Глава 10 ДовериеГенеральная репетиция постановки Мольера в Каменноостровском театре прошла без нареканий со стороны постановщика и разговоры актёров в примерочных были пронизаны воодушевлением и предвкушением удачного показа пьесы. Исключение составлял только Алексей Соболев, чья светлая голова была озадачена присланным накануне признанием в любви. Будучи привлекательным внешне молодой человек нередко получал от окружающих похвалу и восхищение, выражаемые ему в различных по настойчивости формах, но подобного тому, которое он обнаружил с утра, держать в руках не приходилось. Удивило Соболева и то, что письмо он обнаружил не с остальной корреспонденцией, а заткнутым за меховую оторочку на рукаве его осеннего пальто, в котором он ходил по праздникам и гостям.
Приведя волосы после кудрявого парика в порядок, Алексей решился подойти к наиболее близкому своему знакомому в труппе Аристарху, который был известен в том числе и по тому, как каждой деталью внешнего вида оправдывал взятую им в качестве псевдонима фамилию Энгельмейер.
- Я недеюсь, что не слишком отвлеку Вас, Аристарх Александрович, - обратился Соболев к сидящему у трюмо и привязывающему на рукав ненароком оторванную пуговицу с фальшивой жемчужиной - но я не знаю другого человека, который мог бы помочь мне разрешить занимающую меня проблему.
- Вы льстите мне, Алексей Владимирович. - Энгельмейер повернулся к нему, поправляя шейный платок - А впрочем, я согласен.
- Понимаете ли, друг мой, Вы производите у меня впечатление такого человека, который имеет понятия о подобных вопросах. И я прошу Вас оставить наш разговор в секрете.
- Безусловно.
- Дело в том, что недавно я получил неподписанное признание в любви.
- Разве это в первый раз? Мне кажется, Вы достаточно талантливы, чтобы привыкнуть к этому.
- А теперь уже Вы мне льстите, Аристарх Александрович. Не в первый, но никакое признание прежде не было похоже на это.
- В самом деле? А дайте-ка почитать.
- Аристарх Александрович, что Вы говорите? - Алексей даже отступил на шаг от обескураживания - Читать при посторонних такие вещи? Нет, я не считаю Вас посторонним для себя, но это же всё-таки письмо!
- Ну я же шучу, Алексей Владимирович! - Энгельмейер пригладил и без того безупречно лежащие белокурые полудлинные волосы, снисходительно улыбаясь провинциалу - Адресантка, как я полагаю, не оставила ни имени, ни указания на место, где с ней можно было бы встретиться?
- Ничего такого.
- Это неудивительно. Что ж, в таком случае своими силами Вы её не найдёте.
- И что же я должен делать, позвольте поинтересоваться? – Соболев вздохнул так глубоко и резко, что у него изменился тон голоса.
- Забудьте её, мой юный друг. Вы всё равно вряд-ли стали бы для неё хорошей парой.
Провинциал сел на край кушетки.
- Вы говорите так отвратительно обречённо.
- Алексей, Вы служащий театра. Вы самолично вывели себя из ряда потенциальных женихов. Любовник для жертвы неравного брака – такова наша участь! – подытожил Энгельмейер, вставая со своей табуретки – Вы меня навели на удручающие мысли.
- Прошу прощения.
- Ну не печальтесь. Среди актрис тоже бывают хорошенькие девушки. Взять хотя бы для примера Елену Стренину, Ирину Талызину… Алексей, Варвара Орехова. Обратите внимание на Варвару Орехову.
- Варвара Орехова? Она ведь даже не читает Гёте! – Соболев усмехнулся, слегка откидывая голову назад.
- Зато она красавица. – лицо Аристарха тронула снисходительная улыбка - Вы всегда так приятно смеётесь, что хочется Вас веселить и веселить всякую минуту. Но не злоупотребляйте этим, от смеха появляются морщинки у носа и глаз.
- У Вас уже есть.
- Да, моя кожа порядком износилась. Следующей ступенью будут злые морщины.
- Злые морщины?
- Злые морщины. От улыбок делаются добрые морщины, а вот такие появляются когда человек раздражается. – Аристарх состроил злую гримасу. Брови свелись к переносице, уголки поджатых губ опустились, удлинённый нос сморщился, как драпированная ткань.
- Замечательно! – Соболев хлопнул в ладоши.
- Да, но Вы так не делайте, мой юный друг. У Вас другой тип лица.
- Какой?
- Вы не обидетесь?
- Это зависит от Вас.
- Вы похожи на brioche .
- Это не обидно. – Алексей слегка покраснел, что только усилило его сходство со сдобой – В Ямбурге многие сравнивали меня с хлебом.
- А с кем бы Вы сравнили Елену Стренину?
- Я думаю… Мне кажется, она больше похожа на ягоду. На крыжовник.
- Крыжовник?
- Такая горькая ягода. Из неё варят очень вкусное варенье.
- Припоминаю, когда-то давно пробовал. Но Вы правы, Елена Константиновна может быть… неприятной.
- Это правда… Аристарх Александрович, а Вы уже заводили романы?
- Романы… - Энгельмейер вздохнул, задумчиво смотря куда-то перед собой. Он закусил губу – Разве можно пару скоропалительных признаний называть романами? Нет, мой юный друг, настолько далеко у меня зайти не получалось. Я не из тех, в кого быстро влюбляются. А долго поддерживать общение мне сложно – я не могу найти времени ни для встречи, ни для письма. Все силы отнимает театр.
- Какая досада! – Алексей подошёл к нему ближе. Ему хотелось обнять этого человека, ведь видел на его лице искреннюю печаль, но он сдержался – не настолько близко они были знакомы. – Ведь Вы такой замечательный человек! Вы могли бы…
- Алексей, не беспокойтесь обо мне. Лучше пойдёмте гулять. Сегодня такая хорошая осенняя погода.
- Вы это называете хорошей погодой? Вы, верно, надо мной смеётесь. Холодает, дожди учащаются и мои любимые пеночки покидают наш северный край. Мне придётся слушать только воробьёв! – Он закрыл лицо ладонями, подобно страдающему Артуру Совиньи – его любимое амплуа.
- Алексей, не обижайте меня. Идёмте гулять… - Энгельмейер уже едва ли не тянул молодого человека за собой. – Я куплю Вам пряник.
- За пряник я согласен! – Алексей откинул волосы, готовясь идти.
Аристарху Александровичу нравилось гулять с провинциалом. То, с какой воодушевлённой улыбкой Соболев всякий раз любовался шедеврами архитектурного таланта создателей Петербургских дворцов и храмов, всегда радовало душу бывалого театрала. Гуляя по набережной и пожёвывая на ходу мятную жамку Алексей излучал столь редкую для этого города теплоту и мягкость, что невозможно было не почувствовать к нему сочувствия.
- Друг мой, а знаете, что мы будем ставить после «Тартюфа»?
- Что?
- «Моцарта и Сальери». – ответил Энгельмейер с невольно покровительственным тоном – Сальери уже обещали мне.
- Вы не зря мне это говорите… - Алексей улыбнулся – Кто будет играть Моцарта?
- Это будете или Вы, или Андрей Кирилов. Но я бы отдал его Вам. Вас зрителю будет немного более жалко, когда я Вас буду отравлять.
Во время очередного занятия русской орфографией Мишеля с генералом охваченному вдохновением французу было трудно сосредоточиться на письме. Все мысли молодого романтически настроенного юноши были заполнены образами блестящего будущего.
- Monsieur Dimitri, Вы позволите задать Вам вопрос? - поинтересовался он, поднимая голову от тетради.
- Разумеется, мальчик мой. - ответил Дмитрий Сергеевич, устраиваясь в кресле поудобнее.
- Как Вы стали офицером?
- О...
Генерал вздохнул, откидывая со лба отливающие сединой волосы.
- Дай вспомнить... Это был восемьсот десятый... Нет, девятый... По большей части за меня всё сделал отец, Царствие ему Небесное. Он устроил меня в юнкера, тогда так делали многие. Я с отрочества хорошо держался на лошади, определился в кавалерию. Мне не хочется показаться хвастливым, но ни у кого из стоящих надо мной выше не возникало сомнений в моих способностях. Среди моих сослуживцев я был одним из лучших…
- Я не сомневаюсь. - Мишель улыбнулся.
- Как же давно это было, Боже мой... Я до сих пор помню, как нас учили ориентироваться по карте… В двадцать лет я уже шёл на войну с Бонапартом. Стоял июнь, была небывалая жара, лошади умирали, не дойдя до линии сражения...
- А могу я стать офицером?
Дмитрий Сергеевич оборвал свой рассказ на полуслове.
- Michel... Друг мой, Вы говорите это серьёзно?
- Absolument. Я решил. Я хочу быть офицером. Я хочу научиться у Вас быть русским офицером.
- Michel, я... Признаться, мне очень приятно, что я вызываю у Вас такое стремление, но... - кожа на лице Дмитрия Сергеевича на мгновение собралась в морщинки возле крючковатого носа, когда он неуверенно улыбнулся - Но я со своей стороны считаю нужным сказать Вам, что офицерская служба это очень большая ответственность. Это не так легко, это огромная ответственность. Русский офицер... это не должность, это образ жизни, мой юный друг.
- Я понимаю. Я готов.
- Michel, Вы уверены в этом?
Бофремон встал со своего места, выпрямился наподобие струны и взметнул холёную руку к виску - отдал честь.
- Хорошо, хорошо. – Дмитрий Сергеевич тоже встал и положил ладонь на плечо подопечного, надеясь его успокоить - Я Вам верю.
В своей голове генерал уже перебирал новейшие известия о политической обстановке в Европе. Восстание в Париже летом этого года задело юношу только морально, в своих письмах он рассказывал о принятой вакцине от холеры. Гражданская война в Португалии и становление королевства греческого тем более не волновали Бофремонов.
В первую очередь Мишель всё-таки был сыном богатого человека, в жизни которого главенствующими звеньями являлись подсчёт доходов и светские мероприятия. Испытывая отвращение и к тому, и к другому, он проводил время в домашней библиотеке, читая всё без разбора, что в конечном счёте и довело его до идеи побега в другую страну. Увлекаясь художественной литературой Мишель не проявлял интереса к реальному положению дел в своём городе, если только не видел их из окна.
Если он не выдержал жизни с отцом, сможет ли выдержать офицерскую службу?
- Вы мне поможете? – голос Мишеля прервал размышления отставника.
- Друг мой, послушайте… Вы ещё юны и…
- Я не согласен. - юноша даже опустился на колени, смотря на протектора настойчивыми серыми глазами - Вы считаете меня неподходящим для службы? Я не согласен! Я могу быть офицером! Я могу быть...
- Michel, не перебивайте меня. И не смотрите на меня таким образом. Ваш энтузиазм столь заразителен, что я даже готов пойти навстречу.
- В самом деле? - лицо Мишеля почти что излучало свет.
- В самом деле.
- Я не подведу Вас, monsieur. Я оправдаю каждую потраченную на меня секунду!
- Я поговорю с monsieur Brinken. У него есть друзья в военном ведомстве, он с ними часто играет в шашки. Идите, подготовьте свои документы.
- Непременно!
Юноша сорвался с места и в два почти скачковых шага оказался перед дверью, которая вела в его комнату. Встал у порога и остановился.
Из документов у Мишеля было только свидетельство о рождении. И даже этот документ он не взял с собой из Парижа.
