Глава 25- Вам лучше спросить это у Уолла, - ответил, подумав, Малфой. – Я-то знаю это только теоретически… но если говорить о теории, то сначала обычно замерзают руки – сперва пальцы, потом все кисти и выше… потом они начинают неметь и плохо слушаться. Говорят, что это не больно, ты просто перестаёшь ощущать их как часть своего тела – примерно как когда сильно замёрзнешь. И если дать тебе в этот момент палочку, то колдовать ты не сможешь, а если сможешь, то будет это очень больно и очень слабо. Насколько я помню, на этом этапе ты можешь восстановиться самостоятельно, нужно только перебороть боль и не обращать внимания на то, что сначала ты будешь слабее хаффлпаффского первокурсника. Если же не начать колдовать, то через какое-то время ты начнёшь мёрзнуть уже весь, целиком, потом тело перестанет тебе подчиняться так, как ты привык – говорят, что двигаться можно, но как-то рывками, неровно… я никогда такого не видел и описать не смогу. А потом начинают постепенно отказывать органы – сперва чувств: зрения, слух, осязание… что было лучше всего развито – то чаще всего и отказывает первым – а потом и внутренние. Умирают обычно или от остановки сердца, или лёгкие перестают работать, или пища не усваивается – кто как. Говорят, впрочем, что на этой стадии боль уходит, и ты уже не чувствуешь ничего.
- А когда она появляется? – спросил Гарри. Малфой рассказывал очень тихо, вполголоса, и Гарри тоже почти шептал почему-то – говорить в полный голос казалось сейчас до неприличия неуместным.
- Кто появляется?
- Боль…
- Боль… говорят, что между началом и концом. Если я правильно понимаю, это происходит примерно тогда, когда холод распространяется на всё тело – сперва начинают болеть руки, потом всё остальное… когда боль проходит, это значит, что конец уже близко.
- Спасибо, - помолчав, кивнул Гарри. – Мне кажется, мы сделали что-то чудовищное…
- Вы? – очень мягко спросил Малфой.
- Мы. Те, кто решил убрать из Азкабана дементоров. Я сам очень хотел этого.
- Вы же не знали, - мягко сказал Малфой. – Вам было всего… сколько тогда? Их убрали практически сразу после войны – значит, лет семнадцать-восемнадцать… и вы хотели как лучше. Не вините себя за это… вините тех, кто не объяснил.
- Мне говорили, - упрямо возразил Гарри. – Я не хотел слушать.
- Значит, так говорили, - покачал тот головой. – Объяснять тоже нужно уметь. Да и не один вы за это ратовали. Я ведь помню.
- Не важно, чего хотели и говорили другие… это было моё решение, и я добивался, как мог, чтобы оно воплотилось. Но я… я даже подумать не мог…
- Конечно же, не могли, - Малфой говорил так мягко, что Гарри показалось, что сейчас он сделает что-нибудь странное: например, подойдёт и обнимет его. Он наконец оторвал взгляд от огня и глянул на собеседника – тот спокойно и расслаблено сидел в кресле и не делал никаких движений в сторону Гарри. – Не нужно себя винить. Решал это, помнится мне, министр, а Шеклболта никак уж нельзя обвинить в…
- Он не знал! – пылко воскликнул Гарри. – Никто из нас не знал…
- Возможно и так, - кивнул Малфой. – Но, согласитесь, у него возможностей знать было куда больше, нежели, к примеру, у вас.
- Не обвиняйте его, - попросил Гарри, - не надо. Нас таких было много… больше, чем тех, кто был против.
- Это потому, что сейчас в школе давно уже перестали рассказывать подобные вещи, - кивнул Малфой. – Я думаю, потому что они когда-то казались общеизвестными… но когда об общеизвестном перестают говорить, оно быстро перестаёт быть таковым. В общем, не надо себя винить. Прошу вас.
Гарри со слабым удивлением понял, что тот действительно просит. Это было достаточно странным для того, чтобы даже в нынешнем состоянии привлечь его внимание:
- Вы просите? Почему?
- Потому что чувство вины – бессмысленное чувство… оно только лишает сил и порождает слабость и иногда злость. Что сделано – то сделано… хроновороты, конечно, есть, но даже с ними невозможно изменить то, что произошло лет двадцать тому назад.
- Невозможно, - горько согласился Гарри.
- Прошлое неизменно – в отличие от настоящего.
- Вы всегда во всём видите выход, да? – Гарри попытался улыбнуться.
- К сожалению, нет, - ответил серьёзно тот. – Говоря откровенно, после возрождения Лорда никакого выхода я не видел.
- У меня нет сил сейчас с вами пикироваться, - отозвался Гарри. – Я думаю, как всё это исправить…
- Исправить вряд ли получится… можно просто не допустить этого впредь. Не думаю, что во всей Британии не осталось дементоров.
- Да никто не вернёт их теперь туда! – в отчаянии возразил Гарри. – Я сам бы ещё вчера счёл того, кто предложил бы такое, мерзавцем или безумцем.
- Ну почему же, - задумчиво проговорил Малфой. – Просто так никто, может, и не вернёт. А если показать им то же, что увидели вы?
- Предлагаете отправить туда Визенгамот в полном составе?
- Им бы пошло на пользу, - пошутил Малфой. – Но это вряд ли получится. Нет, я предлагаю показать им кого-нибудь на суде.
- Вы всё будете теперь сводить к этому, да? – он даже не рассердился – сил не было. – Вам так нужен Лестрейндж? Почему?
- Потому что ему там не место, - Малфой улыбнулся. – Но в данном случае я, честное слово, об этом даже не думал. Просто это самый простой и эффектный способ убедить суд, как мне кажется. Они ведь тоже люди. А выглядеть это должно жутко.
- Не место, - тихо повторил Гарри – Silencio старшего Лестрейнджа всё ещё звучало в его ушах. И вдруг вскинулся и сказал удивлённо: - Так это же он…
- Что именно он? Или где? О чём вы?
- В ваших воспоминаниях… в тех, что вы отдали мне, - он говорил всё быстрее – части картинки складывались, наконец, воедино, - парень, который то разнимал детей, то ещё что-то делал с ними – это было он! Я его не узнал, потому что никогда не видел в молодости, а он здорово изменился – но это он! Вы… вы и это нарочно сделали? Подарок, значит?
- Ну убейте меня, - тихо сказал Малфой, глядя ему в глаза без улыбки. – Вы, помнится, говорили про дружбу – так вот, дружить мы не дружим, но взамен у нас есть вот это.
- И что – «это»? – Гарри разом перестал злиться.
- Я никогда не задумывался о том, как это называется… клановость? Видите ли… это свои. Руди – свой. А своих всегда нужно вытаскивать и защищать.
- Любыми средствами?
- Любыми.
- Даже рассказывая мне… то, что вы про себя рассказали?
- Средство не важно – важен результат, - он улыбнулся. – Тем более что ничего такого я вам не рассказал. Ну что вы узнали? Что у меня был долг жизни перед магглом, возникший по глупости и по пьяни. Что потом этот долг перешёл на его дочь, и что я его искупил, обменяв свою жизнь на жизнь её подруги. Что в этом такого особенного?
- Для нормального человека – может, и ничего.
Малфой ответил молчанием, и Гарри, сообразив, как это прозвучало, смутился:
- Ох, простите, - он хотел извиниться, но увидел, что собеседник почти что смеётся.
- Это было честно, - Малфой махнул рукой. – Всё это не важно, на самом деле. Я хочу вытащить оттуда Родольфуса.
- А Рабастана?
- Его тоже… но если выбирать – то Родольфуса больше. Вы же двоих не отпустите?
- Не знаю, - устало сказал Гарри. – Ничего я сейчас не знаю… пожалуйста, можно вас попросить?
- Конечно.
- Пожалуйста, - повторил он, - сделайте паузу в этих своих попытках. Хотя бы дня на два. Иначе я вас убью – а потом пожалею об этом, но ничего уже нельзя будет сделать.
Малфой рассмеялся.
- Это, кстати, был бы вполне приемлемый выход.
- В каком смысле?
- В смысле долга. Жизнь за жизнь… долг ведь можно вернуть и так. Я отец Драко, родство очень близкое и прямое – должно получиться.
Гарри внимательно смотрел на него, со смесью отчаяния и веселья понимая, что тот говорит не просто всерьёз – он действительно полагает такой вариант «вполне приемлемым выходом».
- Вы похожи на нормального человека ровно так же, как я – на мантикору, - сказал, наконец, он – и они оба расхохотались.
Отсмеявшись, Гарри почувствовал ужасную усталость.
- Спасибо вам, - искренне сказал он, протягивая Малфою руку – тот с некоторым удивлением пожал её, и это рукопожатие оказалось на удивление сильным, а рука – сухой, твёрдой и тёплой. – Вы мне правда сегодня помогли, и я…
- Не говорите того, чем я потом непременно воспользуюсь, - с улыбкой оборвал его Малфой.
- … я иду спать! – Гарри театральным жестом выдернул свою руку. – Вам даже и захочешь сказать что-нибудь хорошее – так вы сами же и не дадите!
- Не дам, - согласился он. – Доброй ночи, мистер Поттер.
