Глава 1. Стареющий. Непримиримый. Страдающий.Зрелый, едкий или мягкий?
Трое дюжих молодцов из Аврората заметно напряглись. Палочки наизготовку, челюсти плотно сжаты, взгляд цепкий. Тот, что стоял в середине, даже не посчитал нужным скрыть свое отвращение. Осторожно протянул ему деревянную скрижаль. Видно, боялся ненароком коснуться его руки — вдруг тоже запачкает свою безупречную репутацию? И станет изгоем. Таким же, как стоящий перед ними человек. Двое других не сводили с него глаз. Палочки в руках крепко сжаты — боятся. Боятся его даже сейчас, когда он стал никем. Хотя, по правде говоря, бояться им было нечего.
Малфой никогда не напал бы на них. Он видел их нервозность, но ему не было до этого никакого дела. Этот спектакль повторялся каждый месяц, но всякий раз его внимание было направлено лишь на ту вещь, которую они ему приносили — на его палочку.
Эта троица всегда заметно мандражировала, когда палочка оказывалась в его руках. Того не понимая, что он не посмеет на них напасть не только потому, что проигрывает им в количестве бойцов, а потому, что совершив подобную глупость, он больше никогда не выйдет на свободу.
Едва сдерживая обуревавшие его эмоции, Люциус принял протянутую ему палочку и, глубоко вздохнув, коснулся ею скрижали. Магическая подпись, подтверждающая его согласие на очередной месяц домашнего заключения, была поставлена.
Если бы не патологическая жадность министерских чиновников, он так и прозябал бы в Азкабане, где и так уже отсидел три года. Деньги, самые верные и преданные его друзья, не подвели и на этот раз — помогли договориться об изменении меры наказания и обрести долгожданную свободу. Ну, или почти свободу в виде домашнего ареста.
Палочка перекочевала обратно в руки авроров. Малфой с холодной улыбкой проследил, как она исчезает в кармане одного из них, как тщательно упакованную скрижаль убирают в футляр, и как шаг за шагом непрошенные гости отступают к выходу, стараясь не поворачиваться к нему спиной.
— Увидимся через месяц, господа, — вместо прощания протянул Люциус. По виду — насмешка, в глубине души — мольба, слабая и отчаянная попытка задержать их здесь хотя бы еще на одну минуту. Его призыву никто не внял, и он остался в одиночестве.
Жить в огромном особняке было, разумеется, намного лучше, чем в тесной, продуваемой всеми ветрами, камере Азкабана. Но, во всяком случае, в тюрьме он был не один. Да, его окружали там сумасшедшие, невменяемые, больные, неприятные, — но все же люди. А здесь, в идеальном, тихом и пустом особняке, ему не хватало простого человеческого общения. Шагов, негромких разговоров, доносящихся из соседней комнаты, тихого смеха. Ему было недостаточно комфорта и привычной обстановки. Потому что здесь, кроме него, никого больше не было. Он жил здесь в полной изоляции от внешнего мира и не имел права покидать дом или принимать гостей.
Каждый день Люциус получал свежую пищу, идеально убранный дом и чистую одежду, но кто и когда это делал, он не знал. Потому что с тех пор, как переступил порог собственного дома, ни разу не видел здесь ни одного эльфа. Еще одна шутка Министерства.
Малфой несколько раз пытался подловить хотя бы одного из них. Он даже нарочно устраивал кавардак на книжных полках в надежде, что кто-нибудь из домовиков появится, чтобы навести порядок. Однако не успевал и глазом моргнуть, как все разрозненные тома снова оказывались расставленными на полке в самом безупречном виде.
Люциус прошел в комнату сына. Тяжело опустился в глубокое кресло и погрузился в воспоминания. Он часто сюда приходил. Как только полтора года назад его перевели на домашнее заключение, этот маршрут стал практически ежедневным ритуалом. Драко он любил. Хотя и был скуп на эмоции, но в душе всегда переживал за него и старался уберечь от всех бед на свете. Не уберег.
Время от времени заходил в кабинет жены, и память возвращала его в проведенные рядом с ней годы. В ту жизнь, какой они тогда жили.
Нарцисса тоже находилась дома, пока он отбывал свой срок в тюрьме: ей присудили полтора года домашнего заточения. Освободилась она незадолго до того, как его отправили в поместье. Когда ей вернули свободу — без тюрьмы, без слежки и без всяких ограничений — она сразу привлекла все свои связи, чтобы добиться его досрочного освобождения из Азкабана. Внушительная сумма, перекочевавшая из фамильного сейфа в карманы нужных людей, тоже сыграла в этом деле не последнюю роль. Но как только ее старания увенчались успехом (документы поданы, встречные иски предъявлены, политики подкуплены), она тут же собрала чемоданы и уехала, оставив ему на прощание коротенькую записку. Написанную настолько официальным языком, что Люциусу volens nolens пришлось принять ее убийственные доводы.
Малфой прекрасно ее понимал и ни в чем не обвинял. Уходя, она взяла с собой деньги, драгоценности, кое-какие реликвии и дорогие сердцу безделушки, но все это было ничем по сравнению с тем, что она забрала с собой самое главное — свое присутствие и почти все портреты Драко. Хотя Люциус отдал бы ей все, что угодно, если это могло хоть немного унять ее боль.
О смерти сына думать не хотелось.
Малфой рассеянно побарабанил пальцами по письменному столу, за которым Драко когда-то писал заданные на каникулы эссе. И снова подумал о том, что несмотря на все перипетии, изменившие его жизнь самым кардинальным образом, его характер по сути остался прежним. Казалось бы, после тотального поражения Пожирателей и их сторонников, ему сам Мерлин велел провести основательную переоценку ценностей и раскаяться в своих деяниях, но нет, никаких угрызений совести и уж тем более раскаяния Люциус не испытывал. Во всяком случае, не по тем причинам, которых ожидало от него общество.
Он по-прежнему испытывал отвращение к магглорожденным. Стойкое, едва сдерживаемое, и почти такое же сильное, как и отвращение к правительству. Те вообще не заслуживали его уважения: за полновесный галлеон были готовы на все. Уже сейчас Люциус подкупил некоторых политиков и добился смягчения приговора, а через пару лет и вовсе выйдет на свободу, где станет по крупицам восстанавливать свой статус с тем же рвением, с каким дракон собирает и охраняет свои сокровища. Им нужны были деньги, а деньги у него водились. Разве виновен он в этой извечной дихотомии? Каждая сделка, как монета, всегда имеет две стороны.
Люциусу почудился какой-то шорох. Он шел со стороны гардеробной Драко. Уже не в первый раз Малфой слышал странные звуки в доме, как будто помимо него здесь был кто-то еще, и списывал их на незримых домовиков, наводящих чистоту в особняке.
Он быстро распахнул дверцу, ожидая увидеть насмерть перепуганного эльфа с платяной щеткой в руках, но никого не обнаружил. Похоже, здесь вообще не водилось ни одного домовика, а уборка производилась в незапамятные времена — на всем, чего касался взгляд, лежал плотный слой пыли. Смесь влажности, пыли и воспоминаний накрыла его удушающей волной, и он непроизвольно отшатнулся.
Люциус впился глазами в висящие стройными рядами вещи, еще совсем недавно принадлежавшие его сыну. А потом, повинуясь внезапно нахлынувшей печали, с благоговением коснулся пальцами тонкой ткани.
Цвет одежды большей частью темный. Только материал разный. Неизменно дорогой и качественный: благородный бархат, изумрудный шелк. И на этом фоне, одна-единственная мантия цвета летнего неба. После недолгого колебания Малфой снял ее с перекладины и повесил отдельно от остальных.
Мантия была светло-голубой с серебряной отделкой. Пуговицы инкрустированы сапфирами. Ткань (скорее всего, смесь шелка акромантула и волоса единорога) мягкая, невесомая.
Люциус с легким недоумением разглядывал одежду. Она все еще сохраняла еле уловимый запах, присущий Драко. Малфой опустил голову. Воспоминания нахлынули на него потоком прорванной плотины, и он на мгновение даже перестал дышать — он вспомнил. Это был тот самый наряд, который сын должен был надеть на Святочный бал во время Турнира Трех Волшебников. Но в последний момент Драко передумал и надел черный бархат.
Из горла Люциуса вырвался странный звук, который мог быть одновременно и смехом и рыданием. Одной рукой он держал одежду, а другой проводил пальцем по каждой складке. Неужели его сын был когда-то таким маленьким?
Пальцы наткнулись на какой-то предмет, в кармане явно что-то лежало. Малфой вытянул оттуда сложенную в несколько раз газетную вырезку, положил мантию на кровать и с любопытством развернул лист в надежде узнать, что именно Драко хотел сохранить себе на память. Но когда расправил слегка измятую бумагу, нахмурился — это была статья о Йольском бале, посвященном турниру Трех Волшебников, и на главной фотографии красовалась Гермиона Грейнджер.
Люциус с недоумением покрутил ее в руках, не понимая, почему сын сохранил именно эту статью. Недолго думая, сложил ее как было и вернул на место.
Гермиона Джин Грейнджер. Девушка, о которой он не вспоминал очень, очень давно. Та, кого нещадно мучила Белла, и которая погибла незадолго до окончания войны прямо здесь, в этом доме. Из-за чего его пребывание в Азкабане чуть не превратилось в пожизненное.
