище открылось нашему взору: широкая подъездная дорога, ведущая к зданию, местами разбита, живая изгородь, давно не видевшая стрижки, превратилась в непроходимые заросли, а высокие кованые ворота из чугунной решетки безнадежно перекосились. Я замер в нерешимости и лишь на мгновение позволил чувствам взять верх, вспоминая, как мальчиком беззаботно бегал по саду, весело смеясь, а мама наблюдала за игрой, сидя в кресле. Гермиона словно почувствовала это и еще сильнее сжала мою руку.
Ночь была особенно тёмная, ни одна звезда не могла пробиться сквозь плотную завесу облаков. Казалось, сама природа застыла в немом ожидании катастрофы. Защиты на доме не оказалось, что ещё раз подтвердило слова Министра — Беллатриса если не находится сейчас внутри, то точно побывала ранее.
Мы двинулись навстречу неизвестности. Я шёл первым, выставив левую руку в сторону, дабы в случае опасности прикрыть Гермиону и не дать ей опередить меня, а пальцами правой буквально впивался в древко палочки. Каждый мускул в теле был напряжен до предела и готов к любому повороту событий. Остальные авроры двигались справа и слева, внимательно прислушиваясь к каждому звуку, но было подозрительно тихо.
Предварительно разделившись на четыре группы, мы подошли вплотную к дому. В окнах было темно, ничто не выдавало присутствия людей внутри. Я строго-настрого запретил Гермионе отходить и ни в коем случае не заниматься самодеятельностью. Она утвердительно кивнула и покорно двинулась следом, что не могло не принести хоть каплю облегчения.
Я аккуратно толкнул дверь и рывком выставил палочку вперед.
— Люмос! — огонёк света вспыхнул, и, едва мы переступил порог, очередная волна ностальгии вперемешку с отвращением накрыла меня. Стены и полы местами были покрыты слоем сажи, картины на стенах перекосились, а в оконных стеклах зияли дыры. Столько крови и страданий видело это место, что никакой магии не под силу его очистить, поэтому дом оставался в запустении.
Я обернулся, дабы убедиться, что Гермиона готова продолжать путь. Она поймала мой взгляд и без тени сомнения кивнула. Лестница предательски скрипела под ногами, и я боялся упустить момент, но других звуков не было слышно. Осторожно открывая дверь за дверью облегченно выдыхал — комнаты были пусты.
Надежда на то, что Кингсли ошибся, и женщина, которую недавно видели рядом, была на самом деле не той, кого я, одновременно и ожидал, и боялся увидеть, ещё теплилась слабым огоньком внутри.
Когда до главной комнаты поместья — парадной гостиной — оставалось каких-то жалких десять метров, слух уловил слабо различимый шорох за спиной. Резко повернувшись, и, едва успев увернуться от заклятия, которое просвистело над головой и ударилось о дверь, я быстрым рывком спрятал Гермиону за спину. Тётя, облаченная в черные лохмотья, стояла возле открытой двери и вызывающе смотрела на меня, направив палочку вперед.
— Здравствуй, племянничек! Вот так встреча! Иди же сюда, обнимемся! — не выпуская палочки, она раскинула руки и сделала шаг вперед, обнажая почерневшие зубы.
— Не двигайся! — рявкнул я. — Разумнее будет сдаться, ты окружена.
— Драко, я тебя не узнаю. Почему ты такой грубый? Неужели работа в Министерстве так портит людей? — она откровенно издевалась. — Как мне помнится, — продолжала она, — ты никогда не отличался храбростью. За какие же заслуги тебя взяли? Небось испугался тюрьмы, прибежал на цыпочках просить прощения и теперь их пожизненный должник?
Я держался как мог, чтобы не убить её прямо сейчас, но приказ не смел нарушить. Оставалось молча сносить унижения, пока остальные не прибудут на подмогу. Они явно где-то рядом, надо было только ещё немного потянуть время.
— Как твои дела, тётя? — как можно любезнее поинтересовался я.
Правая рука крепко сжимала палочку, левой же я предпринимал попытку направить к открытой двери Гермиону, но она словно приросла к полу. Упрямое создание. — Одной, небось, трудно жилось, не с кем было и поговорить? Почему не заходила в гости? Мы бы оказали тебе радушный прием со всеми почестями.
Беллатриса глухо рассмеялась, но тут же закашлялась.
— А ты и не приглашал. — Вся её веселость моментально испарилась. — Скажи, родители в курсе во что ты превратился? Ещё и таскаешься с этой грязнокровкой?
— Не смей её так называть! — сдерживаться было всё сложнее, но я понимал, что тётя намеренно выводит меня из равновесия, чтобы усыпить бдительность.
— А то что? Побежишь жаловаться Поттеру? — Она сделал шаг навстречу, а я ещё больше напрягся. — Ну, кажется мы заболтались, пора заканчивать, поэтому перейдём к сути. Может быть тебя заинтересует, что всё это время, дорогой племянничек, я готовилась к встрече с тобой. Грязнокровка, — она намеренно выделила это слово, — и её паршивые друзья отняли у меня все, что я любила, но заплатишь за это ты, потому что больше всего на свете я ненавижу предателей!
Едва успев договорить, Беллатриса взмахнула палочкой, и яркая красная вспышка озарила коридор. В ту же самую секунду Гермиона выскочила вперед и выпустила ответное заклятие, но было поздно. Время будто остановилось, и я ощутил себя безвольным наблюдателем происходящего — вот Гермиона, задетая заклятьем, оборачивается на меня пытаясь что-то сказать, но через секунду бесследно растворяется в пространстве, вот я с отчаянным криком выпускаю несколько ярко-зеленых лучей в тетю, а вот со всех сторон нас окружают авроры, появившиеся так невовремя.
Беллатриса действовала расчетливо — она знала Гермиону, её склонность к спасательству, и прекрасно понимала, как превратить мою жизнь в ад любой ценой, пусть даже это будет стоить ей собственной жизни.
