Глава 96- Знаешь, что самое скверное? – спросил Робардс у Гарри, когда они вышли. – Это же я его сюда посадил. И мне даже в голову тогда не пришло, что нужно какое-то расследование.
Гарри даже остановился.
- Я… не подумал, когда звал тебя работать над этим, - сказал он с болью.
- Да всё правильно, - махнул тот рукой. – Считай, это урок мне… жаль, поздновато. Зато тобой я могу гордиться, - он улыбнулся. – Всё, закончили разводить сопли… кто там дальше? Селвин?
- Селвин, - кивнула Гермиона.
…Тот встретил их лёжа. Выглядел он получше – если сравнивать с предыдущей их с Гарри встречей – но, в целом, вид имел довольно плачевный.
Допрос не вышел. Вернее, в каком-то смысле всё получилось: Селвин охотно и многословно отвечал на вопросы, но итог оказался неутешительным: они не узнали ничего нового, по сути, получив перепев первого разговора с Гарри: делал вид, что разделяет идеи, очень старался не причинять вреда… Снова всплыла история с преследованием Гарри и его «копий», снова прозвучали слова о том, что он только делал вид, что преследует… Гарри посматривал на своих спутников: Робардс сидел с обычным невозмутимым видом, который когда-то так восхищал в нём Гарри, и который тот так и не сумел перенять в полной мере, Гермиона время от времени чуть заметно кривила губы то ли с отвращением, то ли с презрением. Спрошенный о смягчающих обстоятельствах, Селвин снова заговорил о возрасте, о собственной слабости, о положении семьи… и о бездетности. Гарри поразился его нахальству: у них ведь уже был разговор на эту тему, закончившийся, как ему казалось, вполне однозначно. Но, впрочем, если заключённому так было угодно…
- Разве у вас нет дочери? – с видимым удивлением спросил Гарри.
- Я ничего не знаю ни про каких дочерей! – взвился узник.
- Я не спрашивал, знаете ли вы, что с ней сейчас, - возразил Гарри. – Я спросил, есть – или была – у вас дочь, или нет.
- Это не имеет отношения к делу, - отрезал Селвин.
- Это имеет отношение к тому, что вы нам сейчас лгали, - жёстко сказал Гарри. – Я жду ответа, мистер Селвин.
- Это не имеет отношения к делу, - упрямо повторил тот.
- Ответьте на вопрос, - сказала Гермиона.
- Это не ваше дело! – огрызнулся он.
- У вас есть… или, во всяком случае, была дочь, - сказал Гарри. – Поэтому ваши слова о собственной бездетности и необходимости продолжить род – чем вы оправдываете свой приход к Волдеморту – ложь. Давайте тогда вернёмся к вашим мотивам: почему вы пришли к Волдеморту? Почему приняли метку?
- А это ещё доказать надо, - вдруг заявил заключённый. – Нет у меня никакой метки. И не было никогда.
Ну вот… наконец-то. Гарри всё ждал, кто же из них первым до такого додумается.
- Хорошо, - кивнул он. – Тогда скажите, что вы делали в доме Ксенофилуса Лавгуда в компании мистера Трэверса летом 1997 года?
В общем, разговора не получилось – но, во всяком случае, это был нормальный, почти что обычный допрос, пусть даже и не самого приятного человека.
Когда они втроём вышли из камеры, Робардс предложил перекусить. Пока они обедали, пока пили чудесный крепкий чай Гермионы, они болтали о всяких не относящихся к цели их визита мелочах – и Робардс, смеясь, в какой-то момент достал из кармана небольшую тонкую книжечку.
- Это ещё что? – Гарри взял её в руки – на тёмной обложке переплелись змея и роза.
- Это… творчество. В некотором смысле, - ответил Робардс. – Жаль, неподсудное.
Гарри попытался открыть книжечку, но у него ничего не вышло.
- Она запаролена, - засмеялся Робардс. – Я пока что не отгадал. Но там есть сзади выдержки.
Гарри перевернул её – на обороте было размещено несколько четверостиший. Он скривился и сунул книжку в карман.
- Я потом разберусь. Не срочно.
- Не срочно, - кивнул Робардс.
- А что это? – заинтересовалась Гермиона.
- Это… творчество некоторой части нашей молодёжи, - ответил Гарри. – Ты бываешь в Ночной аллее?
- Нет, - слегка удивилась она, - зачем мне?
- А ты зайди как-нибудь. Вот прямо на пересечении с Диагон-элле.
- А что там?
- Увидишь, - он улыбнулся, но как-то не очень весело. – Не буду лишать тебя… в общем, сама всё увидишь. Только затемно не ходи.
- Почему? Да что там, Гарри?
- Там малолетние идиоты, - сказал Робардс. – Ничего серьёзного, но неприятно.
- Ладно… не хотите говорить – я схожу, - сказала она. – Завтра же.
- Нет, - очень серьёзно возразил Гарри. – Давай пока мы всё это не закончим, ты одна никуда ходить не будешь. Тем более туда.
- Обещаю, - кивнула она. – Но потом…
- Потом вместе сходим. Если нас не разорвут на ступеньках министерства после суда, конечно, - он засмеялся. – Но давайте продолжим… у нас ещё два допроса.
Эйвери они оставили на потом и сначала отправились к Яксли.
Тот встретил их чрезвычайно приветливо, был вежлив и обходителен, на вопросы отвечал подробно и с удовольствием – ровно до того момента, пока речь не зашла о подробностях и деталях. После чего Гарри почти даже с уважением пронаблюдал, что такое настоящий политик и многолетний министерский работник: такому умению объяснять как собственные, так и чужие поступки, так ярко и красиво каяться, при необходимости можно было если не позавидовать, то, во всяком случае, восхититься. Он и восхищался, продолжая время от времени задавать вопросы – а Гермиона злилась, хотя и не показывала этого. Однако вопросы её становились всё острее и резче – так что даже Яксли в какой-то момент смутился и смешался, впрочем, ненадолго.
С ним они закончили хотя и небыстро, но зато так разозлились все под конец на его бесконечное увиливание и выслащивание своих реплик, что вышли от него не уставшие, а взбудораженные.
- Ну всё, - сказал Гарри, - теперь последний – и по домам. У нас даже есть шанс на кусочек свободного вечера.
- А Макнейр? – удивился Робардс.
- Давайте с ним завтра! – почти попросил Гарри. – Это будет недолго и не так уж и неприятно… как я надеюсь. И лететь никуда не нужно.
- Он в Лондоне?
- В Лондоне, - Гарри подумал, что для Робардса, наверное, придётся делать портал… или плюнуть уже на конспирацию и просто привести его в дом? Почему нет, в самом-то деле…
- Всё, завтра всё и решим, - решительно сказал он – и они отправились на свой последний на сегодня допрос.
Эйвери сидел на кровати и смотрел на окно, на откосах которого багрянцем горело заходящее солнце. На лязг двери он обернулся, а увидев входящих, встал. Выглядел он лучше – болезненность почти что ушла, а распущенные, но расчёсанные волнистые волосы придавали его облику нечто средневековое. Впечатление это портили только руки – Гарри увидел, что даже Робардс переменился в лице при их виде, а Гермиона так и вовсе отвела взгляд и быстро начала трансфигурировать стол и стулья.
- Мистер Эйвери, - сказал Гарри, - сейчас будет произведён ваш предварительный допрос. Это Гавейн Робардс, аурор, и миссис Гермиона Уизли, наш юридический сопровождающий. Сядьте за стол, пожалуйста.
Гермиона, тем временем трансфигурировавшая оный стул и четыре стула, уже успела разложить все бумаги и занесла зачарованное перо над пергаментом.
Начали с формальностей: имя, год рождения, обвинения… тех было на удивление мало: по сути выходило, что кроме ношения метки, предъявить Эйвери что-то конкретное не представлялось возможным – так же, как и доказать сам факт существования метки. Гарри подумал вдруг, что вот как скажет им сейчас и Эйвери тоже: какая, мол, метка? О чём вы? Ничего такого не знаю, не было у меня никакой метки, докажите! И что им делать? Оставалась, конечно, та жуткая сцена на кладбище во время возрождения Лорда… но, во-первых, лица человека, которого Волдеморт назвал «Эйвери», Гарри не видел, а во-вторых, рук его он не видел тоже, и мало ли, как туда того Эйвери занесло…
Эта мысль его рассмешила, и он, улыбаясь, спросил:
- В каком году и почему вы приняли метку?
И почти пожалел, когда узник ответил:
- Я не помню точный год. Вскоре после окончания школы. Мне было лет восемнадцать или девятнадцать тогда.
- Почему вы приняли метку? Отвечайте правду, пожалуйста, - попросил он.
- Я уже говорил вам, - неожиданно улыбнулся узник – улыбка вышла тёплой и слегка озорной, - я сделал это назло отцу. Он был в бешенстве, когда узнал это. Я думал, что он меня убьёт.
- Но он не убил.
- Нет… но попробовал, - Эйвери вновь улыбнулся. – Но разве это имеет отношение к делу?
- Ответьте, пожалуйста: что значит попробовал? – уточнила Гермиона.
- Он использовал Смертельное заклятье, - ответил узник. – Правда, не в меня, а рядом.
- Аваду? – переспросила она недоверчиво – Эйвери кивнул, потом, спохватившись, произнёс вслух:
- Да.
- Я правильно понимаю: ваш отец пытался убить вас? – повторила она.
- Не совсем, - возразил он. – Он не пытался… он собирался – а потом передумал.
- Почему? – спросил Робардс.
- Думаю, потому что я поздний ребёнок, - очень спокойно ответил узник. – Вряд ли у него могли быть другие дети в том возрасте.
- Это единственная причина? – уточнил Гарри.
- Понятия не имею, - улыбнулся Эйвери. – На мой взгляд, да…
- Сколько у вас палочек, мистер Эйвери? – спросила Гермиона.
- Одна, - удивился тот.
- Это та палочка, которую конфисковали у вас при аресте?
- Да…
- Мы проверили её – на ней нет ни одного непростительного. Как вы это объясните?
- Я ими никогда не пользовался, - просто сказал он. – Я ведь не боец.
- А чем вы занимались в организации, называющейся «Упивающиеся смертью»?
- Я… даже не знаю, как это назвать. Я переводил иногда какие-нибудь редкие тексты… искал какую-нибудь информацию в книгах. В рейды меня почти что не посылали…
- Почему?
- Ну… я не боец, - повторил он смущённо. – Не то чтобы я боялся… я просто… ну, от меня бы не было смысла.
- А когда вы всё же участвовали в рейдах, что вы там делали? – уточнила Гермиона.
- Я… ничего не делал, - он произнёс это словно бы виновато и пояснил: - Я не пытаюсь оправдаться, поймите! Мы все виновны… Я просто действительно не боец. Я… теряюсь в бою. И я не самый смелый человек в мире. Но я, по-своему, виноват не меньше…
- В чём вы виновны? – спросил Гарри.
- Да во всём… мы все вместе делали это. В каком-то смысле так даже хуже… я просто сидел за книгами, но я же находил в них… разное. Чем потом пользовались в тех же рейдах. Так что я виновен, - повторил он.
Это было необычно и немного странно – такое не просто признание, но почти что подчёркивание своей вины. Гарри с интересом посмотрел на узника.
- Вы полагаете, что находитесь здесь заслуженно? – спросил он.
- Да, вполне, - кивнул тот.
- Вы признаёте свою вину? – спросила Гермиона.
- Да, - вновь кивнул тот. – Конечно.
- У вас есть какие-нибудь смягчающие обстоятельства?
- Нет, - кажется, удивившись, ответил он. – Какие обстоятельства… я же прекрасно понимал, что я делаю. Я трус, возможно, но совсем не дурак.
- Как вы полагаете, - спросила Гермиона, внимательно на него посмотрев, - вы отсидели уже достаточно?
- Не думаю, - помолчав, отозвался тот.
- Нет? – удивилась она. – Вы не хотели бы выйти отсюда?
- Хотел бы, конечно, - он мягко улыбнулся. – Но вы же спросили другое.
- Вы никого не убивали, - проговорила Гермиона задумчиво.
- Нет, - кивнул он. – Но это же не обязательно делать лично. В общем-то, я виновен куда больше любого боевика. Я, – он облизнул губы, - я ведь знал, над чем он работает. Пожалуй, можно сказать, что мы работали вместе, - он замолчал.
- Продолжайте, пожалуйста, - попросила Гермиона.
- У вас нет воды? – спросил узник, снова облизывая губы.
- Да, конечно, - Гарри сделал стакан и, наполнив его водой из палочки, протянул узнику. Тот взял – очень неловко, пальцы его практически не гнулись, но было видно, что он давно к этому приспособился – и жадно выпил залпом. Поставил осторожно на место и снова заговорил:
- Спасибо. Я не знаю, о чём вам ещё рассказать… над чем мы работали?
- Да. Расскажите.
- Он интересовался разными формами бессмертия, - ответил Эйвери. – Он очень много об этом знал… я думаю, его очень пугала физическая смерть – не знаю, почему именно физическая. Он… очень странно относился к душе.
- Чем странно? – продолжала вести допрос Гермиона.
- Мне кажется, он воспринимал её как некий… предмет. Которым можно так или иначе манипулировать. Как такое невидимое тело, что ли… я так до конца толком этого и не понял, - признался он, - мне это слишком… странно и дико. Я пытался когда-то ему объяснить, что душа… это совсем другое. Но не преуспел, - он улыбнулся грустно.
- Вы об этом жалеете?
- Я полагаю, если бы у меня получилось, многих смертей можно было бы избежать… хотя я и не уверен ни в чём, конечно. Не знаю.
- Вы знаете, что такое душа? – неожиданно спросила Гермиона.
- Я знаю, чем она точно не является, - улыбнулся Эйвери. – И по каким законам точно не развивается. Это не совсем то, что вы спрашиваете, но на ваш вопрос у меня нет ответа.
- Вы очень строги к себе, - сказал Гарри.
- Я объективен, - возразил Эйвери. – И я стараюсь быть честным.
- Вы понимаете, что, возможно, лишаете себя этим возможности на освобождение?
- Я понимаю, - кивнул тот. – Ну, что же поделать. Я никогда не любил врать.
- Вы когда-нибудь принимали участие в планировании каких-нибудь боевых операций? – спросила Гермиона.
- Нет, что вы… я не стратег – я же не…
Он запнулся и замолчал почти что испуганно.
- Вы не? – повторил Гарри с нажимом. – Не кто?
- Не Тёмный Лорд, - рассмеялся узник. – Я чуть не проболтался, - признался он. – Но я не Каркаров. А чуть не считается.
- Кто у вас занимался подобным планированием?
- Тёмный Лорд, - повторил он с улыбкой.
- Мы можем применить к вам веритасерум, - напомнил Гарри.
- Разве на это не нужно моё согласие? – возразил Эйвери.
- Нужно, - сдержав улыбку, кивнул Гарри. – Вы его не дадите?
- Теперь нет, разумеется, - он улыбнулся снова.
- А я не назвал бы вас трусом, - сказал Гарри.
- Трусость и предательство часто ходят вместе, но это всё-таки не одно и то же, - возразил узник. – У меня не так много осталось – хочется сохранить остатки самоуважения.
- Итак, боевые операции вы не планировали, - сказала Гермиона. – А не боевые? А, скажем, политические?
- Я не стратег, - повторил узник. – Нет, я этим не занимался.
«Зато Руквуд занимался, - подумал Гарри с внезапной злостью. – Наверняка. А теперь это ещё и значения не имеет».
Больше ничего нового Эйвери им не сказал, и допрос скоро был завершён.
Выйдя из камеры, Робардс спросил с усмешкой:
- Номер три?
- Верно, - засмеялся Гарри.
- А будет ещё один?
- Сам думай, - весело сказал Гарри. – Что думаешь о третьем номере?
- Даже не знаю… мне кажется, он вовсе не рвётся выйти отсюда.
- А мне кажется, что у него просто совесть есть, - улыбнулся Гарри. – Что странно, конечно, учитывая все обстоятельства. Но приятно. Всё, по домам.
