Глава 92Но самое странное Гарри решил оставить напоследок.
- Вас арестовали утром после битвы за Хогвартс на ступеньках министерства. Что вы там делали?
- А, Кингсли рассказал? – усмехнулся Лестрейндж.
- Вас арестовывал Кингсли? – уточнила Гермиона.
- То есть не он? – удивился узник. – А кто тогда? Там никого больше не было.
- Ваш брат, - ответил Гарри. – Но его рассказ был излишне… короток – я бы хотел услышать от вас подробности.
- Как он?
Гермиона молча придвинула к нему папку, в которую спрятала рисунок Рабастана, и открыла её.
- Вот так, - сказала она.
Действие зелья ещё не закончилось, и поэтому Родольфус увидел.
Ахнул как-то совсем растерянно, протянул неуверенно руки, коснулся пергамента – потом перевёл взгляд на Гермиону, потом опять на рисунок… пробормотал потрясённо:
- Это… он? Да?
- Да, - кивнула она. – Только что. Мы были у него перед тем, как прийти к вам. Это значит, что вашего брата можно освободить хоть сейчас, - сказала Гермиона очень официальным тоном. – Есть закон, который запрещает помещать таких, как он, в Азкабан. Ему грозит максимум строгий домашний арест и, по всей вероятности, опекунство.
- Я не знал, - прошептал одними губами Лестрейндж. – Я ничего не знал про этот закон…
- Закон запрещает помещать в Азкабан или отдавать дементорам тех волшебников, которые обладают даром, который активно используют и который может быть назван на данный момент уникальным: они могут быть помещены только под строгий домашний арест. В случае, если они перестают пользоваться даром, но продолжают совершать преступления, решение может быть пересмотрено… но вашего брата это никак не касается. Арест был незаконным, мистер Лестрейндж.
- Вы сказали, что можете забрать его отсюда хоть сейчас, - начал он, но она его перебила:
- Можем. Но, во-первых, он сам отказывается уходить отсюда без вас, а во-вторых, гораздо лучше будет сделать это на общем суде. Я оставила вашему брату пергамент и карандаши, завтра я принесу краски и всё остальное… так что лучше бы вам о себе подумать, мистер Лестрейндж, - она забрала рисунок. – Итак, ответьте на вопрос: что вы делали на утро после битвы за Хогвартс на ступеньках министерства?
- Мы там сидели, - улыбнулся он – сейчас его улыбка была такой же счастливой, как и у настоящего обладателя этого лица, однако выглядела она более естественной, поскольку была напрочь лишена детскости. – Пили вино, ели мясо и хлеб… у нас была тризна.
- Тризна, - кивнул Гарри. – По кому, можно спросить?
В этот момент действие оборотного зелья начало заканчиваться – Лестрейндж задохнулся и замер, пережидая обратную трансформацию, и вновь выдержал это без звука. Когда лицо его приобрело прежний вид, а глаза погасли, он закрыл их и ответил, пряча свои жуткие руки к себе на колени:
- По всем нам. По нам с Рабастаном, в частности, и по всем погибшим в этой войне. Мы, в общем, праздновали, в некотором роде.
- Я не слышал, чтобы тризна бывала праздником, - возразил Гарри.
- Это смотря в какой традиции. У викингов поминальный пир вполне можно назвать празднеством. Вот мы и праздновали… что всё закончилось. Не то чтобы хорошо, но наилучшим из возможных на тот момент образом.
Он всё время продолжал улыбаться – выглядело это немного пугающе, потому что внешне он пока изменился мало с того момента, когда они встретились в Азкабане впервые, но Гарри подумал, что если перед судом его… да их всех постричь и побрить то, возможно, всё будет не так страшно.
- Где вы были во время битвы? – ответ был уже известен, но вопрос задать было нужно.
- У Малфоев, - с небольшой запинкой ответил Лестрейндж. – Мы все тогда жили там, весь последний год. Бедный Люциус, - добавил он чуть насмешливо. - Мы там остались втроём – мы с Рабастаном и Эйвери. Мы ждали, чем всё закончится. Нам при любом исходе было не жить, мы это понимали… но узнать нам хотелось. Потом, когда сначала пропали метки, а потом и Малфои вернулись поутру втроём и рассказали, что вы всё-таки выиграли – мы попрощались и разошлись.
- Почему?
- У них был шанс, - спокойно ответил он. – Нарцисса… насколько я помню, она ведь помогла вам. А обнаружение у них в доме нас троих явно шансов бы им не добавило.
- Они выгнали вас? – опять Гермиона. Гарри бы, наверное, такого уже не спросил. Хотя…
- Нет, конечно, - слегка удивился он. – Но мы же сами прекрасно всё понимали. Что тут обсуждать… Разошлись по домам. Мы свой закрыли, - повторил он, - оставили эльфам распоряжения, в том числе и насчёт наследников – и ушли, взяв вина, мяса и хлеба.
- Вы оставили завещание? – Гермиона.
- Да, - он слегка улыбнулся. – Оно лежит на столе в главном зале, и его вскроют только после смерти последнего из нас. А до тех пор это тайна, не подвластная даже Визенгамоту.
- Разумеется, - кивнул Гарри. – Я не нашёл в документах ничего о ваших палочках… вы их оставили в доме? Мне бы хотелось их осмотреть.
- Не выйдет, - узник неожиданно широко улыбнулся. – Мы их сожгли.
- Когда? Зачем? – спросила Гермиона.
- Да там же и сожгли… на ступеньках. А зачем… в прошлый наш арест их сломали. Мы полагали, что палочки заслуживают более уважительной смерти. Это было… пожалуй, красиво, - он опять улыбнулся, на сей раз почти что мечтательно.
- Долго вы там пробыли? – спросил Гарри.
- На ступеньках… я не могу сказать, мы не смотрели на время. Было раннее утро… на улицах пусто, конечно – все попрятались по домам. Ну и мы их пугали, наверное… мы же пришли как были – в плащах и в масках. Их сняли, конечно – пить неудобно. Но, думаю, мы всё равно были весьма узнаваемы. Так что редкие прохожие нас не тревожили… а потом явился Кингсли Шеклболт и арестовал нас. Ну как арестовал… он к нам подошёл – кажется, даже без палочки в руках, но не поручусь. Спросил, что мы здесь делаем и знаем ли, что Лорд мёртв. Мы ответили, что ждали кого-нибудь, чтобы сдаться, и что да, знаем. Он предложил нам пройти с ним – и мы пошли. Собственно, это всё об аресте.
- То есть, - уточнила Гермиона, - правильно ли я вас поняла: вы пришли сдаваться в министерство самостоятельно?
- Именно так… как мне к вам обращаться? Мэм? Миледи?
На «миледи» Гермиона беззвучно фыркнула и сказала:
- Как вам удобнее. Ответьте на вопрос: по какой причине вы решили сдаться министерству?
- Мы, - узник тоже медленно ей кивнул, поняв, наконец, что та от него хочет, - считали, что так будет правильно. Мы не хотели больше во всём этом участвовать.
- Правильно ли я вас понимаю, - повторила Гермиона официально, - что вы нарушили приказ Волдеморта?
- Правильно, - снова кивнул узник.
- Назовите причину такого решения.
- С детьми нельзя воевать. Мы не убиваем детей.
- Вы понимали, что в случае, если бы Волдеморт победил, вы рисковали своими жизнями?
- Разумеется, - он включился в эту игру с совершенно равнодушным выражением лица, но Гарри всё чудилось, что под опущенными веками в незрячих глазах Лестрейнджа прячется улыбка.
- Вас это не волновало?
- Нет.
- Почему? – настаивала Гермиона, и узник сказал с едва заметным раздражением:
- Потому что детей убивать нельзя. Объяснить, почему? – подчёркнуто вежливо поинтересовался он.
- Да, пожалуйста, - столь же вежливо попросила Гермиона. – Следствию было бы интересно узнать ваше мнение по этому вопросу.
Гарри хмыкнул, Робардс улыбнулся и весело поглядел на него.
- Я полагаю, - голос узника был столь вежлив, что дальше оставалось только встать и расшаркаться, - что дети – это то, что после нас остаётся. Убивать детей – убивать своё будущее. Мне это представляется весьма неразумным.
- Неразумным, - повторила она.
- И неправильным, - кивнул он, и Гарри показалось, что про себя он смеётся.
- Очень хорошо. Мистер Лестрейндж, вам есть, что ещё сказать следствию? Какие-нибудь важные или смягчающие обстоятельства?
- Нет, насколько я знаю. Но я обязательно ещё подумаю.
- Непременно. Мы продолжим в другой раз.
Она подписала протокол, добавив к нему обычные формальности, протянула его на подпись сперва Гарри, потом Робардсу и, наконец, Лестрейнджу.
- Вы должны подписать протокол, - сказала она. – Сможете это сделать?
- Боюсь, это будет проблематично, - качнул головой тот. – Во-первых, я ничего не вижу, а во вторых, я не чувствую своих рук. Могу мазнуть кровью, а вы возьмёте её образец и засвидетельствуете, чья она.
- Да, так можно, - кивнул Гарри. – Давайте руку тогда… у тебя есть соответствующая форма? – спросил он Гермиону. - Как-то я не подумал с собой взять…
- Есть, конечно, - с упрёком сказала она.
Форму заполнили, Гарри наколдовал пробирку, нож, взял руку Лестрейнджа в свои и уколол подушечку безымянного пальца.
Крови не было.
Он нажал посильнее, надавил – ничего. Края ранки были красными, но кровь так и не потекла.
- Не выходит? – поинтересовался узник.
- Нет. Вы не чувствуете?
- Нет, конечно. Попробуйте на лице или на груди – там должно получиться.
От одной мысли о том, что придётся сейчас поднимать робу узника и смотреть на то, что заключение сделало с его телом, Гарри затошнило. Он подошёл к Лестрейнджу и коротко полоснул острым кончиком ножа у него рядом с ухом.
Кровь, наконец, потекла. Он прижал сперва к ней край протокола, потом сразу же набрал немного в пробирку – она остановилась очень быстро, но Гарри хватило.
- Могу я попросить вас кое о чём? – спросил узник, когда Гарри залечивал эту царапину.
- Попросить можете. Выполнить не обещаю.
- Я бы хотел быть на суде в перчатках.
Гермиона активно закивала и энергично показала большой палец. Идея действительно была просто отличная: если руки всех заключённых спрятать в перчатки, был неплохой шанс на то, что в суде никто не заинтересуется слишком сильно их физическим состоянием, и в возможные приговоры об освобождении упоминание об отсутствии дементоров не попадёт.
- Будете, - пообещал Гарри.
