Тыквенный сок. Часть 1

Глава первая

Ночь опустилась на шотландские холмы — тихая, глубокая, полная шёпотов и тайн. Туман стелился по долинам, окутывая невысокие вершины, словно заботливо укрывая их мягким серебристым одеялом. В воздухе витал запах вереска и влажной земли, а где‑то вдали, в глубине леса, слышался редкий крик ночной птицы — то ли совы, то ли чего‑то более загадочного. Над холмами раскинулось бескрайнее небо — чёрное и глубокое, усыпанное звёздами, сложившимися в древний узор. Созвездие Вороньего Крыла, предвещавшее перемены, сияло особенно ярко. Луна, огромная и бледно‑жёлтая, висела над горизонтом, окутывая всё вокруг призрачным сиянием. Её свет мягко ложился на склоны, подчёркивал изгибы холмов и отражался в каплях росы на листьях.
В долине, спрятанной между холмами, раскинулась магическая деревушка Тиндлвуд — место, где волшебники жили бок о бок веками. Извилистая улица вилась между небольшими домами с крутыми крышами, каждый из которых хранил свою историю. У крыльца одного дома сушились пучки трав, источающих пряный аромат; у другого во дворе стояли мётлы, аккуратно прислонённые к забору. Из труб поднимался дым — кто‑то готовил поздний ужин, кто‑то зажигал свечи с заклинанием долгого света. Сады перед домами поражали воображение: там цвели лунноцветы, излучающие мягкий голубой свет, шелестели листья шепчущей ивы, а в кадках у крыльца дремали спящие кусты роз, изредка выпускавшие ароматные шипы. Из паба «Серебряный котёл» доносились смех и звуки старинной скрипки, а где‑то лаял дворовый пёс, которому, по слухам, привиделся домовой.
По тропинкам, протоптанным между холмами, сновали местные жители: молодая ведьма с корзиной светящихся грибов, старик в потрёпанной шляпе, ведущий на верёвке козу с серебряными рогами, дети, гоняющиеся за блуждающими огоньками. Вдалеке, на вершине соседнего холма, виднелась колокольня местной часовни — её колокол отбивал часы, и звук этот, глубокий и чистый, разносился далеко по округе, напоминая о течении времени и связывая все дома деревни в единое целое.

На одном из пологих склонов, чуть в стороне от основной улицы, но всё же в самом сердце Тиндлвуда, приютилось небольшое поместье Арденов. Это был уютный двухэтажный дом с мансардой и черепичной крышей, покрытой мхом. Его стены из серого камня местами увивал плющ с серебристыми листьями, а узкие окна с витражными стёклами отбрасывали на землю причудливые пятна синего и алого. Над входной дверью висел старинный фонарь, который светился без огня — зачарованный ещё первым хозяином. Внутри, в небольшой комнате с низким потолком, потрескивал камин. Пламя, отливающее изумрудным оттенком, бросало причудливые блики на стены, украшенные зачарованными фресками с видами Тиндлвуда в разные эпохи. Тёплый свет играл на резной деревянной колыбели, где, закутанная в мягкое одеяло с вышитыми рунами защиты, лежала новорождённая девочка.

Селена Арден улыбнулась, когда впервые увидела лицо своей дочери. Малышка была крошечной, с пушком цвета лаванды на голове и ресницами, которые казались слишком длинными для такого маленького существа.
— Посмотри, Эрион, — прошептала Селена. — У неё мои глаза. А этот взгляд… будто она уже всё понимает.
Эрион осторожно коснулся лба девочки:
— А волосы мои. Но цвет... меняется. Сейчас они сиреневые, а через мгновение станут золотыми.
Селена Арден устало улыбнулась, прижимая к груди новорождённую:
— Неужели ты удивлён? В нашей семье это бывает.
Эрион Арден, склонившийся над женой, провёл пальцем по крошечной ручке дочери:
—Кровь Арденов не лжёт — она унаследует больше одного дара.
Повитуха, знавшая семью Арденов много лет, кивнула:
— Тройной дар, как у прадеда. Она будет великой волшебницей.
Зима в тот год выдалась необычно мягкой. В день рождения девочки небо затянули серые тучи, и с утра моросил тихий, почти неслышный дождь — словно сама природа напевала колыбельную новорождённой.
— Назовём её Райнелией, — тихо произнёс Эрион, глядя на крошечную девочку на руках жены. — В честь этой мелодии воды.
Селена улыбнулась, поправив прядь каштановых волос, упавшую на лоб. Она осторожно коснулась крошечной ручки младенца — та тут же слегка сжала её палец с неожиданной силой.
— Райнелия, — прошептала Селена, глядя с любовью на дочь.


Глава вторая

Эрион стоял у окна, наблюдая, как капли стекают по стеклу. Он производил впечатление человека, чья сила кроется не в показной мощи, а в выдержке и внутренней дисциплине. Он был высок — выше большинства знакомых, — с прямой, почти военной осанкой, будто с детства привык держать спину ровно, не позволяя себе ни малейшей расслабленности.
У него было вытянутое лицо с чёткими, острыми чертами: высокие скулы, прямой нос, резко очерченный подбородок. В чертах читалась порода — не показная аристократичность, а глубокая сдержанная интеллигентность, заметная в манере держаться, спокойном взгляде и скупости жестов. Его глаза были серого цвета — глубокого, стального оттенка, напоминающего небо перед грозой, — в них читалась мудрость человека, видевшего больше, чем готов был рассказать. Взгляд был спокойным, внимательным, будто он всегда оценивал ситуацию, прежде чем что‑то сказать или сделать. В тёмных волосах уже проступила седина — не редкими прядями, а благородной проседью на висках, придававшей ему ещё более солидный вид. Волосы он носил аккуратно подстриженными, без излишеств, что подчёркивало строгость облика. Движения Эриона были размеренными, выверенными. Он редко улыбался открыто, но когда это случалось, в уголках глаз появлялись тонкие морщинки, смягчавшие строгость черт. В такие моменты становилось ясно: за маской сдержанности скрывается человек, умеющий любить и заботиться.
Он принадлежал к древнему роду чистокровных волшебников Арденов — роду, чья магия передавалась из поколения в поколение особым образом. В семье Арденов у каждого пробуждался один из трёх врождённых даров: метаморфизм
— способность менять черты внешности, провидение — фрагментарные видения будущего, и анимагизм — умение превращаться в строго определённое животное.
У Эриона проявился дар метаморфизма. Он мог изменить цвет глаз с серого на тёмно‑карий или изменить черты лица, но делал это редко, считая демонстрацию способностей пустой бравадой. Окончил Слизерин, но никогда не разделял крайних взглядов факультета: ценил ум и расчёт больше, чем пустые амбиции.
Эрион хорошо знал семейную хронику — ту самую, что хранилась в родовом поместье на зачарованном пергаменте, менявшем цвет в зависимости от фазы луны. В ней было записано древнее пророчество: «Каждые 50 лет после нынешнего века рождается волшебник, владеющий всеми тремя дарами — метаморфизмом, провидением и анимагизмом».
Особой болью рода была история деда Эриона. У того проявились признаки всех трёх даров, но он не смог их обуздать: видения приходили хаотично, изменения внешности пугали окружающих, а анимагические превращения случались неконтролируемо. Со временем он потерял связь с реальностью. Эта история стала строгим предостережением: если у кого‑то из потомков пробудятся несколько даров, ему потребуется особая поддержка и обучение.
Наблюдая за каплями дождя, Эрион вспоминал встречу, которая поначалу не предвещала каких‑либо жизненных перемен.

Тогда он ненадолго пришёл в Хогвартс преподавать защиту от Тёмных искусств. Селена — студентка шестого курса Когтеврана — подошла к нему после

занятия. В её голубых глазах светился неподдельный интерес, а вопросы выходили далеко за рамки учебной программы. Она заговорила о сложном контрзаклинании, которое большинство её сверстников даже не изучали.
Эрион отметил про себя её острый ум и любознательность, но не придал этому особого значения: он был преподавателем, она — ученицей. Разница в возрасте
— 11 лет — только подчёркивала дистанцию. Они обменялись парой бесед, и на том их общение, казалось, завершилось.

Прошли годы. Эрион уже почти забыл ту увлечённую студентку, пока случайно не встретил её в Косом переулке. Селена стояла у витрины аптеки, внимательно изучая ассортимент зелий. Она изменилась: из юной девушки превратилась в уверенную в себе женщину, но в глазах всё так же горел тот самый огонёк любопытства.
— Профессор Арден? — улыбнулась она, узнав его.
— Уже просто Эрион, — он слегка поклонился. — Хотя, признаться, я скучал по тому времени, когда мог кого‑то чему‑то учить.
Дождь моросил, как сейчас, создавая какую‑то особую, интимную атмосферу. Они гуляли часами, разговаривая обо всём на свете. Селена рассказывала, как осваивает редкие зелья, как экспериментирует с сочетаниями трав. Он слушал и удивлялся, как она выросла — не только внешне, но и в своих знаниях, в уверенности, в умении видеть суть вещей. Оказалось, Селена работает помощником зельевара и мечтает открыть собственную лабораторию. Её энтузиазм, глубина знаний и искренность поразили Эриона. Теперь между ними не было школьной дистанции — только два взрослых человека, обнаружившие взаимное притяжение.
— Знаете, — вдруг сказала Селена, — тогда, в школе, я думала, что вы меня недолюбливаете. Вы всегда были таким… сдержанным.
— Я боялся, что переступлю черту, — честно ответил он. — Вы были умной, яркой, живой — и слишком молодой.
Он замолчал, подбирая слова. Селена улыбнулась — так же, как тогда, в кабинете Хогвартса, когда задавала свой дерзкий вопрос.
— Но теперь я уже не ученица, — мягко сказала она.
Постепенно их встречи стали регулярными. Они гуляли по улицам, обсуждали магию, делились мечтами. Эрион всё больше восхищался её умом, добротой и внутренней силой. Селена, в свою очередь, ценила его мудрость, надёжность и способность слушать.
Со временем стало ясно: это не просто симпатия. Их чувства крепли, превращаясь в нечто большее — в глубокую привязанность, взаимное уважение и настоящую любовь. Они поняли, что нашли друг в друге то, что так долго искали. В тот вечер всё изменилось. Он увидел в ней не студентку, а женщину
— ту, что поражала его умом, добротой и внутренней силой. А она, кажется, наконец разглядела в нём не строгого профессора, а человека, способного на нежность, на поддержку, на настоящую любовь.

Эрион оторвал взгляд от окна и посмотрел на спящую Райнелию в колыбели. Лёгкая улыбка тронула его губы. Он осторожно провёл пальцем по щеке дочери и тихо произнёс:
— У тебя глаза синего цвета, как у твоей мамы… Нет, даже ярче, глубже — словно ночное небо, усыпанное звёздами.
Селена подошла сзади, обняла его за плечи и тоже посмотрела на дочь.
— Она взяла лучшее от нас обоих, — прошептала она.
— Да, — кивнул Эрион. — Твой свет и мой покой.
Всё началось с той случайной встречи в Хогвартсе — а теперь у них есть семья, есть дочь, есть общее будущее. И дождь за окном, казалось, напевал ту самую мелодию, что когда‑то связала их судьбы.
— Знаешь, — тихо сказала она, не отрываясь от его спины, — иногда я вспоминаю, как впервые увидела тебя в Хогвартсе. Ты стоял у окна, такой серьёзный, весь в своих мыслях… А я так боялась подойти.
Эрион обернулся, взял её за плечи и мягко сказал:
— Боялася? Ты? Меня? — он усмехнулся. — Ты тогда задала мне вопрос, который поставил в тупик половину профессоров. Про зеркальный щит против проклятия Maledictum Tenebrarum.
— Просто в библиотеке нашёлся старый трактат на древнем языке, — Селена пожала плечами, улыбаясь. — Я еле разобралась в переводах, но идея показалась такой изящной…
Она замолчала, глядя в окно, где дождь всё так же неторопливо стекал по стеклу. Эрион провёл большим пальцем по её скуле, задумчиво рассматривая знакомые черты. Взгляд невольно скользнул по тёмно‑каштановым прядям, выбившимся из небрежного узла на затылке — даже сейчас, спустя годы, её волосы сохраняли природную волну, хоть и не такую упругую, как в юности. Он вспомнил, как впервые заметил эту особенность: тогда, в Хогвартсе, кудри Селены пружинили при каждом шаге, обрамляя лицо живыми завитками. Теперь локоны стали послушнее, но всё так же мягко ложились на плечи, отливая в свете лампы медными искрами.
— Ты до сих пор пахнешь лавандой и гвоздикой, — сказал он. — Как в тот день, когда мы встретились.
Селена рассмеялась, и на щеках появились едва заметные ямочки — те самые, что когда‑то заставили его на мгновение забыть, что он строгий профессор, а она — студентка. Взгляд Эриона задержался на её глазах — ясных, голубых, как утреннее небо над горами. В солнечном свете в них проступали серебристые искорки, будто кто‑то рассыпал звёздную пыль по радужке. Острые скулы, тонкий нос, чётко очерченные брови — в чертах лица читалась порода, наследие древних Морвейнов, рода северных кельтских магов, веками живших на уединённых островах у побережья Шотландии.
«Неудивительно, что она так чувствует природу, — подумал Эрион. — У неё это в крови».
Селена, словно уловив ход его мыслей, чуть склонила голову:
— Это от зелья для успокоения нервов. Я добавила немного лаванды — оно помогает Райнелии спать крепче.
Он провёл рукой вдоль её плеча, вспоминая, как впервые увидел эту девушку у окна кабинета — хрупкую, но с внутренним стержнем, с огнём любопытства в глазах. Тогда она показалась ему воплощением самой магии: живой, непредсказуемой, настоящей.
— Она унаследовала твои глаза, — Эрион кивнул в сторону колыбели. — Но оттенок другой, глубже. Цвета индиго, как ночное небо в горах твоего детства. Селена обернулась, посмотрела на дочь, спящую с чуть приоткрытым ртом, и вздохнула:
— Да, у неё глаза не как у меня… Но улыбка — точно моя. Видишь? Даже во сне уголки губ чуть приподняты.
Эрион обнял её за плечи, притянул ближе. Взгляд снова скользнул по её облику
— стройная фигура, лёгкие, почти танцующие движения, та особая грация, что появляется у тех, кто с детства чувствует ритм природы. Он знал: в её присутствии даже самые капризные травы растут лучше, а зелья получаются чище и мощнее — будто сама стихия откликается на её зов. Селена прижалась к нему, слушая, как за окном дождь продолжает свою вечную песню — ту самую, что когда-то привела их друг к другу.
В отличие от мужа, Селена излучала тепло и мягкость. У неё были длинные каштановые волосы и голубые глаза, в которых всегда плясали искорки доброты. Она окончила Когтевран и происходила из рода потомственных чистокровных зельеваров и траволекарей Морвейнов.
У Селены не было ни метаморфизма, ни провидения, ни анимагизма — зато она обладала редким даром: интуитивно чувствовала свойства ингредиентов и была неуязвима к большинству ядов. Могла по запаху определить, что добавить в зелье, чтобы оно не просто вылечило, а успокоило душу. Её лаборатория в восточном крыле поместья пахла приправами и сушёными травами. Здесь она создавала зелья, способные облегчить боль, успокоить нервы, вернуть надежду. Когда Райнелия была младенцем, Селена часто брала её с собой — малышка мирно спала в колыбели, пока мать колдовала над очередным составом.


Глава третья

Райнелия росла обычным ребёнком для семьи Арден. Она была метаморфом, как и её отец. К четырём годам научилась осознанно менять цвет глаз — от голубого до карего, и иногда удлиняла пальцы, чтобы дотянуться до чего- нибудь. Родители вздохнули с облегчением: «Она просто метаморф, — говорили они. — Обычный дар для нашей семьи». Они надеялись, что дочь вырастет в безопасности, без бремени великой судьбы.
Всё изменилось, когда Райнелии исполнилось пять. Однажды за завтраком она вдруг сказала матери:
— Не ходи сегодня в лес. Там будет буря.
Селена нахмурилась:
— Откуда ты знаешь?
— Просто знаю.
И правда — к полудню небо затянуло тучами, и разразилась такая буря, что деревья падали, как спички.
Эрион и Селена переглянулись. В их глазах читался страх и осознание: пророчество всё-таки сбывается.
— Она чувствует будущее, — прошептал Эрион. — Это первый дар провидения. Селена сжала руку мужа:
— Мы должны защитить её. Никто, кроме нас, не должен знать о её способностях. Пусть растёт как обычный ребёнок.
Несмотря на попытки родителей оградить дочь от судьбы, её силы продолжали пробуждаться. Эрион и Селена всё чаще обсуждали будущее дочери:
— Если она действительно повторит судьбу своего прадеда, — говорил Эрион, — ей понадобится наша поддержка.
—Но мы не можем допустить, чтобы она взвалила на себя эту ношу слишком рано, — возражала Селена. — Пусть наслаждается детством. Я научу её простым зельям — пусть это будет игрой, а не подготовкой к судьбе.
К семи годам Райнелия превратилась в энергичную, пытливую девочку с ярко выраженным исследовательским интересом. Она собирала и сравнивала дождевую воду в разных сосудах, отмечая скорость испарения, изучала следы магии в поместье, научилась определять присутствие домового эльфа Минти по едва уловимому запаху чар, практиковала простые заклинания без палочки, добиваясь всё более стабильных результатов, много читала, особенно интересовалась книгами о магических существах и природных явлениях, вела дневник наблюдений за погодой, растениями и поведением животных.

В день семилетия родители подарили ей первую серьёзную книгу по магии. Перед этим они долго говорили с дочерью:
— Райнелия, — начал Эрион, — ты особенная. У тебя больше даров, чем у большинства волшебников. Но это не значит, что ты должна спасать мир прямо сейчас.
Селена обняла её:
— Мы будем рядом. Научим всему, что знаем. Но помни: ты не обязана оправдывать чьи-то ожидания. Будь счастлива.
Райнелия кивнула. Она ещё не до конца понимала, что значит быть «той самой» из семьи Арден, но чувствовала поддержку родителей. Дождь за окном моросил, как в день её рождения, а она улыбалась, думая о том, сколько всего ещё предстоит узнать.


Глава четвёртая

Детство Райнелии мало походило на детство соседских детей. Она редко выходила на улицу, а вместо игр с ровесниками предпочитала проводить время за книгами или слушать рассказы матери о зельях. Ещё она обожала истории отца — о его дальних командировках, где он отыскивал зачарованные предметы, расшифровывал древние руны и, конечно, сражался с драконами и троллями. Райнелия втайне подозревала, что в рассказах о сражениях папа слегка преувеличивает, но никогда не решалась сказать ему об этом вслух.

С восьми лет мир для Райнелии стал куда более беспокойным местом. Пробуждение трёх даров, вместо того чтобы стать благословением, превратилось в испытание, которое день ото дня становилось всё тяжелее.
Иногда она ловила себя на том, что её отражение в зеркале меняется само по себе: каштановые волосы вдруг отливают серебром, а глаза мерцают, перебирая оттенки, словно кто-то играет с палитрой красок. Метаморфизм, который раньше проявлялся лишь изредка, теперь пробуждался от малейшего волнения — от резкого слова, неожиданного звука или внезапного воспоминания. Видения приходили без предупреждения. Они вспыхивали перед глазами, как обрывки чужого сна: то чашка, падающая со стола, то чей-то смех за углом, то дождь, которого ещё не было. Чаще всего это случалось ночью — Райнелия просыпалась в холодном поту, пытаясь отделить реальность от того, что могло случиться через день, неделю или вовсе никогда.
Но тяжелее всего было с обонянием. Запахи обрушивались на неё лавиной, смешивались, усиливались до невыносимости. Аромат свежеиспечённого хлеба мог оглушить, а запах чернил — вызвать головокружение. В такие дни она запиралась в своей комнате, занавешивала окна и лежала в тишине, пытаясь восстановить равновесие.
Селена делала всё, чтобы помочь дочери. В их доме всегда пахло сухими травами — лавандой, мятой, ромашкой. Мать учила Райнелию собирать и сушить растения, объясняла, как каждый лист и цветок может стать союзником. Вместе они варили простые зелья: настой мяты для ясности мыслей, отвар ромашки, чтобы успокоить нервы, смесь мелиссы и тимьяна — на случай, если запахи становились слишком яркими.
— Это не костыль, — повторяла Селена, наблюдая, как дочь аккуратно мелет сушёные листья в ступке. — Это помощник. Ты научишься чувствовать границы своей силы.
Эрион, в свою очередь, учил её контролировать метаморфизм. Он показывал дыхательные техники, которые помогали «зафиксировать» внешность, и напоминал, что сила — не в количестве проявлений, а в умении управлять ими. Постепенно Райнелия начала замечать закономерности.
Она научилась распознавать предвестники видений — лёгкое покалывание в висках, металлический привкус во рту — и готовиться к ним. Освоила технику
«барьера»: мысленно представляла стену, которая блокировала лишние запахи, оставляя только те, что были нужны здесь и сейчас. Научилась самостоятельно готовить базовые зелья, понимая, как каждый ингредиент влияет на её состояние.
Бывали дни, когда всё получалось. Мир переставал казаться враждебным, а дары — непосильным бременем. Но иногда тревога возвращалась, и тогда родители просто были рядом — без назиданий, без давления, просто рядом.

Когда в одиннадцать лет Райнелия получила письмо из Хогвартса, её охватила буря чувств. Радость смешивалась со страхом перед будущим, восторг — с тревогой о том, как её тройной дар воспримут в школе. Эта внутренняя борьба отразилась на внешности: волосы меняли цвет за доли секунды — алый, зелёный, серебристый, — пока не потухли до безжизненно-серого. Щёки горели, а слёзы, которых она никогда раньше не позволяла себе при родителях, покатились по лицу. Она сидела за обеденным столом, сгорбившись, и впервые казалась по-настоящему уязвимой. Селена бросилась к ней, обняла, начала шептать слова поддержки. Эрион остался на месте. Во взгляде, устремлённом на Райнелию, читалась глубокая тоска и безотчётная боязнь за судьбу своего ребёнка, — он видел в этой сцене отголоски судьбы своего деда — и боялся, что история повторится.


Глава пятая

В день отъезда Райнелия чувствовала смесь волнения и тревоги. Накануне вечером Селена приготовила для неё небольшой кожаный мешочек с сухими травами и аккуратно застегнула ремешок на запястье дочери.
— Помни , — шепнула она, слегка сжимая руку Райнелии. — Ты уже умеешь справляться сама. Это просто маленький помощник на всякий случай.

Поезд мягко тронулся, и за окном поплыли пейзажи — поля, леса, маленькие домики на холмах. Райнелия устроилась у окна в своём купе, пытаясь сосредоточиться на книге по травоведению. Страницы пахли типографской краской и чуть-чуть — лавандой: она сама добавила пару сухих цветков в обложку, чтобы легче было дышать среди множества новых запахов.
Спустя какое-то время ей захотелось размяться. Она захлопнула книгу, поправила мантию и вышла в коридор. Вокруг царила суета: дети бегали от купе к купе, а совы в клетках недовольно ухали. Райнелия медленно шла вдоль вагона, разглядывая мелькающие за окном деревья и стараясь не обращать внимания на обилие запахов — пота, кожи сидений, чьих-то пирожков с капустой.
Она остановилась у окна, вглядываясь в даль. В этот момент откуда-то из-за поворота коридора выскочил рыжеволосый мальчик с двумя стаканами тыквенного сока в руках. Он явно торопился, смотрел через плечо на что-то позади и не заметил Райнелию.
— Ой!.. — только и успела выдохнуть она, когда он налетел на неё.
Один стакан вылетел из его руки, и оранжевая жидкость потекла по её мантии.
— Мерлин всемогущий, прости! — раздался голос, и мальчик торопливо поставил уцелевший стакан на багажную полку. — Я не видел тебя! Просто… кто-то бросил дымовые бомбы под ноги тем, кто, очевидно, собрался в Слизерин. Я подумал, что лучше уйти подальше, пока всё не уляжется… и вот так вышло…
Он объяснялся так быстро, почти захлебываясь словами, что Райнелия без труда сложила картину произошедшего. Виновник был перед ней: рыжий мальчишка с виновато опущенными плечами, который, удирая от собственных дымовых бомб, нечаянно облил её тыквенным соком.
— Теперь я точно в Гриффиндоре, — сказала она, кивнув на оранжевое пятно.
— Раз уж меня окрестили соком ещё до Распределения.
Рыжий мальчик замер на мгновение, а потом рассмеялся — громко, от души.
— Ты что, шутишь? — спросил он, всё ещё улыбаясь. — Ну, тогда считай, что я провёл ритуал посвящения. Фред Уизли, к твоим услугам. И, кажется, теперь я твой должник.
Райнелия рассмеялась в ответ:
— Райнелия Арден. И долг можно вернуть, показав мне, где тут можно взять заклинание для чистки одежды.
— О, с этим я точно справлюсь! — Фред выпрямился, всё ещё сияя улыбкой. — Пойдём, я знаю, как это сделать. А по дороге расскажешь, чего ждёшь от Хогвартса.
Она кивнула, и они пошли по коридору. Тревога, терзавшая её всё утро, отступала, сменяясь любопытством. Мир вдруг перестал казаться таким пугающим — возможно, потому, что теперь в нём появился кто-то, кто так легко заставил её улыбнуться.


Глава шестая

Райнелия ступила на платформу с трепетом, чуть покачнувшись от непривычной тяжести чемодана. Вокруг кипела суета: другие первокурсники сбивались в кучки, переглядывались, шептались и нервно смеялись, а где-то вдали раздавался зычный голос Хагрида: «Первокурсники! Первокурсники, сюда!» Девочка замерла на мгновение, задрав голову. Перед ней, на вершине тёмного холма, вздымался Хогвартс — огромный, древний, почти живой. Его башни пронзали вечернее небо, окна мерцали тёплым светом, будто тысячи глаз подмигивали новичкам, обещая тайны, уроки и приключения. В воздухе пахло дымом из труб, влажной землёй после недавнего дождя и чем-то неуловимо волшебным — словно сама магия оседала на ресницах.
Она вдохнула поглубже, и на губах сама собой появилась улыбка. Всё вокруг казалось невероятным: фонари, качающиеся на ветру, шёпот старшекурсников, чьи мантии развевались, как крылья, силуэты сов в сумеречном небе, доносящиеся из замка звуки — то ли музыка, то ли эхо чьих-то заклинаний.
Её взгляд скользнул по окрестностям: внизу, у подножия холма, темнела гладь Чёрного озера, отражающая первые звёзды. Лодки покачивались у причала, готовые перевезти новичков через воду — тот самый древний обряд, отделяющий «до» от «после».
Ветер подхватил прядь её волос, мантия чуть развевалась за спиной. Она крепко сжала волшебную палочку в кармане и сделала шаг вперёд — туда, где начиналась лестница, ведущая к огромным дубовым дверям Хогвартса. Впереди ждала церемония распределения, Большой зал, запах еды и первый настоящий день её новой жизни.

Трепещущие чувства перед новой жизнью быстро исчезли, оставив после себя горьковатый привкус разочарования. Ещё утром, в поезде, Райнелия предавалась мечтам — представляла, как будет проводить часы в библиотеке Когтеврана, изучать редкие книги, ставить безопасные эксперименты, обсуждать магические теории с такими же увлечёнными учениками. В её воображении факультет с вороном на гербе был местом, где ценят пытливый ум, жажду знаний и смелость мысли.
Теперь же она стояла посреди Большого зала, под сотнями любопытных взглядов, и чувствовала, как сердце сжимается от тревоги. Профессор Макгонагалл мягко кивнула на деревянный стул, и Райнелия послушно опустилась на него, стараясь унять дрожь в коленях. Тяжёлая Распределяющая шляпа опустилась ей на голову, закрыв обзор, и на мгновение весь мир сузился до тесного пространства под её потрёпанным краем.
Вдруг, будто внутри головы зазвучал тихий, скрипучий голос:
— Хм… интересный случай. Ум острый, любознательность — как у Когтеврана… Ты жаждешь знаний, хочешь понять мир во всех его проявлениях, разложить магию по полочкам, найти ответы на самые сложные вопросы. Но есть и другое — горячее сердце, отвага, готовность броситься на помощь, даже если это опасно. Прямо как у Гриффиндорцев. И ещё — доброта, искренняя любовь к миру, вера в людей, способность видеть хорошее даже в самых тёмных временах. Это уж точно от Пуффендуя. Но ещё...
Шляпа замолчала, и эти секунды показались вечностью. Райнелия затаила дыхание, мысленно умоляя: «Когтевран, пожалуйста, Когтевран…»
Но затем голос зазвучал громко, на весь зал:

— СЛИЗЕРИН!!!

По залу прокатился гул — сдержанные аплодисменты с дальнего стола, перешёптывания с других факультетов. Райнелия замерла. На глазах выступили слёзы — горячие, колючие, готовые вот-вот скатиться по щекам. Она резко вдохнула, сжала пальцы так, что ногти впились в ладони, и заставила себя улыбнуться. Широкая, почти радостная улыбка, будто именно этого она и хотела. Она сняла Шляпу, встала со стула и направилась к столу Слизерина, высоко подняв голову. Никто не должен был увидеть её разочарования — только уверенность и гордость. Но глубоко внутри, за этой маской, сердце сжималось от тоски по тому, чего не случилось: по библиотеке Когтеврана с её высокими стеллажами и мягким светом зачарованных ламп, по уютным вечерам с книгами, по миру, который теперь казался чуть дальше, чем прежде.
По пути к столу она поймала взгляд Фреда Уизли — тот подмигнул ей и показал большой палец вверх, будто говоря: «Всё будет хорошо!». Райнелия невольно улыбнулась в ответ — его искренняя поддержка на мгновение развеяла туман разочарования. Но тут её взгляд скользнул чуть в сторону — рядом с Фредом сидел другой мальчик, точная его копия: те же рыжие волосы, россыпь веснушек на носу, тот же озорной изгиб бровей. И как она могла пропустить его в толпе первокурсников? Брат Фреда заметил ободряющий жест своего близнеца и на мгновение замер, словно не понимая, почему тот так открыто проявляет симпатию к незнакомой девочке, да ещё и из Слизерина. Его глаза чуть сузились — взгляд стал оценивающим, изучающим, будто он пытался разгадать, что такого увидел Фред в этой новенькой. Он слегка наклонил голову, рассматривая Райнелию. В его взгляде читалось не враждебность, а скорее недоумение — смесь вопроса «Что в ней такого?» и лёгкого раздражения от того, что брат снова ведёт себя слишком открыто и безрассудно. Уголок его рта чуть дёрнулся, будто он хотел что-то сказать Фреду, но сдержался. Райнелия на секунду замерла под этим изучающим взглядом, ощутив, как внутри что-то ёкнуло. В груди теплилось странное чувство: с одной стороны, поддержка Фреда вселяла надежду, с другой — молчаливый скепсис его брата будто бросал негласный вызов. Она расправила плечи, подняла подбородок чуть выше и продолжила идти к столу Слизерина, стараясь не показать, как этот пристальный взгляд заставил её сердце биться чуть чаще.
Она даже не знала, что зацепило её больше — неоправданные ожидания от распределения на Слизерин вместо желанного Когтеврана или вот это недоверие во взгляде близнеца, такое явное и беспричинное. Почему он смотрит на неё так, будто она уже успела чем-то его разочаровать? Эта загадка неожиданно пробудила в ней любопытство, почти исследовательский азарт — ей захотелось понять, что скрывается за этим взглядом. Райнелия захотела доказать всем, что Шляпа ошиблась.
При этом Райнелия изо всех сил старалась сдерживать себя, чтобы не выдать свой дар метаморфа. Она чувствовала, как под кожей начинает шевелиться магия: волосы готовы были сменить цвет от волнения — то ли вспыхнуть огненно-рыжим в ответ на вызов, то ли посереть от разочарования, — а кончики ушей чуть задрожали, грозя принять необычную форму. В толпе, под сотнями взглядов, она не могла позволить себе таких проявлений. Стыд и смущение накрыли её волной — она всегда стеснялась этих непроизвольных изменений, боялась, что окружающие сочтут это странным или пугающим, начнут шептаться за спиной, показывать пальцем. Глубоко вдохнув, Райнелия сосредоточилась на ощущении твёрдого пола под ногами, на ровном ритме своего дыхания. «Спокойно, — мысленно приказала она себе. — Держи себя в руках. Ты Арден. Ты можешь это контролировать». Пальцы незаметно сжали край мантии, а внутри шла напряжённая борьба — с одной стороны, бушевали эмоции, с другой, она упорно выстраивала барьеры, удерживая магию на месте. И только едва заметный румянец на щеках выдавал, насколько ей непросто сохранять внешнее спокойствие в этот момент.


Глава седьмая

Время шло, и Райнелия росла, словно цветок, раскрывающий свои лепестки под ласковым солнцем. Волны её тёмно-коричневых, почти чёрных волос обрамляли лицо — острое, чётко очерченное. Но даже несмотря на строгость линий, с её губ никогда не сходила улыбка — лёгкая и искренняя. Её смех разливался по коридорам Хогвартса — звонкий, мягкий, словно весенняя капель, особенно когда рядом были Фред и Джордж Уизли с их вечными шалостями.
Фред никогда не мог понять, как в одной девушке уживаются столь разные черты: эта светлая, почти детская искренность — и холодный, проницательный взгляд глубоких синих глаз, в котором читалась мудрость, не свойственная её годам. Он, пожалуй, был одним из немногих, кто видел за этой улыбкой и смехом настоящую Райнелию — ту, что скрывала за аристократичной бледностью кожи и безупречными манерами тяжесть тройного дара. Впрочем, Мирабелла Хорн, пуффендуйка, ставшая для Райнелии лучшей подругой, тоже знала об этой ноше — о видениях, метаморфизме и анимагии, которые требовали постоянного контроля.
Единственный, кто смотрел на Райнелию так же, как и в первый день их встречи, был Джордж — тот самый мальчик с недоверием во взгляде. Его настороженность не исчезала, даже когда остальные начинали относиться к ней теплее.
Она была любимой ученицей профессора Снегга. Он ценил её за редкую сосредоточенность, холодный аналитический ум и врождённое чутье на зельеварение — качества, которые редко встречались у студентов, особенно в столь юном возрасте. Снегг не демонстрировал своей симпатии открыто: его похвала всегда звучала сдержанно, почти сухо. Но знаки особого отношения были ощутимы. Он поручал Райнелии самые сложные задания — например, приготовить зелье с нестабильным составом или скорректировать рецепт с учётом редких ингредиентов. Иногда после урока задерживал её под предлогом проверки техники нарезки корней мандрагоры, а на деле — чтобы дать дополнительные пояснения или показать редкий манускрипт из личного архива. Профессор допускал её к работе с компонентами, которые обычно не доверяли студентам: сушёными лепестками лунного цветка, кристаллами серебряной росы и экстрактом драконьего корня. В такие моменты его взгляд становился чуть менее колючим, а голос — чуть менее резким, хотя он по‑прежнему требовал безупречного исполнения и не прощал ошибок.
Однажды, когда Райнелия безупречно сварила сложное противоядие за половину отведённого времени, Снегг едва заметно кивнул и произнёс, глядя куда‑то в сторону:
— Неплохо. Для студента.
Это была высшая степень похвалы из его уст — и Райнелия это понимала. Она чувствовала, что заслужила его уважение, а не просто милость. В глубине души Райнелия подозревала, что в ней Снегг видит отблеск её матери. Когда‑то, ещё в годы учёбы самого Северуса, между ним и Селеной Морвейн существовало негласное соперничество за звание лучшего зельевара курса. Северус, выходец из простой семьи, постигал искусство зельеварения упорным трудом и врождённой гениальностью. Селена же принадлежала к древнему роду известных зельеваров — её мастерство было наследственным, отточенным поколениями. Их состязания в классе порой напоминали дуэли: каждый стремился сварить зелье идеальнее, найти нестандартное решение, удивить профессора. Теперь Снегг, словно отдавая дань памяти той давней борьбе, видел в Райнелии сочетание обоих начал: унаследованный дар её матери и ту же неукротимую жажду совершенства, что когда‑то двигала им самим. Он никогда не упоминал имени Селены Морвейн вслух, но иногда, думая, что Райнелия не видит, задерживал на ней взгляд чуть дольше обычного — так, словно пытался прочесть в чертах её лица отголоски прошлого. Тем не менее Снегг никогда не делал поблажек. Напротив — его требования к ней были даже строже, чем к остальным. И Райнелия ценила это: она не хотела быть «любимицей» просто так. Она хотела заслужить это место — так же, как когда‑то заслужили его её мать и сам профессор.
Джордж Уизли, после неудачной шутки и комментария в сторону Райнелии, любил говорить с насмешливой интонацией:
— Ну что, опять побежишь жаловаться Снеггу?
Но за этой шуткой скрывалась и доля правды: доверие Снегга стало для Райнелии опорой. В школе, где предрассудки между факультетами порой затмевали здравый смысл, поддержка строгого профессора давала ей уверенность — она могла сосредоточиться на учёбе и развивать свой дар, не оглядываясь на шепотки за спиной.

Четвёртый год в Хогвартсе должен был стать для Райнелии временем открытий, новых знаний и уверенности в себе. Но вместо этого он принёс ей нечто иное — хрупкую, но такую необходимую связь. Несмотря на факультетские барьеры — она на Слизерине, близнецы Уизли на Гриффиндоре — её дружба с Фредом крепла с каждым днём, становясь чем-то большим, чем просто общение. Они понимали друг друга без слов. Фред чувствовал её состояние по едва заметным жестам: когда она теребила край мантии — значит, дары снова давали о себе знать, пробуждая видения; когда отводила взгляд — пыталась скрыть усталость от борьбы с ними. Он не задавал лишних вопросов, не пытался «исправить» её — просто был рядом, и в этом было больше поддержки, чем в любых словах.
Для Райнелии Фред стал тем, кого у неё никогда не было, — братом. В его присутствии она могла быть собой: не идеальной наследницей рода Арденов, не носительницей древнего тройного дара, а просто Райнелией — со всеми её страхами, сомнениями и мечтами.
С Джорджем всё было иначе. Он не понимал этой дружбы. Видел в ней угрозу привычному миру, где есть «свои» и «чужие». Его раздражало, что Фред проводит с ней столько времени, делится шутками, которые раньше были только для них двоих.
Однажды утром Райнелия шла по главному коридору, погружённая в мысли о предстоящем уроке зельеварения, когда столкнулась с близнецами. Джордж, как обычно, бросил с привычной ноткой раздражения:
—Опять ты...
—Может хватит уже? Она мой... Нет. Она наш друг, Джордж, — твёрдо ответил Фред, глядя брату прямо в глаза .— И это не обсуждается.
— Друзья должны быть на одном факультете! — упрямо стоял на своём Джордж, скрещивая руки на груди.
— Или должны быть настоящими, — тихо добавила Райнелия, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Да что ты вообще знаешь о дружбе? — вспыхнул Джордж. — Ты же даже не пытаешься понять, как это выглядит со стороны!
— А ты пытаешься понять её? — резко перебил Фред.— Или тебе важнее, что подумают другие?
Райнелия почувствовала, как к горлу подступает ком. Она не хотела быть причиной раздора между братьями. К тому же сегодня её преследовало странное и непонятно ощущение.
— Я пойду, — пробормотала она, отступая на шаг. Её голос дрогнул. — Извините.
— Райнелия, постой… — начал Фред, протягивая руку, но она уже развернулась и поспешила прочь, стараясь не бежать, но и не в силах оставаться там ни секунды дольше.
Она остановилась у окна в дальнем крыле коридора, прислонившись лбом к холодной оконной арке. Дыхание сбилось, в груди жгло от обиды и боли. Взгляд рассеянно скользил по силуэтам учеников вдалеке, но мысли унесли её далеко отсюда.
Внезапно в памяти всплыл образ — тот самый, что преследовал её с детства. Раз в год, неизменно, ей снился один и тот же сон. И каждый раз, просыпаясь, она долго не могла отделаться от ощущения ледяной пустоты внутри.
Сначала она видела отца. Он стоял среди древних каменных столбов в горах Шотландии — там, где когда-то собирались друиды. Эрион Арден изучал руны, склонившись над выгравированными знаками. Ветер трепал его седые волосы, а глаза светились тем особым светом, который появлялся, когда он был поглощён исследованием. Внезапно воздух сгустился, и из тумана выступили фигуры в чёрных мантиях. Отец вскинул палочку, но один из них взмахнул рукой — и Эрион исчез в вихре тёмной магии. Райнелия почувствовала во сне, как её сердце разрывается от крика, который так и не вырвался наружу. Затем сцена менялась: мать находилась в своём кабинете в родовом поместье Арденов. Оно стояло всего в нескольких часах езды от Хогвартса — Райнелия гостила там на прошлых каникулах, помнила запах старых книг и тепло камина. Селена склонилась над старинной книгой, её пальцы скользили по страницам, губы беззвучно шевелились, повторяя древние заклинания. Внезапно она вздрогнула, схватилась за грудь, глаза расширились от удивления — и Селена упала, не успев даже вскрикнуть.
Райнелия резко выдохнула, возвращаясь в реальность. Она сжала пальцами край подоконника так сильно, что костяшки побелели. Годы шли, родители были живы и здоровы, и она почти убедила себя, что это просто кошмар. Но где-то глубоко внутри всегда знала: сон — не случайность. Он предупреждал.
В этот момент она заметила вдалеке фигуры: директора Альбуса Дамблдора, профессора Макгонагалл, профессора Снегга и рядом с ними — Аластора Грюма. Механический глаз Грюма вращался, сканируя коридор, а Дамблдор выглядел непривычно серьёзным. Сердце ёкнуло. Она вспомнила слова матери:

«В двери стук и сердца вой, значит, Грюм пришёл с бедой».

Райнелия замерла. Что он здесь делает? Почему именно сейчас?

Аластор Грюм знал Райнелию с самого рождения. Он был частым гостем в их доме, работая с её отцом. Родители Райнелии брались за любую работу — за любые заказы, которые подразумевали хорошую оплату. И пока Эрион Арден активно сотрудничал с Министерством Магии и помогал мракоборцам, его жена Селена сотрудничала с менее благонадёжными лицами — она не брезговала поработать с Пожирателями и была крепко связана с егерями. Один из них, Скабиор, часто подкидывал Селене клиентов и работу по незаконной контрабанде зелий. Райнелия с детства была знакома со Скабиором. Она никогда не боялась его, но будто само поместье, а вместе с ним и эльф-домовик Минти, не были рады егерям — и девочка тоже разделяла эти чувства с ними.

Райнелия хотела развернуться и уйти, спрятаться где-нибудь в укромном уголке, где никто не найдёт её, но тут сова с министерской печатью спикировала прямо к Дамблдору, который стоял неподалёку. Директор поймал конверт, бегло взглянул на адрес, затем поднял глаза и встретился взглядом с Райнелией. Его лицо стало ещё строже, в глазах мелькнуло то, что она не смогла распознать — сочувствие? сожаление? Он молча подошёл к ней и протянул письмо.
Внутри оказалось два отдельных сообщения — оба пришли в один день, хотя из разных мест:
«Официальное уведомление от Министерства магии: «Эрион Арден погиб в горах Шотландии при столкновении с группой Пожирателей. Нападение произошло во время исследования древних друидских рун. Магическая аура зафиксировала использование запрещённых заклятий».

И короткая записка:
«Селена Арден скончалась в родовом поместье Арденов (графство Йоркшир) от отравления редким ядом. Несмотря на врождённую устойчивость рода Морвейнов, токсин оказался новым, неизвестным науке. Есть основания полагать, что это спланированная акция Пожирателей».

Буквы поплыли перед глазами. Коридор качнулся, звуки вокруг стали глухими, будто она оказалась под водой. Всё встало на свои места — сон был не просто кошмаром. Она видела это. Видела тех самых Пожирателей, видела, как исчезает отец, как падает мать…
— Не может быть, — прошептала Райнелия, чувствуя, как слёзы обжигают щёки, скатываются по лицу, падают на мантию. — Я же видела. Я должна была что-то сделать. Почему я не предупредила их? Почему уехала? Почему отпустила отца?
Рука Дамблдора легла на её плечо — тёплая, тяжёлая.
— Райнелия, — его голос звучал непривычно мягко. — Мне очень жаль. Профессор Снегг смотрел на свою лучшую ученицу — на дочь его школьной соперницы — и будто впервые в жизни не мог подобрать слов.
— Мисс Арден, — сказала профессор Макгонагалл, — примите наши соболезнования. Мы предупредим всех профессоров и дадим вам, скажем так,
«академический отпуск» на время траура.
— Ха, академический отпуск, — вдруг гаркнул Грюм. — Она не больна, профессор. Ей нужно быть начеку. Пожиратели не остановятся на одном ударе. Он схватил Райнелию за руку и отвёл в сторону.

— Райнелия, — послышалось из-за угла, и через секунду в коридоре появились Фред и Джордж Уизли. Близнецы остановились рядом с директором и профессорами, молча уставившись на незнакомца, который что-то настойчиво говорил их подруге, по лицу которой всё ещё стекали слёзы.
Профессор Макгонагалл строго посмотрела на Джорджа из-под очков. В её взгляде читалось не просто требование — это было почти приказание:
— Мистер Уизли, я попрошу вас отбросить свои колкие фразы и быть к ней добрее. Сейчас не время для факультетских разногласий. Мисс Арден потеряла родителей — она нуждается в поддержке, а не в осуждении.
Снегг скрестил руки на груди, его губы сжались в тонкую линию. Он бросил короткий взгляд на близнецов и холодно отрезал:
— Ей не нужна поддержка. И уж тем более поддержка гриффиндорцев.
Дамблдор медленно повернулся к профессору Снеггу. Его голубые глаза за стёклами полумесяцев очков сверкнули — не гневом, а той особой мудростью, которая заставляла даже самых упрямых прислушаться. Голос директора прозвучал спокойно, но веско:
— Северус, — произнёс он, — настоящая дружба не определяется цветом факультета или гербом на мантии. Она измеряется верностью, состраданием и готовностью протянуть руку помощи тому, кто в ней нуждается. И сейчас как раз такой момент.

Солнце давно опустилось за горизонт, но Райнелия Арден всё ещё сидела на подоконнике в школьном коридоре, опустив голову. Из её глаз давно не текли слёзы, она не кричала от боли и не билась в агонии. Она слушала звуки ветра и обрывки бесед учеников, которые проходили мимо неё. Мирабелла, Фред и Джордж были рядом.
Мирабелла обнимала её и прижимала к себе. Фред еле слышно говорил слова поддержки, чередуя их с забавными историями из их жизни с братом. А Джордж… он просто был рядом.
Спустя ещё час из кабинета напротив вышли директор, профессора и Грюм. Снегг подошёл к Райнелии и спокойно, без привычного холода в голосе, сказал:
— Пойдём.
Райнелия молча встала и развернулась в сторону своего декана, но резко остановилась. Немного помедлив, она снова вернулась к ребятам. Она поцеловала Мирабеллу в щёку, Фреда — в лоб, встав для этого на носочки, затем подошла к Джорджу и без слов крепко его обняла. Без промедления Джордж крепко обнял её в ответ — стена раздора и недопонимания между ними разрушилась в этот момент, они оба это почувствовали. Отойдя от Джорджа, Райнелия посмотрела ему в глаза, затем опустила голову и сказала:
— Спасибо вам.
Развернувшись она ушла вместе с профессором Снеггом, оставив своих друзей с чувством скорби.


Глава восьмая

Известие о смерти родителей Райнелия получила всего за неделю до своего дня рождения и незадолго до экзаменов, а за ними — Рождественских каникул. Она не выходила из слизеринского подземелья, ни с кем не общалась и почти ничего не ела. Затем, благодаря профессору Снеггу, который договорился с преподавателями, сдала все экзамены не на уроках, а вечерами в учительской — и, на удивление всех, сдала безупречно, четвёртый год оставаясь лучшей ученицей факультета Слизерин.

Наступили Рождественские каникулы, и большая часть учеников разъехались по домам. Остались лишь те, кому пришлось пересдавать задания, — такими были близнецы Уизли, — но были и те ученики, кто помогал тем, кому пришлось исправлять оценки — среди них была Мирабелла Хорн.
Соседка Райнелии по комнате, Бриэлла Брайненхаль, исправив все оценки, собирала вещи, чтобы уехать домой. Она подошла к кровати Райнелии и аккуратно прикоснулась к плечу девушки.
— Эй, Рейни… — тихо сказала Бриэлла. — Здесь… здесь столько подарков для тебя! — Белокурая девушка с двумя косичками грустно взглянула на подарки своей соседки. — С Рождеством, Райнелия. Мне пора.
Бриэлла Брайненхаль открыла дверь, ещё раз посмотрела на свою соседку, лежащую на кровати, а затем ушла, оставив Райнелию Арден в полном одиночестве.
Как только дверь закрылась, Райнелия встала с кровати и подошла к окну: несколько коробок в пёстрых упаковочных бумагах с бантами стояли на полу. Сперва она открыла, как ей показалось, самую непривлекательную коробку. Это было поздравление от мистера и миссис Арден — её дедушки и бабушки. Записка, где они поздравляли её с прошедшим днём рождения и с наступившим Рождеством, извинения, сочувствие и что‑то ещё, что Райнелия не стала дочитывать. Достав содержимое небольшой коробки, она обнаружила, что это кольцо — фамильное кольцо семьи Арден. Райнелия решила дочитать записку: дедушка и бабушка писали, что кольцо — не просто семейная реликвия, оно меняет цвет в зависимости от настроения того, кто его носит. Райнелия надела кольцо на левую руку, и цвет… не изменился. Камень как был прозрачным, так и остался. Пожав плечами, Райнелия начала открывать другие подарки: много сладостей от Гарри, Гермионы и Рона, записки, поздравления…
Райнелии вдруг стало невероятно тоскливо: дома её никто не ждал. Но следующий подарок заставил её улыбнуться во все зубы. Это был подарок от миссис Уизли — фирменный свитер семьи Уизли, изумрудного цвета с серебряной буквой «Р» посередине, и карманные часы — странные, всего с двумя стрелками, — а также записка:

«Свитер согреет, а время излечит.
Не удивляйся, это магловские часы.
Молли и Артур Уизли».

Ещё были подарки от других слизеринцев, куча семейных писем, где то Ардены, то Морвейны валили вину в смерти Эриона и Селены друг на друга: семьи изначально друг друга не взлюбили — Ардены считали Селену «обычной», а Морвейны считали Эриона слишком «необычным». Но Райнелия игнорировала родственников, не отвечая ни на одно письмо.
Мирабелла подарила редкую книгу о волшебных травах. Близнецы подарили Райнелии коробку «Шутки на каждый день»: конфеты «Смех без причины», перчатки‑щекотуны и записную книжку с самозаполняющимися шутками. К ней прилагалась записка:
«Даже в самой тёмной ночи найдётся место для улыбки. Ты не одна».
Её однокурсник, Кассиан Вейнторн, подарил ей амулет вечного равновесия — громоздкий, вычурный артефакт в виде серебряного диска с инкрустированными камнями, подвешенного на толстой цепочке. По легенде (которую он старательно изложил в записке), амулет должен «гармонизировать внутренние магические потоки и предотвращать всплески негативных эмоций». Только спустя пару секунд Райнелия поняла, что на её лице застыла гримаса — не злобы, не раздражения, а какого‑то чистого, неподдельного недоумения, которое почти сразу перетекло в лёгкое отвращение: медальон выглядел ужасно.

Закончив раскладывать подарки и переодевшись в свитер с серебряной буквой
«Р», Райнелия взглянула в окно. Был уже вечер, на улице никого не было видно. Она понадеялась, что в замке уже никого нет, а поэтому можно прогуляться. Но вдруг заметила под ёлкой небольшую бархатную коробочку. Внутри лежал серебряный кулон — изящно переплетённые ветви вишни с крошечными цветами, а в центре — аметист, мерцающий мягким, тёплым светом, — и записка:
«Райнелия,
Помни: вишня цветёт даже в самый холодный день.
И я рядом — на всякий случай.
Джордж.»

Райнелия замерла, разглядывая кулон: ветви вишни с крошечными цветами казались почти живыми, а аметист мягко мерцал в свете факелов. На мгновение дыхание перехватило — слишком неожиданно, слишком… лично.
Пальцы сами потянулись к серебряным веткам. Она осторожно провела кончиком пальца по изящному изгибу одной из ветвей — металл оказался тёплым, будто его только что согрели в ладони. В груди что‑то дрогнуло. Не раздумывая больше, она взяла кулон и быстро надела цепочку, чуть приподнявшись на носочки, чтобы застегнуть. Металл лёг на кожу лёгким, почти незаметным весом — так, как будто всегда должен был здесь быть.

Близнецы Уизли прогуливались по коридорам школы — после того как успешно сдали пересдачу по зельеварению, они решили задержаться в Хогвартсе на Рождество: дома у родителей как раз гостили старшие братья, и в Норе было слишком шумно и тесно для двоих неугомонных изобретателей.
В день Рождества, проходя мимо Большого зала, Фред дёрнул Джорджа за рукав и показал пальцем в сторону дальнего стола: там, ссутулившись, сидела Райнелия Арден — но не за столом Слизерина, а за столом Когтеврана.
— Смотри‑ка, — тихо сказал Фред. — Она одна. И сидит не там, где обычно.
— Пойдём поговорим? — предложил Джордж. — Может, ей… ну, знаешь, не до праздников сейчас.
Они подошли ближе. Райнелия подняла голову — и, ещё не увидев их, улыбнулась:
— Я вас по запаху узнала. Лимонные леденцы и… что это, имбирь?
— Секрет нового зелья, — подмигнул Фред, усаживаясь справа от неё. Джордж сел слева.
Райнелия выглядела очень уставшей: похудела, под глазами залегли тёмные круги, кожа казалась бледнее обычного, а волосы, обычно аккуратно собранные, выбивались из небрежного пучка. В её взгляде читалась такая глубокая усталость, что близнецам на мгновение стало не по себе — так выглядит человек, который долго не спал, не ел и не позволял себе даже минуты слабости.
— Ты как? — осторожно спросил Джордж.
— Живу, — коротко ответила Райнелия, но без горечи, скорее с усталой покорностью. — Просто… решила посидеть здесь. Мама когда‑то училась в Когтевране. Мне показалось, что так… становится легче.
Они разговорились — сначала осторожно, потом всё живее. Близнецы рассказывали смешные истории про свои проделки, вспоминали забавные случаи с уроков, шутили над забавными выходками некоторых студентов и преподавателей. Райнелия сначала улыбалась через силу, потом начала смеяться
— негромко, но искренне. Впервые за долгое время она почувствовала, что может просто быть здесь и сейчас, не думать о письмах родственников, не вспоминать о потере, не пытаться казаться сильной.
Вдруг Джордж, заметив что‑то на её руке, осторожно взял её за ладонь:
— Не может быть… Это же то самое кольцо, про которое ты рассказывала? Семейное?
Он внимательно рассматривал прозрачный камень, который, казалось, совсем не отражал эмоций хозяйки. В этот момент Фред спросил:
—Много подарков тебе подарили? Мы, кстати, кое‑что передали под ёлку… Райнелия улыбнулась и сказала:
—Спасибо вам за подарок, он меня очень порадовал. — Она на мгновение замолчала, собираясь с мыслями, а потом продолжила: — Ещё были письма от родственников — Ардены и Морвейны до сих пор валят вину друг на друга в смерти родителей. Как будто это что‑то изменит.
Она слегка потянула край своего свитера:
— А ещё миссис Уизли прислала вот этот свитер. Смотрите, — мы в одинаковых! — она улыбнулась, указывая на свитера Фреда и Джорджа. — И мистер Уизли прислал магловские часы. Свитер согревает, а часы… ну, время пока не особо лечит, но они хотя бы идут.
Тут из‑за угла появилась профессор Макгонагалл. Она окинула взглядом троих за столом, задержала взгляд на Фреде и строго произнесла:
— Мистер Фред Уизли, будьте добры помочь мне перенести книги из библиотеки. Нужно расставить их по полкам перед каникулами — работа нехитрая, но объёмная.
Фред сделал невинное лицо и огляделся по сторонам:
— А что, поблизости нет других парней, кто мог бы помочь? Может, кто‑то из пуффендуйцев? Или первокурсников позвать — им полезно физическую форму поддерживать…
Профессор Макгонагалл приподняла бровь и скрестила руки на груди:
— О, так вы уже составили расписание дежурств и распределили обязанности среди студентов? Не знала, что вы взяли на себя эту почётную миссию, мистер Уизли.
— Ну что вы, профессор, я просто забочусь об общем благе, — с невинной улыбкой парировал Фред.
— Вот и проявите заботу, помогая мне, — невозмутимо ответила Макгонагалл.
— Раз уж вы такой находчивый и остроумный, ваше присутствие в библиотеке будет особенно ценно. Остальные студенты уже разъехались или заняты своими делами, а вы, судя по всему, совершенно свободны.
— Свободен, как ветер, — вздохнул Фред, поднимаясь из‑за стола. — Но разве нельзя было попросить Джорджа? Он, между прочим, более усидчивый.
— Уверена, что и вы справитесь, — твёрдо сказала профессор. — Жду вас у входа в библиотеку через две минуты. И без опозданий, мистер Уизли.
Фред подмигнул Райнелии и послушно двинулся следом за профессором, бросив через плечо:
— Не скучайте тут без меня! И не начинайте ничего важного — я скоро вернусь! Только тогда Райнелия и Джордж заметили, что всё ещё держатся за руки — он так и не отпустил её ладонь, когда рассматривал кольцо. Оба слегка покраснели, но не отстранились сразу.
— Знаешь, — тихо сказал Джордж, — мы завтра утром уезжаем домой. В Нору. И… мы бы очень хотели, чтобы ты поехала с нами. Просто на пару дней. Там тепло, шумно, мама готовит столько, что хватит на полк волшебников, а папа вечно рассказывает какие‑то магловские истории, которые никто не понимает, но все смеются.
Райнелия замерла, глядя на него. В груди что‑то дрогнуло — то ли надежда, то ли страх снова довериться чему‑то хорошему.
— Я… — начала она, но голос дрогнул. — Я не знаю, можно ли…
— Можно, — твёрдо сказал Джордж. — Ты нам не в тягость. Ты — друг. И сейчас тебе как раз нужно, чтобы рядом были те, кто просто будет рядом. Без вопросов, без упрёков, без семейных разборок.
Райнелия посмотрела на него — в его глазах не было жалости, только искреннее участие и тепло. Она медленно кивнула:
— Хорошо. Я… поеду. Спасибо, Джордж.
Он улыбнулся — широко, по-настоящему, так, как умел только он:
— Вот и отлично. Тогда до завтра?
— До завтра, — тихо ответила Райнелия. И впервые за долгое время почувствовала, что, может быть, Рождество всё‑таки наступит и для неё.


Глава девятая

Каникулы закончились, ученики вернулись в Хогвартс. Райнелия постепенно возвращалась к жизни: она познакомилась с семьёй Уизли во время короткого визита в Нору — все отнеслись к ней с искренним теплом, приняли как свою, и это помогло ей почувствовать, что она не одна. Постепенно боль утраты притупилась, но прежний огонь в глазах Райнелии будто погас — она стала спокойнее, задумчивее, реже смеялась, хотя и старалась держаться.
Однажды, в субботнее утро, в Большом зале Фред и Джордж оживлённо обсуждали грядущее событие:
— Через месяц — наш день рождения! — объявил Фред. — Первое апреля!
— И мы хотим устроить вечеринку, — подхватил Джордж. — Не просто так, а с музыкой, угощениями и… чем‑нибудь неожиданным.
— Надо уговорить профессора Макгонагалл разрешить провести её в Выручай‑комнате, — добавил Фред. — Там можно создать всё, что угодно.
Райнелия слушала их, улыбаясь.
— А что вы хотите в подарок? — спросила она.
— О, нам ничего не надо, — махнул рукой Фред. — Главное — чтобы ты была там.
— Но я всё равно хочу что‑то подарить, — настаивала Райнелия.
В тот же вечер она начала думать. Фред обожал «The Enchanted Strings» — популярную группу, чьи пластинки выпускались ограниченным тиражом. Одну из таких пластинок было почти невозможно достать. А Джордж однажды рассказал, что в детстве слышал на площади в Оттери‑Сент‑Кэчпоул выступление певицы Лиры Венн: она спела одну‑единственную песню — нежную, волшебную, — и исчезла. Ни записей, ни имени в каталогах — только воспоминание. Позже Райнелия узнала, что Лира бросила карьеру после смерти мужа и больше никогда не выступала.
Райнелия начала действовать. Она написала письма старым знакомым, родственникам, даже связалась с коллекционерами пластинок. Через знакомых она вышла на Лиру Венн и, после долгих уговоров, убедила её записать ту самую песню — уже в преклонном возрасте. Певица согласилась — и прислала Райнелии единственную копию записи на старинной пластинке.

В день рождения близнецов Выручай‑комната превратилась в уютный зал с гирляндами из светящихся шаров, столиками с угощениями и импровизированной сценой. Собралось много друзей: Гарри, Гермиона, Рон, Мирабелла, Ли Джордан и другие.
Райнелия нашла Фреда у стола с напитками.
— Это тебе, — она протянула ему запечатанную пластинку «The Enchanted Strings». — Лимитированное издание.
Фред замер, потом схватил её в объятия:
— Райнелия, это же нереально! Спасибо!
— А где Джордж? — спросила она.
— Где‑то…. Там… Иди ищи его, я тут пока с пирожными разберусь!
Джорджа она нашла на балконе, откуда открывался вид на двор Хогвартса. Он стоял, задумчиво глядя вдаль.
— Джордж, — тихо позвала Райнелия. — Это тебе.
Она протянула ему пластинку с надписью от руки: «Для Джорджа, в память о той песне. Лира Венн».
Джордж замер. Он осторожно взял пластинку, перевернул, прочитал надпись — и поднял на неё глаза, полные изумления:
— Ты… ты нашла её? Ты заставила её записать это?
— Да, — улыбнулась Райнелия. — Я хотела, чтобы ты услышал её снова.
Они решили послушать пластинку прямо здесь. Джордж поставил её на портативный проигрыватель, который появился на балконе Выручай-комнаты от одной мысли. Зазвучала та самая песня — мягкая, глубокая, с голосом, полным светлой грусти.
— Потанцуешь со мной? — тихо спросил Джордж.
Райнелия кивнула. Он обнял её за талию, она положила руку ему на плечо. Они медленно закружились под музыку — так, будто вокруг не было никого.
Джордж наклонился и поцеловал Райнелию — по‑настоящему, в губы. На мгновение она замерла, будто застыла, но уже в следующую секунду резко отстранилась. Не говоря ни слова, она развернулась и выбежала из Выручай‑комнаты, оставив за собой шлейф едва уловимого аромата лаванды. Джордж, растерянный и обескураженный, бросился за ней. Фред, заметивший их, последовал за братом.
Райнелия остановилась в пустом коридоре возле лестницы, ведущей в подземелья Слизерина. Она тяжело дышала, пальцы судорожно сжимали край рубашки. Джордж догнал её первым, Фред остановился чуть поодаль, давая им возможность поговорить.
— Райнелия, подожди! — Джордж схватил её за руку, осторожно, но настойчиво. — Что не так? Почему ты убегаешь?
Она не смотрела на него, уставившись в пол:
— Ты знаешь почему. Это неправильно. Я — Арден из Слизерин. Ты — Уизли из Гриффиндор. Мы из разных миров, Джордж. Так быть не должно.
— Но почему? — он шагнул ближе, стараясь поймать её взгляд. — Мы же дружили всё это время. Ты была с нами в Норе, смеялась с Фредом, помогала нам придумывать розыгрыши… Что изменилось сейчас?
— Всё изменилось, — она наконец подняла глаза, и в них читалась боль. — Тогда это было просто дружба. А сейчас… я не могу. Не имею права.
— Права? — Джордж слегка повысил голос, но тут же взял себя в руки. — О каких правах ты говоришь? Мы не выбираем факультет при рождении, но мы выбираем, с кем дружить, кому доверять, кого… — он запнулся, — кого любить. Райнелия покачала головой:
— Ты не понимаешь. Моя семья… они никогда не примут этого. Слизерин не примет. Ты думаешь, они забудут, что ты — гриффиндорец, сын Артура и Молли Уизли? Что ты — брат Фреда, которые вечно устраивают розыгрыши и не уважают «традиции»?
— А ты думаешь, мне есть дело до их мнения? — горячо возразил Джордж. — Мне важно только твоё. Ты важна. Ты — это ты, а не твоя фамилия и не твой факультет. Ты сильная, умная, добрая… и ты помогла мне увидеть то, что я раньше не замечал.
Фред, до этого молча наблюдавший за разговором, подошёл ближе:
—Рейни, послушай, — его голос звучал непривычно серьёзно. — Мы с Джорджем видели много глупостей в этом мире: предрассудков, разделений,
«правильных» и «неправильных» связей. Но дружба и чувства — они либо есть, либо нет. И если они есть, то никакие факультеты их не перечеркнут.
Райнелия закрыла глаза, пытаясь справиться с бурей эмоций внутри.
—Я… я не могу так сразу, — прошептала она. — Мне нужно время. Всё это слишком быстро. Слишком... После всего, что было…
— Хорошо, — тихо сказал Джордж. — Время. Я дам тебе столько времени, сколько нужно. Но знай: я никуда не уйду.
Она посмотрела на него — в её глазах читались страх, надежда и что‑то ещё, едва уловимое.
— Ладно, — выдохнула Райнелия. — Но обещай: никаких поцелуев, пока я сама не буду готова. Никаких… резких шагов.
— Обещаю, — Джордж улыбнулся — впервые за этот вечер по‑настоящему тепло. — Никаких резких шагов. Только медленные, но верные.
Фред хлопнул брата по плечу:
— Поцелуев, значит, — Фред посмотрел на брата и на Райнелию с улыбкой. — Ну вот, теперь всё по‑честному. Может вернёмся на вечеринку? У меня там пирожное с кремом осталось, и оно, кажется, скучает без меня.
Райнелия не смогла сдержать улыбку:
— Ладно. Но только если Джордж не будет пытаться меня снова поцеловать.
— Не буду, — он поднял руки в шутливом жесте капитуляции. — По крайней мере, пока ты не разрешишь.
Они втроём направились обратно к Выручай‑комнате. Райнелия шла между близнецами, и впервые за долгое время в её душе затеплилась надежда — не на идеальную жизнь, а на то, что, возможно, некоторые стены можно разрушить, а некоторые границы — переступить.


Глава десятая

После неловкого разговора у лестницы в подземелья отношения Райнелии и Джорджа начали налаживаться. Они старались быть осторожнее, проводили время втроём с Фредом — шутили, обсуждали планы, помогали друг другу с учёбой. Но Джордж, привыкший к розыгрышам, не смог удержаться.
На уроке зельеварения он решил подшутить: незаметно подкинул в котёл Райнелии редкий ингредиент, которого не должно было быть в рецепте. Зелье вспыхнуло и облило девушку едкой жидкостью. Несмотря на врождённую устойчивость к ядам, Райнелия разыграла настоящую драму: схватилась за грудь, закатила глаза и картинно осела на пол, изображая невыносимые страдания. Профессор Снегг, нахмурившись, приказал отнести её в лазарет и немедленно найти антидот. Пока целители осматривали «пострадавшую», слухи о происшествии разлетелись по школе.
Незадолго до этого в Хогвартсе объявили Межфакультетский конкурс по зельеварению и травологии — состязание, где команды из четырёх студентов от каждого факультета соревновались в приготовлении сложных зелий, диагностике магических болезней и знании целебных трав. Победа в нём считалась престижной и приносила факультету дополнительные баллы.
Райнелия, воспользовавшись ситуацией, разыграла карту до конца. Она заявила профессору Снеггу и деканам:
— Либо Джорджа Уизли исключают из Хогвартса за умышленное покушение на жизнь студентки, либо факультет Гриффиндор исключается из конкурса по зельеварению и травологии за неспортивное поведение и угрозу безопасности участников.
Ситуация оказалась щекотливой. Профессор Макгонагалл пыталась защитить своего студента, но Снегг встал на сторону Райнелии: инцидент произошёл на его уроке, а последствия могли быть серьёзными. В итоге Гриффиндор был дисквалифицирован из конкурса.
Слизерин, благодаря слаженной работе своей команды, в которую входила Райнелия, выиграл состязание впервые за десять лет. До этого факультет никогда не побеждал в конкурсе — и теперь однокурсники начали по‑настоящему уважать Райнелию. Слухи о том, как она «спасла» факультет, разнеслись по школе: кто‑то восхищался её хитростью, кто‑то осуждал за жёсткость, но все признали — она умеет добиваться своего.
После этого инцидента отношения с Джорджем окончательно разладились. Он пытался извиниться, объясниться, но Райнелия холодно отстранялась. Назло ему она начала встречаться с Кассианом Вейнторном — своим однокурсником, который давно проявлял к ней интерес. Кассиан был вежлив, обходителен, красиво ухаживал, но вскоре Райнелия поняла: он видит в ней не личность, а выгодную партию — наследницу рода Арден, с сильным магическим потенциалом и связями. Его ухаживания казались расчётливыми, разговоры — скучными, а планы на будущее — чужими.
Постепенно она осознала, что всё это время думала о Джордже. О его искренней улыбке, о том, как он поддерживал её в самые тяжёлые дни, о том, что он был рядом, когда никто другой не решился подойти. Кассиан казался ей теперь пустым и фальшивым — в отличие от Джорджа, который, пусть и накосячил, но делал это без злого умысла, по глупости, а не по расчёту.
Однажды после уроков она нашла Джорджа в пустом коридоре. Он стоял у окна, глядя на заснеженный двор, и выглядел непривычно задумчивым и тихим.
— Я поняла, — тихо сказала Райнелия. — Я вела себя глупо. Я злилась, обижалась, пыталась доказать что‑то, но на самом деле просто боялась снова довериться.
Джордж повернулся к ней:
— Я тоже виноват. Я не должен был шутить так. Особенно с тобой. Прости.
— И ты прости, — она улыбнулась. — Я слишком сильно разыграла ту сцену. Но знаешь… я поняла, что не хочу быть ни с кем другим. Я хочу быть с тобой. Но без розыгрышей над моей безопасностью, ладно?
— Обещаю, — он осторожно взял её за руку. — Никаких опасных шуток. Только настоящие чувства.
Они улыбнулись друг другу — впервые за долгое время по‑настоящему легко и свободно.
После примирения Райнелия и Джордж решили не афишировать свои отношения. Они оба понимали: слишком много предрассудков, слишком много взглядов, готовых осудить связь гриффиндорца и слизеринки.

Они встречались украдкой — в пустых классах после уроков, на верхних галереях башни астрономии, в укромных уголках библиотеки, куда редко заглядывали студенты. Джордж приносил ей шоколадных лягушек и смешные заметки из «Пророка», а Райнелия учила его сложным слизеринским заклинаниям защиты — тем, что не проходили на обычных уроках.
Фред, конечно, обо всём догадался почти сразу. Он лишь подмигнул брату и тихо сказал Райнелии:
— Если кто и сможет заставить Джорджа вести себя серьёзнее, так это ты. Но если он опять выкинет что‑то глупое — дай знать. Я его сам прибью.
Она рассмеялась и шёпотом ответила:
— Договорились.
Остальные замечали лишь намёки: как Джордж случайно оказывался там же, где и Райнелия; как она чуть дольше задерживала взгляд на нём в Большом зале; как они одновременно улыбались какой‑то общей шутке, которую больше никто не понимал. Но никто не решался спросить прямо — слишком уж хорошо они научились скрывать свои чувства. Иногда им было трудно. На совместных занятиях факультетов они держались холодно, почти отстранённо. Джордж шутил с друзьями, Райнелия обсуждала уроки с однокурсниками, и никто не догадывался, что вечером они встретятся у статуи Бардока Безумного — в том самом месте, где впервые по‑настоящему поговорили друг с другом. Ближе к выпускным экзаменам скрывать отношения стало ещё сложнее. Однажды профессор Макгонагалл, заметив, как Джордж незаметно передал Райнелии пергамент с подсказками по трансфигурации, строго подняла бровь. Но, увидев, как та едва заметно улыбнулась, лишь вздохнула и сделала вид, что ничего не заметила.
В день выпуска они стояли в разных концах зала — Слизерин и Гриффиндор прощались с Хогвартсом отдельно. Но когда студенты начали расходиться, Джордж нашёл её у главных ворот.
— Ну что, — он протянул ей руку, — теперь можно и не прятаться
Райнелия вложила свою ладонь в его:
— Теперь — можно.
Они вышли за ворота Хогвартса вместе — уже не просто гриффиндорец и слизеринка, а двое любящих друг друга человека, прошедшие через предрассудки, недоверие и страх, чтобы остаться рядом.


Глава одиннадцатая

Небо над Хогвартсом затянули свинцовые тучи, предвещавшие не просто грозу, а нечто куда более страшное. Ветер срывал листья с деревьев, гнал их по земле, словно пытаясь унести прочь от надвигающейся беды. В воздухе витал запах озона и чего‑то ещё — горького, металлического, будто сама магия готовилась к схватке. Птицы замолкли, даже совы, обычно бесшумно скользящие в ночи, спрятались в башнях замка. Лишь изредка доносился крик филина — тревожный, предостерегающий.
Райнелия стояла у окна в одной из башен Хогвартса, сжимая в руках волшебную палочку. Она не спала уже несколько дней — боялась уснуть, боялась увидеть то, чего видеть не хотела, о чём боялась даже подумать. Видения приходили во сне, яркие и беспощадные, показывали обрывки будущего, которые она не всегда могла понять. Но хуже всего было то, что она не могла их контролировать. Проснуться посреди кошмара, задыхаясь от ужаса,
— это стало её ночным ритуалом.
Она смотрела на Запретный лес — тёмный, зловещий, готовый в любой момент изрыгнуть из своих глубин армию Пожирателей смерти. В груди сжималась боль, мысли возвращались к прошлому. Она вспомнила тот день, когда узнала о смерти родителей — как мир вдруг стал серым, а земля ушла из‑под ног. Тогда к ней подошёл Аластор Грюм — суровый, колючий, с механическим глазом, вечно вращающимся в глазнице. Он отвёл её в сторону, положил тяжёлую руку на плечо и сказал:
— Держись, девочка. Они были достойными волшебниками. И ты будешь такой же.
Это было так не похоже на него — тёплые слова, поддержка. Но именно тогда она поняла, что за внешней жёсткостью скрывается человек, умеющий видеть боль других. Теперь Грюма не было в живых, и Райнелия, несмотря на дистанцию и холодность, которую он всегда демонстрировал, почувствовала, как в горле встал ком.
Она учуяла запах Фреда и Джорджа задолго до того, как они к ней подошли. Несмотря на то, что Райнелия заглушала своё чувствительное обоняние зельями, ещё на третьем курсе ей пришла генеральная мысль: пару волосков с головы её близких и она не чувствует ничего, кроме их запаха. Фред называл это «ежегодным ритуалом облысения», а Мирабелла с улыбкой делилась частичкой себя. Присутствие близнецов всегда давало ей силы. Но сегодня даже их шутки звучали приглушенно, а улыбки выходили вымученными. Джордж поймал её взгляд и ободряюще сжал руку:
— Всё будет хорошо. Мы справимся. Фред подмигнул:
— А если нет — устроим такой фейерверк, что Волан‑де‑Морт запомнит его на всю жизнь!
Но Райнелия видела тревогу в их глазах.

Хогвартс готовился к обороне. Ученики старших курсов, преподаватели, члены Ордена Феникса — все заняли свои позиции. Слизеринцы держались особняком, профессор Макгонагалл приняла решение не допускать их к битве. Некоторые из них открыто перешёптывались, бросая на Райнелию косые взгляды. Она знала, о чём они говорят: «Ардены на стороне Тёмного Лорда… Почему она здесь? Предательница?»

Её семья действительно раскололась. Некоторые родственники по линии Арденов примкнули к Пожирателям смерти, считая, что так смогут сохранить влияние. Но родители Райнелии всегда были против Волан‑де‑Морта, и она пошла по их стопам. А семья матери, Морвейны, предпочла остаться в стороне
— они не поддерживали ни одну из сторон, считая войну бессмысленной бойней.
Первый удар пришёлся по стенам замка, но Хогвартс держался. Защитные чары, усиленные магией преподавателей, сопротивлялись наступлению тёмных магов. В коридорах закипела схватка: вспышки заклинаний, крики, звон разбитого стекла.
Райнелия сражалась в южном крыле замка — рядом с Мирабеллой и несколькими старшекурсниками Пуффендуя и Когтеврана. Как вдруг…
Мощный взрыв прогремел где‑то вдалеке — стены содрогнулись, посыпалась штукатурка. В нос ударил резкий запах гари и пороха — запах взрывного заклинания. Райнелия на мгновение замерла, пытаясь сориентироваться, как будто её спасательное зелье на секунду перестало действовать. И тут она поняла: среди хаоса запахов она больше не чувствует знакомый аромат — смесь древесного дыма и корицы, который всегда сопровождал Фреда.
Сердце пропустило удар.
— Нет… — прошептала она, и голос её дрогнул, словно надломился.
Не раздумывая, она бросилась вперёд, но сбоку метнулась тёмная фигура — Пожиратель выпустил оглушающее заклинание. Вспышка — и Райнелия упала на каменный пол, сознание затуманилось. Она смутно ощутила, как чьи‑то руки подхватили её, оттащили за опрокинутую статую. Горячий шёпот Мирабеллы прозвучал будто издалека:
—Держись, Рейни! Ещё немного…
Ощущение времени потерялось. Райнелия с трудом приподнялась на локтях. Голова гудела, перед глазами всё плыло: стены коридора то приближались, то отдалялись. В ушах стоял пронзительный звон, заглушавший все звуки битвы.
Она сжала палочку, пытаясь сосредоточиться. Пальцы дрожали, руки казались чужими, непослушными. Мирабелла всё ещё была рядом, поддерживала её за плечи, что‑то шептала, но слова не доходили до разума. Райнелия глубоко вдохнула, пытаясь очистить голову. Воздух был пропитан гарью, пылью, металлическим привкусом крови и магией — густой, вязкой, отравляющей. Она закрыла глаза, пытаясь отсеять хаос запахов. И тогда, сквозь туман в голове, она уловила слабый, но безошибочный аромат.
Клевер и лимон.
Запах Джорджа. Лёгкий, свежий, знакомый до боли — он всегда напоминал ей о солнечном утре, о смехе, о том, как Джордж шутил даже в самые мрачные дни. Но теперь к нему примешивались горечь пепла и соль слёз — будто сам запах впитал в себя всю боль этого дня.
Он вёл её вперёд.
Райнелия заставила себя встать. Ноги подкашивались, в коленях пульсировала боль, но она шла, цепляясь за стены, иногда падая, но снова поднимаясь. Каждый шаг давался с усилием — тело сопротивлялось, разум кричал остановиться, передохнуть, прийти в себя. Но запах становился всё сильнее, всё чётче, и он манил её, как маяк в кромешной тьме. Коридоры казались бесконечными. Повороты сливались в один мрачный тоннель, стены дрожали от отдалённых взрывов, но она не обращала внимания .Она не бежала — она почти падала вперёд, но продолжала двигаться. Дыхание вырывалось хрипло, прерывисто, в груди жгло, но она не останавливалась. Всё, что имело значение, — это клевер и лимон, пробивающиеся сквозь гарь и смерть. Они говорили ей: он там. Он ждёт. Он нуждается в тебе.
Запах привёл её в большой зал, который теперь служил лазаретом. Массивные двери были распахнуты. В помещении царила тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами. У дальней стены, на полу, лежало неподвижное тело. Рядом стоял Джордж. Его лицо было бледным, глаза — пустыми, лишёнными всякого выражения. Он смотрел на тело брата, но, казалось, не видел его.
Рядом с ним стояли все: Молли склонилась над сыном, беззвучно шевеля губами, будто шептала молитву. Артур стоял рядом, положив руку на плечо жены. Перси и Билл стояли по бокам, их лица были искажены горем. Флёр стояла чуть поодаль, закрыв лицо руками. Гарри и Гермиона стояли чуть в стороне, их лица были искажены болью. Рон застыл, сжимая палочку, его плечи содрогались. Джинни прижалась к плечу Гарри, но даже так её плечи продолжали вздрагивать от беззвучных рыданий.
Райнелия почувствовала, как внутри всё обрывается. «Если бы я только уснула… Если бы позволила себе увидеть видение…». Мысли метались, как загнанные звери. Она обвиняла себя — за бессонницу, за страх перед видениями, за то, что не смогла защитить того, кто был ей так дорог.
Джордж обернулся, увидел её и сделал шаг навстречу. В его глазах не было ничего — ни гнева, ни отчаяния, ни надежды. Только абсолютная, всепоглощающая пустота. Райнелия никогда не видела глаза своего любимого мужчины такими — потухшими, лишёнными света, в которых раньше всегда плясали смешинки. Душа её взвыла от боли — такой острой, что, казалось, она физически рвёт её изнутри. Бешенство накатило горячей волной: злость на мир, который отнимает самых светлых, на судьбу, которая так жестока, на себя — за беспомощность. Несправедливость обожгла так сильно, что в груди заклокотало рычание, готовое вырваться наружу.
Она схватила Джорджа за руку, пальцы впились в его кожу. Её трясло — не от холода, а от ярости и горя, которые разрывали на части. Она хотела сказать что‑то, утешить, но слова застряли в горле. Вместо этого она просто сжала его руку крепче — так, будто от этого зависела их жизнь.
Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь всхлипами Джинни и тихими молитвами Молли. Гарри опустил голову, Гермиона закрыла лицо руками. Рон стоял, глядя на брата, и впервые в жизни Райнелия увидела в его глазах такую глубокую, безысходную печаль.
Где‑то за стенами замка всё ещё гремели отголоски битвы, но здесь, в лазарете, время остановилось. Остановилось на моменте, когда Фред перестал дышать. Остановилось навсегда.
Джордж посмотрел на Райнелию — в её глазах он увидел такую злобу и ненависть, каких никогда прежде не замечал. Она на мгновение задержала взгляд на нём, будто пытаясь запомнить, а потом резко развернулась и бросилась прочь из лазарета.
— Райнелия! — крикнул Джордж, но она уже исчезла в гуле битвы.
Она бежала, ведомая запахом — едким, горьким ароматом гари и пороха, который теперь навсегда ассоциировался у неё с потерей. Этот след вёл её через разрушенные коридоры, мимо сражающихся волшебников, сквозь вспышки заклинаний и крики боли. Запах становился всё отчётливее, пока она не увидела его: высокий Пожиратель смерти в чёрной мантии, с маской, наполовину сорванной с лица. Он только что выпустил заклинание в сторону группы учеников. Райнелия вышла из‑за колонны. Её палочка дрожала в руке, но голос прозвучал громко и чётко:
— Ты убил Фреда Уизли.
Пожиратель обернулся, усмехнувшись сказал:
— А, маленькая волшебница Арден, — протянул он. — Да, я убил этого рыжего мальчишку. И знаешь что? Это было приятно. Так же приятно, как когда мы разделались с твоими родителями. Помнишь тот день? Я был там. Видел, как подыхал твой папаша.
Мир вокруг Райнелии потемнел. Кровь застучала в висках, в груди поднялась волна такой ярости, что перехватило дыхание. Она вспомнила тот день…
— Ты отнял его у нас! — выкрикнула она, и голос её сорвался на крик. — Фред заставлял всех улыбаться, он был светом, а ты... — Райнелия замолчала.
Пожиратель рассмеялся — хрипло, издевательски:
— И что ты сделаешь, девочка? Закричишь на меня? Поплачешь?
— Я буду смеяться на твоей могиле, — прошептала Райнелия. Слова прозвучали тихо, но отчётливо, с такой ненавистью, что даже Пожиратель на мгновение замер. — Так же громко, как смеялся Фред. А ты? Ты станешь просто пылью.
Она подняла палочку. Руки дрожали, ноги подкашивались от усталости, но внутри бушевала такая ярость, что она почти не чувствовала собственного изнеможения. Всё, что осталось — боль, горе и желание отомстить за того, кто больше никогда не улыбнётся.
— Авада Кедавра!
Зелёная вспышка — и Пожиратель упал.
В тот же миг вокруг воцарилась мёртвая тишина. Заклинание повисло в воздухе, словно осязаемая тьма. Кто‑то отшатнулся, кто‑то ахнул.
— Она использовала непростительное! — раздался испуганный шёпот.
— Райнелия Арден применила Аваду...!
Люди замерли, не веря своим глазам. Некоторые отступили на шаг, будто боялись оказаться рядом с той, кто переступил черту. Другие смотрели с ужасом — не на тело Пожирателя, а на неё, на девушку с бледным лицом и горящими глазами.
— Она убила его… — прошептал кто‑то.
— Но он убил Фреда…
— Это меняет всё!
— Теперь её отправят в Азкабан…
Кто‑то смотрел на неё с осуждением, кто‑то — с пониманием, но все теперь видели в ней не просто ученицу Хогвартса, а ту, кто решился на крайнюю меру. К ней подошёл аврор — седой, с усталыми глазами, но твёрдой походкой. Он положил руку на плечо Райнелии, мягко, но настойчиво.
— Довольно, — тихо сказал он. — Пойдём. Тебе нельзя здесь оставаться. Райнелия опустила палочку. Силы покинули её — ноги подкосились, и если бы не рука аврора, она бы упала. Она шла, словно во сне, всё ещё сжимая палочку в руке. В голове билась одна мысль: «Я сделала это. Я отомстила.» Но облегчения не было. Только пустота.
Аврор повёл её прочь от тела, от взглядов, от споров. Райнелия шла, не видя ничего вокруг. Где‑то далеко, будто сквозь толщу воды, доносились звуки битвы, но для неё всё стихло. Осталась только тишина — тяжёлая, давящая, заполненная воспоминаниями о смехе Фреда, о глазах Джорджа, о словах Пожирателя. Она закрыла глаза, но перед ними всё равно стояло лицо Фреда. И тогда она поняла: месть не вернёт его. Ничто не вернёт. Но она всё равно будет жить. Ради Джорджа. Ради Фреда. Ради всех, кого потеряла.

Тишина накрыла Хогвартс, тяжёлая и непривычная после часов непрерывного боя. Где‑то заплакал ребёнок, кто‑то выкрикнул имя друга. А потом донёсся голос — радостный, потрясённый:

— Он побеждён! Волан-де-Морт пал!

Люди начали выходить из укрытий. Макгонагалл, с лицом, покрытым копотью, но с прямой спиной, отдавала распоряжения. Ученики обнимались, плакали, искали родных и друзей. Крики радости прокатились по замку, но для Райнелии и Джорджа они звучали приглушенно, словно издалека. Победа пришла, но какой ценой?
К ним подошла Мирабелла, глаза красные от слёз, но в них светилась надежда:
— Они победили, — прошептала она, опускаясь рядом с Джорджем. — Гарри победил. Война окончена.
Джордж поднял глаза, в них всё ещё стояла боль, но теперь к ней примешалось что‑то ещё — облегчение.
— Значит, он погиб не зря, — тихо сказал он. — Фред… он помог приблизить этот день.
— Да, — подтвердила Мирабелла. — И мы сделаем так, чтобы его жертва не была забыта.
Райнелия сидела возле тела Фреда. Не произнеся ни слова, она просто смотрела на лицо мальчика, который однажды пролил на неё тыквенный сок.

На рассвете Хогвартс начал приходить в себя. Первые лучи солнца осветили разрушенные стены, разбросанные камни, следы заклинаний на полу. Но вместе с тем они осветили и людей — тех, кто выжил. Битва закончилась. Замок стоял в руинах, но победа была одержана — Волан-де-Морт пал. Люди плакали от облегчения. Но для Райнелии радость была отравлена горечью потерь.
Она стояла во дворе замка, глядя на первые лучи рассвета, когда к ней подошла Макгонагалл. Профессор выглядела измученной, её обычно строгие черты смягчились от усталости и скорби.
— Райнелия, — тихо сказала она, подходя ближе. — Мне очень жаль… Но ты должна знать. Северус Снегг… его тело нашли в Визжащей хижине. И, кажется, ты была единственным близким ему человеком.
Мир снова пошатнулся. Сначала Фред, теперь Снегг… Человек, который когда‑то казался ей холодным и жестоким, но который поверил в неё, поддерживал, учил находить баланс между силой и разумом.
— Он… он умер? — прошептала Райнелия.
— Да, — кивнула Макгонагалл. — Погиб как герой. Защищая Хогвартс.
Слезы покатились по её щекам. Она вспомнила их разговоры, его сдержанные похвалы. Теперь его не было. Рядом остановилась Мирабелла, положила руку ей на плечо:
—Он знал, на что идёт, — тихо сказала она. — И он выбрал этот путь, потому что верил в будущее, за которое мы все сражались.
Райнелия сжала кулаки, пытаясь унять дрожь.


Ученики и преподаватели собрались в Большом зале — не для праздника, а для поминовения. Макгонагалл произнесла речь о тех, кто отдал жизни за Хогвартс и за свободу магического мира. Имена звучали одно за другим, и каждое вызывало шёпот скорби и благодарности. Когда назвали имя Фреда Уизли, Райнелия опустила голову, чувствуя, как внутри что‑то сжимается. Затем прозвучало имя Северуса Снегга, и она сглотнула комок в горле.

Позже, когда церемония закончилась, она вышла во двор. Воздух был свежим, пахло дождём и влажной землёй. Где‑то вдали пели птицы — первые признаки возвращения жизни.
К ней подошёл Джордж.
— Что теперь? — тихо спросил он.
Райнелия посмотрела на него, затем обвела взглядом замок, людей вокруг — тех, кто выжил, кто потерял друзей, но не сдался.
— Теперь мы будем жить, — сказала она твёрдо. — За Фреда. За Снегга. За всех, кого потеряли. И сделаем так, чтобы их память жила в каждом нашем дне. В каждом смехе, в каждой шутке, в каждом заклинании, которое мы произнесём.

Небо над Хогвартсом окончательно прояснилось. Война закончилась. Но для тех, кто потерял близких, началась другая битва — битва за то, чтобы научиться жить с пустотой в сердце, с воспоминаниями, с болью. И с надеждой на то, что будущее, которое они построят, будет стоить всех жертв.