2. Драко МалфойБелокурый мальчик трёх лет бежит по лесной тропе неуклюже перебирая ножками. Яркое солнце играет россыпью веснушек на лице, а ветер нежно треплет кудрявые волосы. Он хохочет, оглядывается, машет ручкой, и я отвечаю тем же.
Девушка с волосами цвета горького шоколада бежит следом, нарочно подыгрывая, словно не может поймать. В какой-то момент они с каждой секундой всё больше отдаляются, теряясь среди деревьев. Ощущения настолько реальны, что кожей отчетливо чувствую страх. Фигуры растворяются в глуши леса, и сквозь завесу сна слышу собственный голос:
— Нееет!
Резко открываю глаза, жадно хватаю ртом воздух и прислушиваюсь к звукам вокруг. Где-то вдалеке затихает шум автомобиля, комнату постепенно заполняет звенящая тишина, и я слышу стук сердца, которое колотится так, будто вот-вот выскочит из груди. Требуется не менее минуты, чтобы выровнять дыхание, пока реальность окончательно вытесняет остатки ночного морока.
Вот уже третий месяц один и тот же сон преследует меня каждую ночь — с тех пор, как я не смог защитить её. «Я.НЕ.СМОГ.ЗАЩИТИТЬ.ЕЁ.» пульсирует в висках навязчивый ритм. Было достаточно времени свыкнуться с мыслью, что эта картинка — мой верный ночной спутник, за которой неизбежно следует чувство вины: противное, липкое, оно заполняет самые дальние уголки сердца и остаётся там навечно, не давая шанса забвению.
На часах пять утра, но пытаться уснуть — бессмысленная затея. Поэтому лежу навзничь с открытыми глазами, и картинки трехмесячной давности словно из проектора одна за одной проявляются на потолке, так, если бы всё происходило вчера.
Хотя, откровенно говоря, ту ночь я помню урывками. Удивительная штука память: она с холодной расчетливостью раз за разом подсовывает новые версии, так что со временем уже не представляется возможным отличить правду от отчаянной попытки психики спастись. Видимо под влиянием сильных эмоций до мельчайших подробностей запомнилось, как я выпустил не меньше пяти Авад в тётю, хотя она даже не пыталась сопротивляться и с вызовом смотрела в глаза прекрасно понимая, что самый сильный удар уже успела нанести. Я не испытывал ни капли сожаления, когда она темной бесформенной кучей рухнула на пол — даже страшно, каким жестоким может быть человек. Давно забытое едкое чувство, которое я так отчаянно уничтожал в себе всё это время.
Страшный вопрос «А что если бы она не исчезла, а умерла?» чуть позже поселился в голове, и я ужасался собственному цинизму. Когда знаешь, что человека больше нет, не съедаешь себя мыслями, где он, не в опасности ли. В общем, одно могу сказать точно — неведение хуже смерти.
Я не видел и не слышал ничего, настолько был ошарашен и растерян. Гарри попытался удержать меня за плечо, но я отмахнулся и в полном изнеможении рухнул на колени, уронив палочку на пол. И тут же резко вскочил в попытке броситься в пустоту, лишь бы не дать Гермионе раствориться в ночной мгле, но не успел сдвинуться с места, потому что ощутил чью-то крепкую руку на своём запястье, и нас с характерным хлопком затянуло в воронку аппарации.
В глазах Джинни, которая вскочила от неожиданности, читался испуг. Увидев моё невменяемое состояние она поняла, что произошло что-то страшное, закрыла рот рукой и медленно сползла по стене. Предоставив Рону самому разбираться (именно он вытащил меня), я через секунду очутился на пустынном пляже Средиземного моря недалеко от Ретимно, где мы с Гермионой провели медовый месяц, чтобы теплыми воспоминаниями попытаться закрыть стремительно расползающуюся пустоту внутри.
После битвы за Хогвартс три года продолжалась война с уцелевшими Пожирателями и последователями Темного Лорда, которые никак не хотели принимать реальность. Тогда, окончательно разочаровавшись в своих прежних идеалах, я перешёл на сторону Министерства, но очень долго доказывал, что не шпион, что не опасен, что делаю это исключительно из благих побуждений.
Я проходил всевозможные, далеко не самые приятные, проверки, и окончательно стал полноценным Мракоборцем только через год. Даже после этого я чувствовал себя белой вороной, ощущал враждебность окружающих, но каждый день упорно продолжал натягивать маску безразличия и с невозмутимым видом шёл выполнять свою работу.
Меня определили в команду к Гарри, Рону и Гермионе, которая по необъяснимым причинам чуть-ли не единственная поверила в искренность моих намерений. Если парни, да и, по правде говоря, все остальные видели в моем лице угрозу, чаще просто игнорировали, то она вела себя дружелюбно и даже отстаивала меня перед друзьями, невольным свидетелем чего я однажды оказался. Помню как она резко оборвала фразу, заметив меня в дверном проёме, а щеки вспыхнули румянцем, что отозвалось в сердце ранее неизвестным чувством.
Она единственная разглядела во мне человека, ставшего заложником влияния семьи и собственных иллюзий. Оправдываться, конечно, глупо, ведь в восемнадцать лет пора бы отдавать отчёт своим действиям, но в тот момент мне отчаянно хотелось поддержки и понимания.
Родители поспешно сбегали в Америку, им дали сутки, чтобы навсегда покинуть Англию, в противном случае их ждал Азкабан, я же отказался ехать, чем очень расстроил маму и привёл отца в бешенство. «Ты — позор семьи! Предатель крови!», — кричал отец, а мама только обняла и шепнула на ухо: «Я тебе доверяю, будь смелым мальчиком». Так я был вынужден остаться один на один со своим прошлым на пороге крайне туманного будущего.
Одним сентябрьским днём во время обеденного перерыва Гермиона проследовала мимо удивленных Гарри и Рона прямо ко мне за стол.
— У тебя свободно, можно? («Конечно, я же как прокажённый»), — не дожидаясь ответа она села, сделала глоток кофе и протянула приглашение, — приходи на вечеринку в честь моего дня рождения. Буду рада тебя видеть, отказ не принимается, я люблю книги и гортензии, — она исчезла так же внезапно, как появилась, оставив после себя едва уловимый сладкий запах.
Весь вечер я мерил шагами комнату и размышлял, как лучше поступить. Нет, я вовсе не трус, но когда самая умная, самая красивая девушка Министерства (интересно, с каких пор я так считаю?) приглашает тебя домой, хоть и в компанию друзей, которые, к слову, меня за человека не считают, храбрость в союзниках не помешает.
Подключив здравый смысл, всё же решил, что буду последним болваном, если упущу такой шанс, поэтому в пятницу ровно в семь часов вечера (ненавижу опаздывать) уже стоял на пороге её квартиры с букетом белых гортензий и аккуратным свертком, мысленно проклиная себя за безумие.
— Ты пришел? Чудесно! Проходи, будешь первым, остальные бессовестно опаздывают, — щебетала Гермиона, пропуская меня вперед и закрывая дверь. «Назад дороги нет.» — Какие прекрасные, — это о цветах, — там на столе ваза, поставь, пожалуйста, и проходи на кухню. Я ещё та хозяйка, так что, хвала магии, — в изумрудных глазах сверкнула хитрая искорка, — остаётся только красиво разложить. В квартире уютно пахло свежей выпечкой и чем-то сладким. «Вишня, как тогда» — мысленно отметил я и проследовал вперед за Гермионой.
Она переложила вымытые фрукты на тарелку, протянула мне, — «Отнеси, пожалуйста», — и наши пальцы на секунду соприкоснулись. Короткий миг, но от самой макушки куда-то к центру живота успели пронестись табуны мурашек. В тот момент, когда я поставил тарелку на стол, из коридора донеслись несколько весёлых голосов. Очень вовремя, потому как остаться сейчас с ней наедине было выше моих сил.
Вечер прошёл на удивление удачно. Возможно так повлияло природное обаяние Гермионы, возможно алкоголь, а может и все сразу, но никто, за исключением Рона, не проявлял ни капли враждебности. Он то и дело сверлил меня полным ярости взглядом, но я, твердо решив не поддаваться на провокацию, то и дело поглядывал в сторону Гермионы, которая была обворожительна в изумрудном платье, выгодно подчеркивавшим её глаза и фигуру, а когда окончательно убедился, что беспокоюсь напрасно, присоединился ко всеобщему веселью. Давно я не чувствовал себя по-настоящему живым, смеясь и танцуя.
Время перевалило за полночь, было так хорошо, что домой не хотелось, я сидел в кресле, а Марти — рыжий невообразимо пушистый кот — расположился на моих коленях и урчал от удовольствия. Тихо играла музыка, а из кухни, где Джинни, Луна и Гермиона колдовали над посудой, то и дело доносился заливистый смех. Гарри вышел покурить, так что я, погруженный в собственные мысли, даже не заметил, как он вернулся и сел напротив.
— Знаешь, Малфой, ты мне никогда не нравился, — он устало откинулся на спинку кресла.
— Это заметно, — хмыкнул я, — и уж точно не тебе одному, но остальные предпочитают ненавидеть молча.
— Чего нельзя сказать о Гермионе, — продолжил Гарри, а я ощутил, как румянец предательски окрашивает щеки. «Надеюсь он не заметит». — Не знаю как, но ей удалось убедить меня посмотреть на тебя заново, предварительно оставив прошлое в прошлом. Да и сам я, честно признаться, заметил, насколько сильно ты изменился. С Роном, конечно, сложнее, знаешь, они пытались строить отношения, но не срослось. Может ревнует.
— Рад слышать. Не об Уизли, естественно, — уголок рта изогнулся в усмешке, — Мне бы тоже хотелось начать всё сначала. Я действительно очень виноват перед всеми вами, не зря говорят, что на ошибках учатся, так что поверь, я отлично усвоил этот урок.
— Да и мы тоже хороши, по правде говоря. Нам всем нужно время, но обещаю стараться. Что касается Гермионы, — он потёр виски, — она очень упряма, если что удумает, обязательно добьется. Но в то же время рассудительна, поэтому я целиком и полностью ей доверяю. Я вижу, как она борется, как верит в тебя может даже больше чем ты сам. Так что Драко, не будь дураком, поговори с ней, сделай ответный шаг.
Он дружески похлопал по плечу и ушёл на кухню за Джинни, оставив меня переваривать услышанное.
Гермиона проводила друзей, вернулась в комнату и села напротив. Она выглядела уставшей, но от этого была не менее красивой. Я тоже собирался уходить, но слова Гарри всё еще бешено крутились в голове, не давая сдвинуться с места.
— Спасибо за вечер, мне давно не было так хорошо, — я тщательно подбирал слова, боясь сказать лишнее.
— Спасибо, что пришёл. И за подарок — Фицджеральдамериканский писатель один из моих любимых авторов. Неужели ты заглянул в магловский магазин?
— Ну, как видишь, я иногда совершаю глупости, — секундная улыбка, и Гермиона рассмеялась в ответ. — Можно вопрос, — набравшись смелости неожиданно выпалил я, — почему ты мне веришь, когда другие презирают?
Она какое-то время молча смотрела в окно, время предательски застыло в ожидании, и я успел сто раз пожалеть, что вообще открыл рот.
— Сложно вот так сходу ответить, я ведь никогда специально об этом не думала. Вероятно потому, что вижу в тебе свет, который не видят другие. Ты добрый, даже если сам не замечаешь, просто запутался, и Марти это тоже почувствовал, а животные не люди, врать не умеют. Ну и симпатичный, что уж скрывать.
— Поможешь мне стать ещё лучше? — я был в шоке от собственной откровенности, но отступать было поздно. — Одному непросто, а ты единственная, кому это под силу.
— Да, — улыбнулась она, и в этом коротком слове было всё, чего я так отчаянно желал.
Что-то мокрое коснулось пальцев, отчего я вздрогнул, моментально ощутив холод — несмотря на то, что в Греции в это время достаточно тепло, ночью вода успевает остывать. Я не понимал, как долго просидел, но пора было возвращаться, потому что парни точно устроили поиски, опасаясь как бы я чего не натворил, да и ботинки насквозь пропитались водой. Густые тучи, затянувшие небо, сулили дождь и я, собрав остатки сил, вернулся домой.
