Глава 90…Когда Гарри закрыл, наконец, за собой дверь в камеру Рабастана, все трое, не сговариваясь, сели вдоль стены прямо на пол.
- Ужас какой, - нарушила молчание Гермиона. – Никогда ничего страшнее не видела.
- Пожалуй, я тоже, - отозвался Робардс – а из его уст такое признание стоило дорого. – Что с ним случилось? Я помню его на суде – он был… обычным.
- Двадцать лет заключения, - врать Гарри сейчас не мог, но и сказать правду не мог тоже. – Видимо, это оказалось слишком, - всё же не удержался он.
- Остальные такие же?
- Увидишь, - тяжело вздохнул Гарри.
Он очень не хотел брать с собой именно Гермиону – но, к несчастью, поскольку она теперь официально готовила документы для Визенгамота, избежать этого было невозможно.
- Теперь куда? – спросил Робардс, когда они все отдышались. – Допрашивать-то его будем?
- А смысл? – отозвался Гарри. – Ну сам-то ты себе как это представляешь?
- Его нужно допросить, - вздохнула Гермиона. – Хотя бы формально. Я постараюсь сделать это как можно короче и мягче. Но совсем без предварительного допроса никак нельзя... Можно в другой раз, если хотите.
- Нет уж, давайте сейчас, - решительно сказал Гарри. – Я надеялся обойтись, но ты, наверное, права.
- Я постараюсь покороче, - пообещала Гермиона.
Рабастан очень обрадовался, когда они вернулись.
- Нам нужно ещё с вами поговорить, - сказал Гарри – Гермиона тем временем наколдовывала стол и стулья для всех. – Недолго. Вы не против?
- Нет, конечно, - улыбнулся тот. – Я люблю разговаривать… а здесь совсем не с кем.
- Нам нужно заполнить кое-какие бумаги для суда, - пояснил Гарри. – Давайте все сядем за стол.
- А как вас зовут? – спросил Рабастан у Гермионы.
- Я – Гермиона Уизли, - представилась она с улыбкой. – Это – Гавейн Робардс. Допрос Рабастана Лестрейнджа, - официально сказала она – зачарованное перо заскользило по бумаге. Не такое, как Прытко Пишущее – просто волшебное, записывающее в точности всё при нём сказанное. – Мистер Лестрейндж…
- Рабастан, - попросил он. – Пожалуйста. Мистер Лестрейндж – это мой брат. Он уже мистер, а я…
Она хотела что-то сказать, но не нашлась сразу – Гарри пришёл ей на помощь:
- Рабастан. Конечно. Вы знаете, где вы сейчас находитесь?
- Конечно, - удивлённо ответил он. – В Азкабане. Это тюрьма такая…
- Всё верно, - кивнула Гермиона, ласково ему улыбаясь. – Вы помните, как и почему попали сюда?
- Конечно, - кивнул он. – Мы поминали друг друга на ступеньках министерства. И всех, кто погиб.
Все трое уставились на него так, что он замолчал и, кажется, испугался. Помолчал, спросил неуверенно:
- Я что-то не то сказал?
- Нет, - очень мягко ответил Гарри – у него уже был небольшой опыт общения с Рабастаном, и ему было проще. – Просто мы удивились. Расскажете? – спросил он его. – Что за поминки? Как вы оказались в министерстве?
- Мы пришли туда утром, - ответил он. – После битвы… Когда все ушли, мы остались в доме у Люци, сходили к себе домой, закрыли его… завещание написали, - он улыбнулся. – Нас же и так и так бы убили, кто бы ни выиграл… но мы надеялись, что это будете вы, - сказал он, опять улыбнувшись очень светло и искренне.
- Почему? – так же мягко спросил Гарри.
Гермиона молча, бледная и потрясённая, смотрела на узника во все глаза, Робардс выглядел немногим лучше.
- Потому что тогда мы бы знали, что всё плохое закончилось, - просто ответил он. – И умирать было бы не страшно и почти не обидно… Поэтому когда Люци с Циссой вернулись с Драко и рассказали, что вы всё-таки выиграли, мы пошли праздновать. И поминать, конечно, - он опять улыбнулся.
- Но почему в министерство? – хрипловато спросила Гермиона.
- Ну мы же пришли сдаваться, - удивился он. – Куда же нам ещё было идти? Но там не было никого, и мы сидели и ждали… пили вино, ели хлеб и мясо… жгли палочки…
- Палочки? – быстро переспросил Гарри. Он точно помнил, что в деле Лестрейнджей ничего не говорилось об их палочках – так, словно бы тех с ними не было. – Ваши волшебные палочки?
- Да, - кивнул Рабастан. Ему, кажется, надоело просто так сидеть за столом, он потянулся к Гермионе и тихонько потянул к себе лист пергамента, но никому до этого не было дела.
- Вы… что вы сделали с ними?
- Сожгли, - терпеливо повторил Рабастан, продолжая потихонечку тянуть к себе лист пергамента.
- Зачем?! – слишком громко воскликнул Робардс. Рабастан вздрогнул испуганно и шарахнулся в сторону от него, сбросив пергамент со стола – тот упал на пол и залетел под стоящую практически вплотную к столу кровать. – Простите, - перешёл тот почти что на шёпот. – Я не хотел пугать вас.
- Ничего, - тот, побледневший и сникший, сжался на стуле и прошептал: - Всё хорошо.
- Простите, - повторил Робардс. Рабастан помотал головой, низко её опустив – на колени ему упала прозрачная капля. Гарри вдруг очень ясно увидел, как Гермиона, остановив перо, сама вписывает в протокол: «Заключённый испуган и плачет».
- Простите, - Гарри уже хорошо знал, что нужно делать. Он придвинул свой стул к Рабастану и взял его за руки – самые обычные, вполне человеческие, правда, до ужаса тощие, костлявые и холодные – но человеческие. Живые. – Рабастан, Гавейн не хотел пугать вас. Он просто очень удивился.
Рабастан поднял на него полные слёз глаза.
- Он сам расстроился, - мягко говорил ему Гарри. – Простите его и успокойтесь, пожалуйста. Хотите шоколад? – шоколадом на сей раз он запасся заранее.
- У вас есть шоколад?! – поразился тот, мгновенно забывая о своём горе.
- Есть, - улыбнулся Гарри, доставая её. – Открыть вам?
- А вы сможете осторожно? – спросил тот, нежно касаясь серебристо-красной обёртки.
- Я постараюсь, - кивнул Гарри.
Пока он распечатывал плитку, его спутники сидели с совершенно белыми лицами – Рабастан, поглядев на них, попытался их успокоить:
- Я совсем не обиделся, - сказал он, робко касаясь колена Робардса. – Правда… Просто это было неожиданно… я вспоминал, как мы тогда там сидели… это было так хорошо… спокойно – и тут вы… но всё же уже в порядке, - он погладил его по колену, потом по руке.
Тот, к его чести, выдержал это вполне нормально и даже сам накрыл его руку своей, пожал и сказал:
- Я это от неожиданности. Виноват.
- Ну вот, - Рабастан обрадовался, - давайте забудем и съедим шоколад?
Гарри как раз закончил разлеплять края обёртки – только сейчас сообразив, что проще всего было сделать это обычным простеньким заклинанием.
Рабастан быстро разломил плитку на четыре части и придвинул её сперва Гермионе – та покачала головой, отказываясь, но Рабастан начал настаивать:
- Нет, пожалуйста! Мы все расстроились… берите, прошу вас!
- Спасибо, - она взяла шоколад. – У меня есть вода… чая нет, к сожалению, но вода есть. И еда… у меня есть бутерброды, с сыром и с курицей, хотите? – протокол был прерван на её записи «… и плачет», и перо сейчас лежало без дела.
- Бутерброды? – глаза Рабастана полыхнули настоящим восторгом. – Да! Конечно! Спасибо, это так…. Я даже не помню, когда в последний раз ел их!
- У меня есть пирог, - сказал Робардс. – С почками и луком.
Рабастан даже вскочил от восторга. Гарри подумал, что у них, похоже сейчас будет импровизированный пикник и нервно хихикнул: пикник в Азкабане – это то, чего точно никто из них не забудет. И почему, собственно, нет… А ещё он подумал, что, как ни странно, это не противоречит ни единому правилу – очевидно, когда их писали, никому в даже в голову не могла прийти подобная дикость.
Гермиона быстро сдвинула пергаменты, карандаши и перья на дальний край стола, Рабастан кинулся ей помогать – и никто не заметил, как он незаметно сунул в рукав один из карандашей. Гермиона и Робардс достали свою еду – никто из них не был голоден, но никто и не собирался есть, всё это они, не обсуждая и не сговариваясь, решили оставить узнику. А тот был, кажется, совершенно счастлив – а когда Гермиона достала яблоки, ахнул, замер на миг – а потом буквально вцепился в одно из них.
- Я оставлю их вам, - пообещала она. – Все три. Они ваши.
Он взял их в руки, все разом, поднёс к лицу и, уткнувшись в них носом, закрыл глаза и так замер, громко и глубоко вдыхая их запах.
- Они пахнут домом, - проговорил он тихо-тихо. – Так пахло летом, когда у нас делали сидр и кальвадос. И мы всё время их ели…
Он замолчал, вновь глубоко дыша яблочным запахом, прижался к ним лицом, потёрся щеками, лбом… снова закрыл глаза и лизнул кожуру. Потом поднял голову и открыл глаза, прижав руки с яблоками к груди.
- Спасибо, - сказал он, подходя к ней совсем близко. – У вас есть немножко времени?
- Времени? – растерянно переспросила Гермиона. – Да, есть немного… а что вы хотели?
- Можно, я вас нарисую? – попросил он. – Просто набросок… это недолго! Здесь есть пергамент и карандаши…
- Да, конечно, - её голос зазвенел, а глаза вспыхнули – Гарри узнал и этот звон, и эти сполохи: она придумала что-то важное. – Как мне сесть? Куда?
Робардс вопросительно глянул на Гарри, и тот кивнул успокаивающе – ему этого хватило, он расслабился, отломил кусок пирога и начал жевать.
- Куда хотите… где вам удобнее. Не важно, - Рабастан подошёл к столу, встал, поставив правое колено на стул, положил на пару секунд ладони на пергамент, взял карандаш… замер, пристально разглядывая Гермиону – та вдруг смутилась, настолько откровенным показался её его взгляд.
А потом приложил карандаш к пергаменту и провёл линию.
И ещё одну.
И ещё.
Его руки летали – почему-то обе, хотя карандаш он держал только в правой, казалось, он умудряется смотреть одновременно и на рисунок, и на модель… Волосы… он начал с абриса лица и с волос – они уже вились, двигались на пергаменте, почему-то распущенные, хотя сейчас и были собраны в строгую причёску. Рука… рука? Тонкие знакомые пальцы, поправляющие их… волоски путаются, обвиваются вокруг них… Росчерк – брови… одна линия, вторая… десятая… и вдруг – взгляд! Настоящий, абсолютно живой, смеющийся… Гарри смотрел, замерев – да все они, будто оцепенев, глядели на творящееся на их глазах чудо, чудо, которого быть не могло после этих двадцати лет… или это что-то другое? Другая какая-то магия? У Рабастана ведь не было сейчас палочки…
Рабастан наклоняется к рисунку – так низко, что его собственные волосы, кажется, смешиваются с рисованными. Потом останавливается, выпрямляется – и продолжает. Штрих… ещё… ещё… глаза становятся глубже, взмахивают ресницами… Линия – одна, без разрывов – нос. Линии и штрихи, штрихи… веснушки?! Еле заметные… да, они всегда появляются у неё к середине лета от солнца – но сейчас-то весна! Откуда же он узнал… как? Руки летают… гладят бумагу, Рабастан улыбается абсолютно счастливо и немножко потусторонне… Линия – губы… Штрихи, штрихи, линии… виден даже рисунок – губы ведь никогда не бывают гладкими.
Штрихи, штрихи… женщина на рисунке смеётся и прикрывает глаза от солнца. Вторая рука… мозоль от пера на пальце… пара чернильных пятен…
- Готово, - сказал, наконец, Рабастан и протянул листок Гермионе. – Это просто набросок, но он хороший – живой. Поговорить с ним нельзя, конечно, но он таким и останется, он настоящий.
Она осторожно забрала его, всмотрелась – и, прижав руку к губам, отвернулась, чтобы – Гарри знает – скрыть неудержанные слёзы.
- Вам не нравится? – огорчённо спросил Рабастан – плечи его поникли, а улыбка померкла.
- Нет, что вы! – воскликнула испуганно Гермиона, обернулась к нему – она действительно плакала – и, положив рисунок на стол, стиснула плечи художника. – Я клянусь вам, вы выйдете отсюда! – сказала пылко она. – Есть закон… вы выйдете. Я уверена. Вы… вы сможете нарисовать такое в зале суда?
- Ваш портрет? – растерянно уточнил он, не очень, кажется, понимая её реакцию.
- Не важно, чей… чей хотите. Можете мой... не важно. Чей угодно. Просто чтобы они увидели.
- Ну… наверное, - непонимающе проговорил он. – А… мне может что-нибудь помешать? Мне дадут бумагу и карандаш?
- Вам дадут всё, что угодно, - пообещала она. – Карандашом, наверное, быстрее, чем красками?
- Да нет… но пусть будет карандаш… не волнуйтесь так! – он взял её за руку. – Пожалуйста… я нарисую всё, что хотите, только, пожалуйста, не волнуйтесь! Мне это вовсе не трудно! Я очень соскучился по рисованию… а вы, - он смутился, - вы не можете оставить мне пергамент и карандаш, да?
- Я оставлю, - кивнула она.
- Мне очень жаль, - возразил Гарри. – Но этого нельзя.
- Можно, - возразила она. – Ему – можно. Я знаю, как это оформить. Его вообще не должно быть здесь.
- Не должно? – переспросил Рабастан. – Почему?
- Вот поэтому, - она кивнула на рисунок. – Вы художник. Особенный. Я всё вам оставлю, - повторяет она, вызывающе глядя на Гарри.
Тот улыбнулся и пожал плечами:
- Тебе видней – ты юрист.
- То есть вы нас отпустите? – с радостным недоверием уточнил узник.
- Вас? Кого вас?
- Меня и Руди.
- Я… не могу ничего сказать про вашего брата. Но вас точно выпустят, - улыбнулась она ему.
- Нет, - покачал тот головой, отступая от неё на шаг. – Нет, нет, меня нельзя одного! Если можно только кого-нибудь одного – то нужно его! Я… я же говорил вам об этом, помните? – почти в отчаянии спросил он Гарри, хватая его за руку.
- Я помню, - Гарри кивнул. – Помню. Я… мы сделаем, что сможем, чтобы вы ушли вместе.
Гермиона тихо подняла со стола рисунок. Женщина на нём казалась счастливой и словно бы ждущей чего-то, она улыбалась, морщилась немного от солнца, отодвигала непослушные пряди…
- Это очень красиво, - сказала она тихо.
- Вам нравится? – как легко он, всё-таки, переключается!
- Очень, - кивнула она. – Я… я никогда такого не видела.
- У вас нет вашего портрета? – он очень удивился.
- Есть, - теперь уже удивился Гарри, - даже два, - и ещё раз. – Но они… другие. Я видела, как их рисовали…
- А какие они?
- Портреты? Обычные…в смысле, волшебные.
- Тогда их писали, - Рабастан улыбнулся. – Маслом пишут. Рисуют карандашом, углём, пастелью…
- Да, правда. Я забыла… простите.
- Не грустите! – попросил он, подходя к ней и беря её лицо в свои руки. – Не надо… хотите, я, когда вернусь домой, напишу ваш портрет? Настоящий. И даже лучше, - он улыбнулся. – Я не уверен, правда… но, я думаю, у меня получится сделать одну вещь… сказать вам?
- Да, скажите, - Гермиона снова ему улыбнулась. – Какую вещь?
- Ну… я умею писать живые картины, с которыми можно разговаривать – и те, в которые можно входить. И я думаю, что я придумал, как это можно соединить… я попробую для вас, хотите? Вы такая красивая!
- Хочу, - тихо кивнула она.
- Не грустите, - Рабастан улыбнулся и обнял её и погладил по голове, словно бы утешая. – Вы светлая… у вас всё хорошо будет.
- Нам пора, - не выдержал, наконец, Гарри. – Мы зайдём к вам ещё… но сейчас нам пора. Гермиона?
- Мы придём позже, - сказала та, отступая назад и выходя их этого жутковатого детского объятья. Потом подошла к столу и сначала спрятала рисунок в отдельную парку – и только потом собрала все бумаги, оставив на столе стопку чистых пергаментов, почти все свои карандаши и перья с чернильницей и, конечно, еду.
Они коротко попрощались – Рабастану было уже совсем не до них, он стоял у стола, оперевшись правым коленом о стул и напевая: «Дили-диги-дон…». Он провёл по листу линию, потом вторую… Уходя, Гарри увидел птицу, парящую на чистом пока что листе пергамента.
