3. Гермиона ГрейнджерНо дети не спрашивают, готовы вы или нет, они появляются внезапно, безоговорочно заявляя права на свое существование.
Работа отнимала много сил и свободного времени, так что я не сразу заметила изменения. Разве что, будучи достаточно уравновешенным человеком, вдруг плакала из-за пустяков и ни с того ни с сего начала засыпать при любой удобной возможности. Найти этому логического объяснения не получалось.
Отсутствие же месячных списывала на стресс от недавнего путешествия — мы вернулись из отпуска в Австралии — такое уже случалось несколько раз после длительных перелётов и смены климата.
Тина внимательно наблюдала за моими странностями и не долго думая отправила за тестом в аптеку. Я рассмеялась, сопротивлялась всеми способами и даже поспорила с ней на бутылку шампанского, что это банальная накопившаяся усталость, а беременность — последнее, чего стоило ожидать.
Всё веселье моментально улетучилось, когда через полчаса я растерянно вертела в руках тест, на котором отчетливо виднелись две яркие полоски. Для надёжности было сделано ещё три, но результат оказался неизменным. Сомнений не осталось, у нас будет ребёнок. Тина радостно всплескивала руками, предлагала варианты имён для мальчика и девочки, предварительно уточнив, какое именно шампанское любит.
Объектом переживаний было то, как на новость отреагирует Артур. Помня его позицию, я часами обдумывала всевозможные варианты. Об аборте не могло быть речи, и я боялась даже подумать, как повернётся жизнь, если мы не сможем договориться. Тина же смотрела оптимистичнее на сложившуюся ситуацию и не упускала возможности подколоть: «Не бойся, воспитаем!». Я только закатывала глаза в ответ.
Я узнала за две недели до Рождества, поэтому решила, что праздник — идеальный день для сюрприза. Самым сложным было не проболтаться раньше времени и вести себя так, будто ничего не произошло. Я успела сходить к доктору, которая подтвердила беременность и выдала распечатку с комочком размером чуть меньше сливы. Основательно подготовилась — заказала небольшой торт с надписью «До встречи в июле», подписала открытку, вложила тест и УЗИ в красивую коробочку с бантом.
На празднике Рождества мы были в гостях у родителей Артура. Я любила наши посиделки в их доме, который стал островком надежды в неспокойном житейском море. Мои мама и папа жили далеко — в Австралии — решили переехать туда для спокойной старости, виделись мы очень редко, так что родители Артура старались восполнять недостающее тепло, помогали чувствовать опору.
Вернулись домой мы не слишком поздно, чтобы успеть обменяться подарками, да и я порядком устала, мгновенно уснув по пути. Не знаю, догадывался ли Артур, в чем причина, но в его глазах ясно читалось беспокойство за мое самочувствие.
Муж подарил мне серебряную подвеску с изумрудом — под цвет моих глаз. В ответ, с трудом сдерживая слезы, я протянула коробочку. Он понял не сразу, долго смотрел на меня задумчивым взглядом, пока я пыталась прочитать на его лице хоть намек на какую-то эмоцию, но потом нежно обнял и прошептал: «Спасибо, это лучший из всех возможных подарков». Я облегченно выдохнула, чувствуя, как груз переживаний сползает с плеч.
Артур стал ещё внимательнее, а я твердила, что не хрустальная ваза, а беременность — не болезнь. Ко всему прочему заставлял есть больше и чаще — за двоих — и каждый вечер лежал возле живота, читая сказки. Я смеялась, крутила пальцем у виска, «Он же еще ничего не понимает», а сама перед сном тихонько пела колыбельные. Именно он, потому что с того самого дня, как узнала, была уверена, что это мальчик, хотя и просила доктора не сообщать пол: «Придём с мужем, он очень хочет узнать первым».
Все было идеально, даже слишком. Знакомо ли вам это ощущение — когда все идет хорошо, начинаешь искать подвох? Опыт прожитых лет дал понять, что жизнь — вовсе не фильм со счастливым концом, не идеально выверенный сюжет. И, признаться честно, я ждала момент, когда всё сломается. Так просто не бывает.
Осторожный стук в дверь снова возвращает меня из омута воспоминаний в реальность. Очень кстати, иначе я окончательно погрязну в пучине собственных мыслей, а от этого уж точно не будет никакой пользы.
— Да?
— Мадам, к вам посетитель. Входите, мистер Карно, у вас есть полчаса.
Сначала в дверях появляется букет тюльпанов, а следом улыбающееся лицо Артура.
— Я скучал.
Не в силах сдержать радость, прямо босиком бегу к нему, утыкаюсь носом в куртку и вдыхаю такой неизменно родной запах сандала.
— Я сильнее.
Артур садится в кресло около окна, а я забираюсь к нему на колени, совсем как в детстве к папе, крепко прижимаясь к теплой груди, словно боюсь, что он может исчезнуть.
— Что у тебя нового? Рисовала? — он аккуратно приподнимает мою голову за подбородок, испытующе заглядывая в глаза.
— Ты же знаешь, дни тут похожи друг на друга, — виновато отвожу взгляд. — Совсем не было вдохновения. Но я много гуляю и хорошо сплю, свежий воздух идет на пользу.
Тревога во взгляда смягчается, разглаживается морщинка на лбу, и он с облегчением выдыхает.
— Согласен, выглядишь хорошо.
— Спасибо, мне действительно намного лучше.
— Я только что поговорил с доктором, тебя завтра выпишут.
— Да, но придется ходить к психотерапевту, — без энтузиазма подмечаю я.
— Так сказал доктор, его следует послушать, он точно знает, что для тебя сейчас лучше.
— Да, конечно, — говорю почти шепотом и чувствую, как накатывает волна раздражения. Отмечаю, что со мной такое впервые. Интересно, почему?
Мне не очень хочется разговаривать. Видимо Артур это чувствует, потому что молча гладит по голове, которая мирно покоится у него на плече.
— Лисичка, мне нужно уехать, — в голосе явно чувствуется сожаление.
Обычно так он называет меня после ссоры или когда чувствует себя виноватым. Невольно вздрагиваю, поднимаю голову и испытующе смотрю в глаза. «Голубые, совсем как море».
— Зачем? Мы и так нормально не виделись, пока я нахожусь в больнице, — еле сдерживаю слёзы.
— Я знаю, милая. Но эта командировка очень важна. В Нью-Йорке планируется открытие отеля нашей сети, и я, как ведущий специалист отдела, должен всё подготовить. Ты же понимаешь — назначение на более высокую должность сопряжено с необходимостью уделять работе больше сил и времени, чем прежде.
Конечно, я всё понимаю, но напрочь отказываюсь принимать такой поворот событий. Глухой стон непроизвольно вырывается из груди, и я не в силах больше сдерживаться. Слёзы бесконтрольно текут по щекам, оставляя теплую соленую дорожку.
— Ну что ты, милая, пожалуйста, не плачь, — Артур выглядит растерянным, — это всего лишь на два месяца. Мы будем созваниваться каждый день. Если удастся уладить дела быстрее, то тут же вернусь, даже не успеешь соскучиться.
Два месяца. Это целых девять недель — шестьдесят один день — тысяча четыреста шестьдесят четыре часа — восемьдесят семь тысяч восемьсот сорок секунд наедине со своими монстрами, которые только и ждут подходящего момента, чтобы разрушить и без того хрупкое душевное равновесие.
— Возьми меня с собой, пожалуйста, — умоляюще вскидываю брови, — я не справлюсь.
— А как же терапия? Нужно закончить лечение, я волнуюсь за тебя.
Нет, он не понимает, каково это. Кажется удается нащупать причину раздражения — я словно беспомощная маленькая девочка, родители которой всегда знают, что для неё лучше.
— Хорошо, — сдаюсь я, не предпринимая попыток возражать, — буду стараться. Ради нас.
Медсестра заглядывает в палату — это означает, что столь ничтожно короткое время, отведенное для свидания, подошло к концу, чему я на удивление рада, потому что как бы не скучала, единственное чего хочу в данный момент — остаться одной. Артур бережно наклоняет мою голову и аккуратно целует в лоб. В этом жесте нет ни спешки, ни лишних слов — только тихая, почти осязаемая нежность, от которой внутри что-то болезненно сжимается.
— До завтра, — он на несколько секунд замирает в дверях, но вместо ответа я демонстративно отворачиваюсь к окну, скрестив руки на груди. Внутри все ещё дрожит тонкая струна напряжения, натянутая до предела за то короткое время, проведенное вместе, и я боюсь сказать лишнего, чтобы окончательно всё не испортить. Не могу объяснить, как так вышло, что человек, который был таким родным, вдруг становится таким далеким.
Мы редко ссорились, но если и случались разногласия, то предпочитали решать проблемы конструктивным диалогом. Теперь же я чувствовала себя виноватой, проигнорировав Артура. Мозг пытался найти этому рациональное объяснение, но обида вносила свою лепту в размышления.
Склонность к анализу передалась мне от папы, поэтому логика доминировала над чувствами, что помогало сохранять здравомыслие в сложных ситуациях. Теперь же, частично утратив контроль, я не узнавала саму себя и, по правде говоря, боялась этих перемен. Мне хотелось снова быть той рассудительной Алисой, что умеет брать ответственность за свои слова и поступки. Предстояла долгая работа, с которой опять придется справляться в одиночку. Возможностей предостаточно — чем чем, а свободным временем я, уж не знаю, к счастью ли, не буду обделена.
