Цена победы

Эпилог

От переводчика.
Это было... долго. На самом деле.
Словами не выразить, что для меня значит эта история, но сейчас, ставя статус "закончен", я вспоминаю почти четыре года, что у меня заняла эта работа, и не могу сдержать слез. Надеюсь, что этот фанфик понравился - и еще понравится - читателям так же, как влюбилась в него я.
Спасибо всем, кто читал, оставлял комментарии, читал И оставлял комментарии, помогал улучшать работу, поддерживал, давал силы и вдохновение, чтобы переводить главу за главой, до самого конца.
Спасибо.
И приятного прочтения!


Эпилог.
Это начало.

Скрестив ноги, Джинни сидела прямиком на траве снаружи Норы, чуть откинув голову вверх в попытке поймать лицом последние лучи уходящего солнца, прежде чем тьма вновь накроет всё вокруг. Ее длинные волосы — запутанные в совершеннейшем беспорядке — развевались позади неё, будто огненная накидка, всякий раз, когда поднимался сильный ветер. Кончики ее губ были чуть нахмурено опущены, а глаза — закрыты из-за палящего солнца. Джинни выглядела внутренне закрытой и неприступной: Гарри почувствовал, как его сердце невольно сжалось от одной только мысли о том, когда он в последний раз видел ее улыбку. Настоящую улыбку — совершенно искреннюю и широкую, от которой во взгляде загорались едва уловимые искорки, говорящие лучше любых слов, особенно когда Джинни была не в состоянии подобрать нужных выражений. Эта улыбка всегда вызывала у Гарри странное желание говорить стихами, хотя видит Мерлин: Джинни не потерпела бы, если бы он вдруг на самом деле начал упиваться никому не нужными, слащавыми репликами.

Глаза зеленей, чем чародея жаба… [1]

Гарри вдруг резко отступил на шаг назад, как если бы его внезапно ударили, хотя по сути почти так оно и было. Он по-прежнему помнил скрипучий голосок гнома, читавшего то самое послание, которое, он знал, написала ему Джинни. Гарри вспомнился стыд, который он испытал, и то, как лицо Джинни покраснело. Эти воспоминания вызвали еще один болезненный укол по сознанию, так как мгновенно повлекли за собой последующие события второго курса, на котором Джинни отправила ему эту единственную Валентинку. И день, когда Гарри спас ее от василиска. С тех пор они прошли столь далекий путь: дружба и даже… больше. Всё только для того, чтобы закончить сейчас вот так: с трудом находить силы посмотреть друг на друга, заговорить первым. Гарри не знал, когда всё пошло под откос.

После смерти Фреда? Или же когда он оставил ее одну, бросившись в бега? Может быть, когда он самолично поставил точку в их отношениях? Или же Джинни была права, и он на самом деле изменился во время войны? В первые часы после окончания Битвы Гарри думал, что теперь у них всё будет хорошо. Но что-то пошло катастрофически не так, и Гарри не мог докопаться до истины: чем именно было это что-то. Единственное, что он знал наверняка, когда смотрел на Джинни — вот как сейчас, — так это что он чувствовал то же самое, когда исподтишка наблюдал за ней с Дином. Казалось, это было так давно: беспорядочная смесь потери, собственной бесполезности, невозможного желания и смущения. Он так держался за эти чувства, будто за отчаянную надежду. Как за знак, что всё еще могло вернуться к тому моменту, с которого они начинали… Вернуться в норму.

Пока он продолжал молча наблюдать за Джинни, она устало вздохнула и открыла глаза.

— Я знаю, что ты здесь, Гарри.

Его сердце снова пропустило несколько ударов. Еще больше надежды. Он был удивлен, хотя и не слишком сильно, каким образом ей удалось почувствовать его присутствие. Он подозревал, что Джинни знала, как часто он тайком за ней наблюдал. И самой шокирующей частью этого случайного открытия было то, что она решилась его позвать. Значит, действительно хотела что-то сказать.

Он вышел из-за дерева, за которым скрывался, не зная, чего теперь следует ожидать, и встретился взглядом с Джинни.

Она невесело улыбнулась совершенно фальшивой улыбкой.

— Некоторые люди найдут это жутким.

— А некоторые — романтическим, — поправил ее Гарри, закусив губу.

Джинни, казалось, не возражала против его ремарки. На самом деле ее улыбка даже немного потеплела.

— Я позволю тебе угадать, к какой из двух групп людей отношусь я сама.

— Надеюсь, что не к первой, — с осторожностью сказал Гарри. — Но и скорее всего не ко второй.

Ее карие глаза погрустнели, хотя улыбка по-прежнему оставалась будто бы приклеенной к лицу.

— Скорее всего, нет, — согласилась она. — Думаю, это зависит от твоих намерений.

Его сердце екнуло. Не оттого, что он истолковал ее слова за флирт, а потому, что они не обменялись таким большим количеством слов с самого Рождества (и это не был не очень приятный разговор), а ее последнее предложение, очевидно, ожидало ответа. Оно было приглашением продолжать, и Гарри вряд ли нужно было больше воодушевления.

— Я хотел тебя увидеть.

— Ты видишь меня почти каждый день. Мама любит приглашать тебя к нам на ужин.

— Да, но… Это всё не то. Не когда ты такая закрытая и настороженная.

Джинни, и правда, была будто пугливый кролик в его присутствии. Сейчас она вела себя даже хуже, чем в те дни детства, когда безгранично-влюбленно восхищалась Гарри.

— Я хотел увидеть тебя. Просто тебя. Не… Не то, что происходит между нами.

Она кивнула, как будто поняла, что Гарри имел в виду.

— И значит, это меня ты видишь, когда я одна?

— Да.

— Что тогда нужно сделать мне, чтобы увидеть тебя? — спросила Джинни хриплым голосом.

Гарри вздрогнул. Вопросы. Ответы. Разговор. Он вдруг понял, что делает шаг вперед, ближе к Джинни. Она проследила за его движениями взглядом, но ничего не сказала.

— Вот он я, — неуверенно сказал Гарри, разведя руками. — Хотя теперь я не тот Гарри, которого ты когда-то знала. Теперь я это понял. Знаю, ты права: я изменился. Но… Это по-прежнему я, Джинни.

Ее глаза сияли, но он мог с точностью сказать: от слез ли, или это был отражающий солнечный свет блеск, а может и что-то совершенно другое.

— Я знаю, — наконец, ответила Джинни. — Я это знаю. Ты — это ты, а я — всё еще я, но… Мы просто больше друг другу не подходим.

Это было больно. В разы больнее, чем Гарри когда-либо мог себе представить, но он не стал показывать свою боль. Джинни говорила с ним, пыталась добиться какого-то прогресса, и он не собирался позволить этой возможности уйти, даже не попытавшись хоть что-то изменить. Он продолжил свою мысль:

— Думаю… Думаю, мы на самом деле не изменились. Мы по-прежнему те же самые люди, просто… Чего-то не хватает. Поэтому мы теперь как будто паззлы, края которых не сходятся до конца, как прежде. Мы… Зазубренные.

— Зазубренные, — задумчиво повторила Джинни. Слезы вдруг брызнули у нее из глаз; Гарри ненавидел смотреть, как она плачет. — Луна говорила что-то похожее. Недостающие частички… Это ведь всё, что мы потеряли, верно? Мы никогда не сможем вернуть время назад, — ее голос дрогнул, сбиваясь почти до шепота. — Фред никогда не вернется.

— Нет, — согласился Гарри. — Не вернется. Никто из них не вернется.

— Значит, с нами теперь всегда будет что-то недостающее?

Гарри безумно, до отчаяния, хотел ответить ей: нет, конечно же нет.

— Да. Думаю, да. Но… Ты ведь научилась жить с этим, не так ли? Когда погиб Сириус… Я понимаю, что это не то же самое, — быстро добавил он. — Я не имел в виду…

Джинни сдавленно рассмеялась:

— Не глупи. Сириус был единственной семьей, которая у тебя была.

Гарри искренне удивился:

— Да… Да, полагаю, что так.

— Как… Как ты справился с этим? — мягко спросила Джинни. — Как ты вообще смог снова стать счастливым?

Гарри снова посмотрел на нее: на самом деле посмотрел, без утайки и ужимок.

— Ты помогла мне, — честно признался он. — Ты мне очень помогла. Ты, и Рон с Гермионой тоже.

— Больше я не смогу тебе помогать, — Джинни потупила взор. — Теперь я бесполезная. Я не смогу... Просто не смогу.

Гарри не знал, где он нашел смелость — гриффиндорскую смелость. Он преодолел последние разделявшие их шаги, сел напротив Джинни и взял ее руки в свои, глядя прямиком в глаза, которые уже порядком покраснели от слез.

— Ты не бесполезная, — возразил он. — Особенно не для меня.

— Тогда кто я тебе?

Он на несколько секунд даже забыл, как дышать. Слова повисли в воздухе: тяжелые, отчаянные, растерянные.

Кто я тебе?

— Я не знаю, — наконец, отозвался Гарри. — В последнее время я не знаю ничего.

Джинни коротко кивнула, но рук не убрала. Они еще немного сидели в абсолютной тишине. Джинни пыталась унять рвущиеся наружу слезы, а затем вдруг ее взгляд замер над плечом Гарри, и она принялась разглядывать что-то вдали. Гарри повернул голову посмотреть, что именно привлекло ее внимание. Солнце уже садилось, небо над самой полосой земли стало окрашиваться в оттенки розового и оранжевого.

— Я люблю закаты, — прошептала Джинни. — Мы с Луной постоянно за ними наблюдали в Хогвартсе. В том году.

Гарри не нужно было уточнять, какой именно год она имела в виду.

— Это было таким… постоянством, — продолжила Джинни, высвобождая руки, чтобы обнять себя за плечи, когда на свободу вырвался очередной сильный порыв ветра. Гарри попытался заставить себя не почувствовать того беспокойства, которое появилось в его сердце, стоило Джинни разорвать их прикосновение.

— Совершенно глупое, но всё же постоянство. В мире, где всё было в край перепутанным и непредсказуемым. Думаю, это помогло. Это по-прежнему мне помогает, правда.

— Что случилось? — спросил Гарри. — В том году. Ты так мне и не рассказала. Мы ни разу об этом не говорили.

— У меня или у тебя?

— У тебя, — Гарри печально улыбнулся. — Думаю, про мой ты теперь знаешь. Рон и Гермиона должны были рассказать тебе большую его часть.

— Кое-что, — поправила его Джинни. — Они ни за что не стали бы рассказывать мне всё. Как, например, о том моменте, когда все думали, что ты был мертв.

— Прости.

— Можешь себе представить, что я себя чувствовала? — сдавленным голосом спросила она. А затем:

— Извини. Не стоило…

Он хотел сказать хотя бы что-то, но слова будто бы застряли в горле.

Ты можешь задать мне все эти вопросы, Джинни. Ты можешь задавать мне их так долго, как только хочешь, только продолжай говорить со мной.

Он хотел бы, чтобы она об этом знала.

— Обернись, — вдруг сказала Джинни, отводя взгляд под его пристальным взглядом.

Гарри выполнил ее просьбу, разворачиваясь так, что теперь сидел с ней рядом, наблюдая, как солнце скрывается за темными очертаниями Норы.

— Раньше я думала, — очень тихо начала Джинни, глядя вперед себя, — что мир изменился. Что изменился ты, изменился Хогвартс, изменилось всё вокруг меня. Но теперь думаю: это я стала другой. Возможно, я стала смотреть на вещи другим взглядом, и всё теперь кажется мне совершенно далеким: оттого и создается впечатление, будто что-то изменились. Поэтому мне нравится наблюдать за закатом. Он остался прежним. Как ты думаешь, Гарри, это хотя бы когда-нибудь пройдет?

— Нет, — предельно честно ответил Гарри. — Не пройдет.

Джинни кивнула. Вечернее солнце поменяло окрас неба на темно-оранжевый и почти фиолетовый, а его диск почти спрятался за линией горизонта.

— Тот год был совсем другим, — наконец, смогла продолжить она. — В Хогвартсе было ужасно. Думаю, ты уже слышал основное от Невилла.

Джинни потянула рукав белой рубашки вверх, открывая взглядам пять (или около того) небольших, крест-накрест пересеченных шрамов вдоль внутренней стороны предплечья. Гарри не видел их раньше. Как правило, еще после самой битвы Джинни взялась носила одежду исключительно с длинными рукавами. Теперь он знал, почему.

— Еще немного здесь, — добавила она, касаясь щеки одной рукой. — Как и у Невилла. Но их можно было залечить. Самые ужасные заклинания они приберегли для тех мест, которые мы могли спрятать, как, например, руки. Я получила вот это, — она снова ткнула пальцем на шрамы на предплечье, — после того, как мы нарисовали наш первый «Всё еще набираем людей» плакат прямо напротив Большого Зала. Но, чтобы ты знал, поймали меня не за этим. Иногда Снейп забирал нас для наказания, и тогда нам всё сходило с рук. Тогда я не понимала, зачем он помогал нам, но теперь, кажется, знаю. Гермиона рассказала мне о нем.

Гарри кивнул.

— Самым ужасными наказаниями были даже не Кэрроу, а ПСНО.

— Кто?

— Пожиратели Смерти на обучении. ПСНО. То есть, еще не Пожиратели, на самом-то деле, — пояснила Джинни. — Но так они их называли. Чистокровные Слизеринцы, которых Кэрроу полностью контролировали.

— Ты имеешь в виду… — на Гарри накатила волна отвращения. — Ты говоришь, что эти шрамы тебе оставили школьники?

— Конечно. Разве Невилл тебе не рассказал? Это была часть обучения Темным Искусствам. Конечно, было не особенно больно, — Джинни рассеянно коснулась подушечками пальцев одного из шрамов. — Но вся затея была... ужасной. И Кэрроу это знали.

— Они вернулись назад? — спросил Гарри. — Вернулся ли кто-то из них обратно в Хогвартс в этом году?

Джинни кивнула:

— Ну да. Несколько. В этом году Слизеринцев почти не было, но…

— Как так вышло, что никто из вас за всё это время ни разу не подал на них в суд? — вдруг захотелось узнать Гарри.

— Потому что никто не стал бы этого делать. Мы вроде как сами всё решили. Невилл, и я… Весь ОД согласился с таким решением. Точнее, остальные были либо согласны с нашим решением, либо же боялись протестовать.

— Почему?

Джинни бросила на него короткий взгляд, полный отвращения.

— А ты разве за весь тот год не сделал ничего, за что позже пожалел бы? Ничего из того, за что тебе было бы стыдно?

— Ну да, но…

— Это была война, Гарри.

Небо потемнело, когда солнце, наконец, полностью скрылось за горизонтом. Сияние исчезло из глаз Джинни и с ее волос, но теперь бледная кожа девушки будто бы блестела на фоне темноты.

— Теми людьми… Ими ведь могли быть и мы, понимаешь? Они были нашего возраста: просто запуганы Кэрроу. Всем нам было страшно. Они не заслужили отправиться в Азкабан только за это.

— Но…

— Один из них, — призналась Джинни, — даже провел меня до самой Гриффиндорской башни после всего. Я могла бы дойти и сама, но он хотел убедиться, что я буду в порядке, и что у меня будет кто-то, кто сможет обо мне позаботиться. Он никогда не извинялся вслух, но я точно знала, что ему было жаль. Большинство из них не хотели этого делать, Гарри. У них не было выбора. Невилл потом помог мне, когда мы дошли до общей гостиной, и он даже… поблагодарил того парня. Мы все чувствовали одно и то же, правда. Мы, школьники, против них, преподавателей. Может быть, Слизеринцы не так открыто пытались им противостоять, как мы. Они думали, что Волдеморт победит. Но они на самом деле не хотели, чтобы это произошло.

— И всё равно, — продолжил упираться Гарри. — Как я и сказал, ты же тоже была напугана, но ты не стала…

— Я предательница крови, Гарри, — прервала его Джинни. — Кэрроу уже знали, кто моя семья, и у них не заняло много времени, чтобы узнать, насколько мы с тобой были близки. Я не смогла бы спрятаться от них, даже если бы пыталась. Так же, как и Невилл, из-за того, что Беллатриса сделала с его родителями. Поэтому мы и решили возобновить ОД, — она дважды сморгнула. — Нас поразил тот факт, сколько человек сохранили монеты. Ты многое для них значил, Гарри.

— Я не…

— ОД был для них единственной возможностью выжить, — снова перебила Джинни. — Но Слизеринцы… Им приходилось искать другие пути к спасению, и именно это от них требовалось предпринять, чтобы защитить собственные жизни. Кто я такая, чтобы их судить?

— Но ты никогда не причиняла никому боль. То, что они делали, было неправильно.

— Они сделали нам больно, — согласилась Джинни. — Но и мы тоже. Всё, что мы делали — наши мелкие пакости и диверсии, всё, — имело свои последствия. Мы старались не попасться Кэрроу на глаза, но если нам это удавалось, тогда они возлагали вину на кого-то другого: наказывали невиновного. Каждый раз, когда мы делали что-то, что чертовски выводило Кэрроу из себя, то для кого-то из учеников наши выходки заканчивалось плохо. Иногда это были даже Слизеринцы: из-за того, что они были слишком мягкотелыми и позволили виновникам сбежать. Думаю, именно поэтому Невилл стал намеренно подставляться некоторое время, чтобы невиновные ребята не несли наказание за то, чего не совершали. Чтобы никому не пришлось принимать на себя предназначавшийся ему удар. Ты видел его лицо перед битвой. Но я не делала того же. Я убегала. Каждый раз, — она повернулась к Гарри, лицом к лицу. — Неужели ты не понимаешь? Мы тоже делали им больно. Это было бы глупо. Это было бы неправильно: держать обиду. Я не виню их. Они жалели нас, но мы жалели их еще больше. И даже теперь, когда мы победили, мне по-прежнему их жаль, потому что теперь им придется отвечать за свои поступки: не перед судом, а перед своей собственной совестью. Поэтому мы не давали показаний, и не будем. А что касается тех нескольких, что вернулись в Хогвартс… Я говорила с одним из них. Он выглядел даже хуже, чем ужасно. Это было отвратительно.

— Что ты ему сказала?

— Что мне очень жаль.

— И как он это принял?

Джинни улыбнулась, по-прежнему не своей настоящей улыбкой, но уже наиболее приближенной версией: Гарри давно не удавалось наблюдать подобное.

— Он сказал мне, что я идиотка.

— Как мило с его стороны.

— А потом он меня поблагодарил. Наверное, он просто был удивлен. Но он был на самом деле вежливым. Мы проговорили минут пять. Я даже не помню точно, о чем: простая болтовня. И это заставило меня осознать, что эти ребята… Они нормальные, понимаешь? Как ты, как я. Просто… обычные люди со своими семьями, проблемами, со своими предпочтениями и предрассудками. Думаю, Гермиона была права: вся эта вражда между факультетами лишена всяческого смысла. Может быть, если бы мы с тем парнем учились на одном факультете, то даже стали бы друзьями. Но теперь этого уже никогда не узнать: и всё из-за решения какой-то там говорящей шляпы, когда нам было по одиннадцать лет. Даже Квиддич стал переоцененным из-за этой вражды и чрезмерного соперничества.

— Квиддич переоценен? Хорошо. Я ошибался. Ты действительно изменилась.

— Я была капитаном в этом году, — сказала Джинни, мотнув головой. — Это было превосходно. Я по-прежнему обожаю играть. Надеюсь, что и в следующем году тоже получу значок. Но некоторые ребята воспринимают всё слишком серьезно, — она туманно улыбнулась. — Мы проиграли Кубок слизеринцам.

— Даже не смей говорить об этом говорить Рону. Твоя семья от тебя отречется.

— Я была так разочарована, — согласилась Джинни. — Но Малфой казался таким счастливым…

— Малфой? — переспросил Гарри.

— Он был капитаном Слизерина в этом году. И он… — она вдруг запнулась на полуслове.

— И?

— И ничего, — отмахнулась Джинни. — Я просто хочу сказать: все они обычные люди, такие же, как и мы.

— Даже Малфой?

— Ты же сейчас несерьезно это спрашиваешь, да? Ты видел его состояние во время суда. Гермиона рассказала мне об этом. Ты до сих пор им так одержим?

Гарри некоторое время обдумывал ее вопрос.

— Возможно. Или может быть, мне просто хочется верить, что так оно и есть. Тогда я смогу продолжить делать вид, что мир не изменился так сильно.

— Он выглядел хорошо, — ответила Джинни. — По большей мере я видела его только во время игр, но он был… в порядке. Думаю, с ним всё будет хорошо.

— И лучше бы так оно и было, — сказал Гарри, усмехнувшись. — Не хочу, чтобы оказалось, что я спасал его задницу от Азкабана совершенно впустую.

Джинни рассмеялась.

— Нам стоит почаще это делать.

— Что, наблюдать за закатами?

— И это тоже. Но вообще-то я имела в виду говорить.

Гарри улыбнулся в ответ:

— Да… Да, действительно, стоит. Как прежде.

— Хорошие это были времена, — сказала Джинни, и в первый раз за долгое время Гарри показалось, что он наконец-то смог уловить в ее взгляде отголосок той самой, настоящей, улыбки. — Где же мы оступились, Гарри?

— Не знаю, — признался Гарри. После короткой паузы он продолжил. — Что, если… То есть, как ты думаешь, мы могли бы попробовать вернуться к тому, что у нас было тогда?

Улыбка Джинни пропала, и они вновь будто бы отступили с верного пути на пару футов назад.

— Я не имел в виду это. Нет, — спешно выговорил Гарри, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Ты довольно четко дала мне понять свое мнение, не волнуйся. Я просто думал… Я знаю, ты не веришь, что у нас получится, но мы могли бы хотя бы попытаться… Попытаться быть друзьями? Потому что…

— Гарри, — мягко сказала Джинни, и в этих двух слогах, в его имени, было скрыто бессметное количество раздражения, веселья и нежности, которые с теплотой прямо-таки коснулись самого сердца Гарри. — Всё в порядке. Я понимаю. Да.

— Значит… Друзья?

Джинни протянула руку и накрыла ладони Гарри своими. Прикосновение ее кожи послало дрожь по телу Гарри.

— Мы друзья, — подтвердила Джинни со своей искренней, широкой, поэтично-радостно-одобрительной улыбкой. А после добавила, чтобы точно внести ясность:

— Пока что.

Не совсем правильно, но это было началом.

_______
[1] — фраза взята из официального перевода «Гарри Поттер и тайная комната». Дословно в оригинале было: «Его глаза столь же зелены, как свежая маринованная жаба».